Текст книги "Как стать леди"

Глава 17

Спустя несколько минут раздался стук в дверь; Эстер буркнула: «Войдите!», и в будуар робко заглянула Джейн Капп. У горничной возникла срочная необходимость спросить что-то у госпожи.

– Ее светлости здесь нет. Она ушла.

Джейн непроизвольно шагнула вперед. Ее лицо сравнялось по цвету с белоснежным фартуком.

– Как ушла? – ахнула она. – Куда?

Эстер резко повернулась к ней.

– К озеру. Почему ты так странно смотришь?

Джейн не ответила на вопрос. Она стремительно выскочила из комнаты – в нарушение правил этикета, установленных для горничных.

Девушка кратчайшим путем пронеслась через комнаты к задней двери, выходящей в сад, и, стрелой вылетев из дома, устремилась напрямик к липовой аллее.

– Она не должна прийти к мосту раньше меня, – выдыхала Джейн. – Не должна. Не должна. Я не позволю ей. Только бы сил хватило добежать!

Она не могла прогнать из головы образ Амиры с опущенными глазами, когда в столовой обсуждали бездонный пруд, и ее злобный, хитрый и удовлетворенный взгляд. А еще вспомнила о белой фигуре, выросшей словно из-под земли.

Протяженность липовой аллеи составляла примерно милю; Джейн уже различала впереди леди Уолдерхерст, которая медленно брела меж деревьев, держа в руках маленькую корзинку с шитьем. Она уже приближалась к мосту.

– Миледи! Миледи! – сипло выдохнула Джейн, не в силах кричать на бегу. – Остановитесь, миледи! Пожалуйста!

Эмили повернулась на голос. Еще никогда в жизни она не испытывала такого изумления! Ее горничная, ее воспитанная Джейн Капп, которая с первого дня службы не решалась лишний раз вдохнуть, чтобы не нарушить приличия, догоняла ее с перекошенным лицом.

Эмили как раз протянула руку к перилам и занесла ногу, чтобы шагнуть на мост. Теперь она в тревоге попятилась назад и замерла, глядя перед собой. Какой странный сегодня выдался день! Ей стало трудно дышать, по телу прошла дрожь.

Через несколько секунд Джейн уже стояла рядом, придерживая юбки. Девушка так запыхалась, что едва могла говорить.

– Миледи, – прохрипела она, – не становитесь туда… не надо… пока мы не убедимся…

– Да в чем убедимся?

Джейн сообразила, насколько безумной она выглядит и насколько абсурдна вся сцена, и дала волю эмоциям. У нее подкосились колени – отчасти от физического изнеможения, отчасти от охватившего ее страха.

– Мост! – выпалила она. – Мне все равно, что случится со мной, главное, чтобы вам не было вреда. Здесь такое затевается… чтобы выглядело… как несчастный случай. Если обрушится часть моста, все объяснят несчастным случаем. Пруд в этом месте бездонный. Они говорили, а она сидела и слушала. И я видела ее здесь вчера вечером.

– Кто она? Кого ее? – Эмили казалось, ей снится очередной кошмар.

– Амира! – простонала бедная Джейн. – Разве белые могут тягаться с темнокожими? О, миледи! Думайте обо мне, что хотите, но я уверена: если ей только представится возможность, она доведет вас до смерти.

Леди Уолдерхерст сглотнула и без предупреждения опустилась на корни сухого дерева, едва не выронив из рук корзинку с шитьем. По ее щекам разлилась бледность.

– Джейн! – воскликнула она с горечью и недоумением. – Я ничего не поняла. Как можно… как можно желать мне зла?

По своей наивности Эмили полагала, что если она добра к людям, то и они отвечают тем же.

Однако впервые за все время она действительно испугалась – потому и застыла, сжимая в дрожащей руке корзину с шитьем и почти не видя ее от подступивших слез.

– Приведи сюда кого-нибудь из мужчин, – проговорила Эмили спустя несколько секунд. – Скажи, что я не вполне уверена в надежности моста.

Пока горничная разыскивала мужчину, госпожа оставалась на месте. В незамутненном сознании начали пробуждаться странные мысли, которые казались ей самой чудовищными и жуткими. Может, все дело в том, что послушной и недалекой Джейн индианка действует на нервы и девушка в последнее время вбила себе в голову, что Амира за ней следит? Эстер упоминала, что слуги-аборигены часто шокируют людей умением подкрадываться бесшумно и незаметно. Вот Джейн и нафантазировала невесть что.

Слепо глядя в мшистую почву, Эмили думала, думала и думала.

– Я не знаю, что делать. Наверное… если так… то я не знаю, что делать…

Ее вернули к реальности тяжелая поступь младшего садовника и более легкие шаги Джейн. Эмили подняла глаза и посмотрела на приближающуюся пару.

– Мост старый и ветхий, – сказала Эмили садовнику, высокому молодому парню с грубоватым лицом. У него были широкие плечи и большие руки. – Мне вдруг пришло в голову, что ступать на него рискованно. Проверьте как следует, на всякий случай.

Молодой человек почесал лоб и принялся осматривать опоры. Джейн наблюдала за ним, затаив дыхание. Наконец парень выпрямился.

– С этой стороны все в порядке, миледи. Я сейчас возьму лодку и взгляну на опоры со стороны острова.

Он топнул ногой по крайнему бревну. Оно не шелохнулось.

– Перила тоже проверьте, – добавила леди Уолдерхерст. – Я обычно опираюсь на них, когда наблюдаю закат солнца…

Она запнулась, внезапно вспомнив, что действие уже вошло у нее в привычку, и она часто говорила об этом с Осборнами. Если смотреть через просвет в сплошном массиве деревьев с определенной точки посреди моста, закат выглядел еще более живописным. Эмили опиралась на перила с правой стороны, когда любовалась вечерним небом.

Рослый парень взялся за перила с левой стороны и подергал их.

– Достаточно прочные, – сказал он Джейн.

– А теперь с другой стороны, – попросила девушка.

Садовник выполнил просьбу… Перила обломились у него в руке. С парня мгновенно сошел загар.

– Боже милостивый! – ахнул он, тупо глядя на леди Уолдерхерст. У Джейн сердце ушло в пятки. Она не отваживалась взглянуть на свою госпожу, а когда все же набралась смелости, обнаружила, что та белее полотна. Джейн тут же бросилась к ней.

– Спасибо тебе, милая, – еле слышно проговорила Эмили. – Сегодня приятный вечер; я собиралась постоять и посмотреть на небо. Я упала бы в воду, а здесь, как говорят, нет дна. Если бы не ты, меня бы больше никто и никогда не увидел.

Она поймала руку Джейн и крепко пожала, не отрывая взгляда от липовой аллеи, где в эти часы никто не бывал. Слишком уединенное место!

Садовник ушел, так и не вернув себе до конца прежний румянец. Леди Уолдерхерст встала с поросшего мхом ствола.

– Пока лучше не говори со мной, Джейн, – попросила она и направилась домой, на почтительном расстоянии сопровождаемая горничной; а дома сразу легла в постель.

Нет никаких доказательств, что все подстроено. Случайность, обычная случайность! Эмили помертвела от ужаса. Не исключено, что это все же случайность. На мост долгое время никто не ступал, а конструкция с самого начала была не прочной; к тому же мост построили давно, и, как припоминала Эмили, Уолдерхерст однажды сказал, что его следовало бы проверить и укрепить, прежде чем пользоваться. В последнее время она часто опиралась на перила; как-то вечером еще подумала, что они выглядят не такими крепкими, как всегда. Что говорить и кого обвинять, если ветхое дерево просто не выдержало?

А ведь такой же кусок ветхого дерева откололся от балюстрады и скатился вниз по лестнице; по счастью, Джейн обнаружила его прежде, чем Эмили спустилась к ужину. Но как она будет выглядеть перед своим мужем, или перед леди Марией, или перед любым другим приличным человеком, если заявит, будто в благородном английском поместье некий английский джентльмен – хотя бы и возможный наследник титула, ныне лишившийся шанса, – разработал хитрый план убийства, способный украсить сюжет любой мелодрамы?

Эмили уронила голову на руки, представив выражение лица лорда Уолдерхерста и ехидную улыбку леди Марии.

– Она решит, что я истерична, – проговорила Эмили сквозь слезы. – А он сочтет, что я вульгарна и глупа – привередливая жена, которая своими дурацкими фантазиями выставляет мужа на посмешище. Капитан Осборн – наш родственник! А я обвиняю его в преступлении!.. Однако ведь я могла бы лежать в бездонном пруду. В бездонном пруду, и никто бы не знал…

Если бы все случившееся не казалось невозможным, если бы Эмили сама была уверена, то она не ощущала бы себя сбитой с толку и беспомощной.

Служанка Эстер так любила свою госпожу, что могла возненавидеть ее соперницу. Аборигенки вполне способны на то, чтобы тайно проворачивать грязные трюки; их извращенному уму может показаться, что подобные деяния служат достойной цели. Капитан Осборн мог ничего не знать.

При этой мысли Эмили облегченно вздохнула. Он мог ничего не знать; слишком безрассудно, слишком опасно, слишком безнравственно.

И все-таки. Допустим, она скатилась по лестнице вниз головой, допустим, падение ее убило – тогда ее оплакали бы как жертву фатального несчастного случая! Если бы она облокотилась на перила и упала в черную бездну, кого обвинять?.. Лоб Эмили покрылся испариной, и она промокнула его платком. Положение безвыходное.

– Осборны могут быть так же невиновны, как и я. И в то же время они могут быть убийцами. Я не могу ничего доказать. Я не могу ничего доказать. О, вернись же домой!

Эмили сохранила лишь одну ясную мысль. Она должна уберечь себя – да, она должна уберечь себя! Перед лицом страданий она созналась себе в том, в чем до сих пор еще не сознавалась; теперь она облекла мысль в слова, однако даже после того, как произнесла их вслух, все равно не поняла, что слова содержат признание.

– Если я вдруг умру, – произнесла Эмили с берущим за душу пафосом, – он будет переживать!

И несколько мгновений спустя добавила:

– Неважно, что случится со мной, насколько вульгарной или глупой я покажусь, но я должна уберечь себя – уберечь до его возвращения. Я напишу ему и попрошу, чтобы он постарался быстрее вернуться.

Приняв решение, Эмили написала письмо. Именно это письмо увидел Осборн среди прочей ожидавшей отправки корреспонденции и придержал, чтобы изучить.

Глава 18

Эстер сидела у открытого окна в своем будуаре. Восковые свечи были погашены. Во время ужина она слушала, как муж озабоченно расспрашивал всех о прогнивших перилах, видела его взволнованное лицо и бледное лицо Эмили. Сама она не обронила почти ни слова и была рада, когда наконец смогла с извинениями удалиться.

Ночь доносила из сада ароматы цветов; Эстер сидела в темноте и размышляла об убийцах, о которых слышала ранее. Некоторые из них были вполне приличными людьми, и все пережили определенный период, когда постепенно превратились из приличных людей в тех, в чьи мозги проникла идея, которую они прежде сочли бы невозможной для себя и которую отвергли бы не раздумывая. Наверняка изменения происходили медленно. Сперва идея казалась безумной и нелепой – в некотором роде злой шуткой. Злая шутка проигрывалась в уме снова и снова, пока однажды ей не позволили там закрепиться; над ней больше не смеялись – напротив, ее начинали обдумывать. Так порой случается, поскольку люди всегда чего-то хотят, зачастую очень сильно, а порой даже теряют рассудок, если вынуждены жить, не получив желаемого или, наоборот, не устранив препятствие. Мужчина, который ненавидит женщину и не может от нее отделаться, начинает ненавидеть ее лицо, глаза, волосы, звук голоса и звук шагов, теряет рассудок от ее присутствия; и тогда мысль, что он никогда не будет свободен от всего этого, постепенно доводит вполне адекватного человека до точки, когда нож, или выстрел, или удар тяжелым предметом представляется не только возможным, но и неизбежным. Люди, с которыми жестоко обращались, которые столкнулись лицом к лицу с нищетой и лишениями, в какой-то момент решают взять силой то, что судьба не предоставляет им добровольно.

Неделями Эстер испытывала напряжение столь интенсивное, что ее чувства отвыкли от того, что считается нормальным.

Она знала слишком много – и все равно ни в чем не была уверена.

Теперь и они с Алеком напоминали людей, которые начали со злой шутки. Невозможно было не думать, чем они могут завладеть и чего могут навсегда лишиться. Если бы сегодня не проверили состояние перил, то большая глупая Эмили Уолдерхерст сейчас мирно покоилась бы среди водорослей!

– Все мы смертны, – пробормотала Эстер. – Смерть – дело нескольких минут. Говорят, это не так уж и больно.

Ее губы задрожали. Она обхватила руками колени.

– Наверное, так и думают убийцы, – рассердилась Эстер на себя. – Нет, я пока что не такая дрянь. Потому что я так не думаю.

Ей начали мерещиться странные вещи. Чаще всего в своих видениях она представляла, как Эмили лежит на дне среди водорослей. Каштановые волосы растрепались и опутали бледное лицо. Ее глаза открыты? А детская улыбка, так странно выглядевшая на лице взрослой женщины? Наверное, она застыла на губах, словно желая предъявить обвинения миру живых, с немым укором вопрошая: «Что я вам сделала, за что вы меня утопили?» Эстер не сомневалась, что беззащитное, неподвижное лицо примет именно такое выражение.

Как Эмили была счастлива! Ходила с сияющими глазами, сама того не осознавая. Бедняжка! Разве она не имела права на счастье? Всегда старалась угодить другим людям, помогала им. Ее доброта порой граничила с глупостью. Эстер вспомнила день, когда Эмили привезла из Лондона в Кеннел-Фарм детские вещички. Тогда, несмотря на извращенное чувство обиды, она в конце концов бросилась целовать Эмили со слезами раскаяния. Эстер снова услышала, будто в полубреду, как Эмили произносит, сухо и прозаично: «Не благодарите меня. Не стоит. Давайте порадуемся вместе».

Сейчас она могла покоиться на дне пруда, среди длинных густых водорослей. И хотя произошедшее выглядело бы как несчастный случай, на самом деле все было бы не так. Эстер ничуть не сомневалась. Оказавшись лицом к лицу с этим непреложным фактом, она не могла унять дрожь.

Эстер ощутила нехватку воздуха и вышла в ночь. Молодая женщина была не настолько сильна, чтобы честно себе признаться: она стала частью заговора, в который не собиралась впутываться. Нет! Конечно, она переживала и моменты отчаяния, и вспышки гнева, однако не планировала совершать мерзких поступков. Она почти надеялась, что может вдруг случиться несчастье, и почти допускала, что предотвратить трагедию не в ее силах. Почти. И только. Однако вокруг начали твориться нехорошие дела.

Эстер прошла по тропинке и села на скамейку под деревом. Безмолвие ночи вселяло ужас – особенно когда раздавался крик совы или какая-нибудь сонная птица копошилась в гнезде.

Она просидела под деревом около часа, в полной темноте и уединении, скрытая под густой сенью свисающих ветвей.

Позже Эстер уверяла себя, будто некие сверхъестественные силы, в которые она верила, заставили ее выйти из дому и сесть в определенном месте – поскольку именно там планировалось черное дело, и ей суждено было воспрепятствовать злу.

Наконец Эстер встала, стараясь дышать не так громко, прокралась в свою комнату и нетвердой рукой зажгла свечу. Мерцающее пламя осветило ее перекошенное от ужаса смуглое лицо. Потому что, сидя под деревом, Эстер в какой-то момент услышала вблизи шепот и заметила, как что-то белое мелькнуло во тьме; и она намеренно решила остаться и подслушать.

Для Эмили Уолдерхерст – что совершенно естественно, учитывая ее характер, – не могло быть большего утешения, чем видеть, что и у другого человека на душе сияет солнце.

Когда на следующий день Эстер вышла к завтраку, от ее вчерашней хандры не осталось и следа; молодая женщина просто излучала радушие. Покончив с завтраком, они вдвоем с Эмили направились в сад.

Эстер никогда не проявляла такого интереса ко всему, что ее окружало, как в то утро. Эмили впервые угадала в ней желание поговорить по душам, задать вопросы почти интимного характера. Они беседовали долго и весьма откровенно. Как мило со стороны Эстер, думала Эмили, беспокоиться о ее здоровье и настроении, интересоваться деталями повседневной жизни, даже столь простыми, как приготовление и сервировка еды, словно каждая мелочь имела большое значение. Эмили даже решила, что раньше была слишком пристрастной и заблуждалась, думая, что Эстер нет никакого дела до отсутствия Уолдерхерста и сроков его возвращения. Эстер замечала все вокруг и принимала близко к сердцу; она полагала, что маркизу следует вернуться немедленно.

– Пошлите за ним, – вдруг выпалила она. – Пошлите за ним как можно скорее.

Отчаянная решимость на ее исхудавшем смуглом лице тронула Эмили.

– Как мило с вашей стороны переживать за меня, – сказала она. – Не знала, что вы считаете это важным.

– Он должен приехать, – настаивала Эстер. – Пошлите за ним.

– Вчера я написала письмо, – сообщила леди Уолдерхерст. – Я начинаю тревожиться.

– Я тоже тревожусь, – повторила за ней Эстер. – Очень сильно.

Во время пребывания Осборнов в Полстри обе женщины, конечно, много времени проводили вместе, однако в последующие два дня почти совсем не разлучались. Эмили несказанно обрадовалась и почувствовала облегчение от того, что Эстер проявила себя как отличная собеседница, и даже не обратила внимания на еще два обстоятельства. Первым обстоятельством было то, что миссис Осборн выпускала Эмили из виду лишь тогда, когда она находилась под присмотром Джейн Капп.

– Признаюсь чистосердечно, – сказала молодая женщина, – что чувствую за вас ответственность. Просто не хотелось говорить об этом раньше.

– Вы чувствуете ответственность за меня? – удивилась Эмили.

– Да, именно, – отчеканила Эстер. – Уолдерхерст должен быть здесь. Я не гожусь на роль человека, способного о вас позаботиться.

– Это я должна взять на себя заботу о вас, – мягко возразила Эмили. – Я старше и сильнее. И вы не настолько здоровы, как я.

Эстер ударилась в слезы, чем немало напугала собеседницу.

– Тогда сделайте то, о чем я вас прошу. Не ходите никуда одна. Берите с собой Джейн Капп. Вы уже два раза едва не стали жертвой несчастного случая. И пусть Джейн спит в гардеробной.

По телу Эмили прокатился озноб. Ее охватило то же самое ощущение ненормальности происходящего, как ранее на липовой аллее, когда она с изумлением повернулась к Джейн – будто вокруг смыкалось кольцо.

– Я так и поступлю, – кивнула она.

Однако еще до того, как завершился следующий день, все тайное стало явным – открылась жестокая, безжалостная правда о событиях, которые ранее казались невозможными. Уют украшенного цветами будуара и безмятежность раскинувшегося за окном сада сделали все происшедшее даже еще более нереальным.

На второй день Эмили начала замечать нечто новое: Эстер присматривает за ней, Эстер все время начеку. И когда Эмили это поняла, ощущение ненормальности происходящего усилилось, а вместе с ним пришел и страх. Казалось, чьи-то невидимые руки возводят вокруг стену.

Тот вечер запомнился ослепительно красивым закатом. Две женщины провели вторую половину дня вместе, читали и беседовали. Говорила в основном Эстер. Она знала много историй об Индии – живых, необычных, интересных историй, которые возбуждали саму рассказчицу.

Когда лучи заходящего солнца приняли самый насыщенный золотой оттенок, принесли на подносе чай. Эстер перед тем ненадолго покинула комнату. Вошел лакей с подносом, держа его с несоразмерно торжественным видом; порой мужская прислуга способна небольшой ритуал обставить как важную церемонию. В последнее время чай часто сервировали в будуаре Эстер. Однако на этой неделе леди Уолдерхерст решила заменить свой чай молоком по совету миссис Капп, которая намекнула, что чай «возбуждает нервы».

Сперва она наполнила чашку для Эстер, зная, что та с минуты на минуту вернется. Затем поставила напиток на стол и принялась ждать. Послышались шаги. Когда молодая женщина вошла в комнату, Эмили как раз поднесла к губам свою чашку.

Позже она не могла объяснить себе, что произошло в следующую секунду. Потому что Эстер метнулась к ней и выбила чашку с молоком из рук. Чашка покатилась по полу, расплескивая содержимое.

– Вы отпили хоть каплю? – выкрикнула Эстер.

– Нет, – ответила Эмили, – не успела.

Эстер рухнула на стул и наклонилась вперед, закрыв лицо ладонями.

Лицо леди Уолдерхерст постепенно сравнялось по цвету с молоком.

– Подождите… – Эстер пыталась отдышаться. – Подождите, сейчас я успокоюсь и все вам расскажу. Теперь я расскажу все.

– Да, – еле слышно промолвила Эмили.

Через пять минут миссис Осборн опустила руки и положила их на колени, плотно сомкнув ладони. Потом заговорила – понизив голос, чтобы никто не мог подслушать.

– Известно ли вам, что вы олицетворяете для нас – меня и моего супруга?

Эмили покачала головой. Жест отрицания дался ей легче, чем слова. Она совсем обессилела.

– Так я и думала. Похоже, вы совсем ничего не понимаете. Возможно, по своей наивности, а возможно, по глупости. Вы олицетворяете для нас то, что дает нам право вас ненавидеть, причем больше, чем кого-либо другого из живущих на свете.

– Вы меня ненавидите? – спросила Эмили, пытаясь осознать парадоксальность ситуации и в то же время с трудом понимая, зачем вообще задала этот вопрос.

– Порой ненавижу. А когда не чувствую ненависти, сама тому удивляюсь. – Эстер помолчала секунду, глядя на ковер; затем вновь подняла глаза и продолжила чуть смущенно, растягивая слова: – Да, я не всегда чувствую ненависть, и, полагаю, это оттого, что мы обе – женщины, причем в определенной ситуации. Раньше все было по-другому.

Взгляд Эмили снова напомнил «взгляд симпатичного животного в зоопарке», как однажды выразился Уолдерхерст. По ее щекам скатились две непритворные слезинки.

– Так, значит, вы желали навредить мне? – запинаясь, спросила она. – И могли позволить другим навредить мне?

Эстер подалась вперед еще дальше, в ее расширенных глазах читалась неприкрытая истерика.

– Разве вы не видите? – выкрикнула Эстер. – Или вы слепы? Ведь из-за вас мой сын никогда не станет лордом Уолдерхерстом!

– Понимаю, – кивнула Эмили, – понимаю.

– Выслушайте меня! – процедила сквозь зубы миссис Осборн. – Здесь творятся вещи, которым мне не хватило мужества противостоять. Я думала, что смогу сопротивляться. Однако не смогла. И неважно, по какой причине. Я скажу вам правду. Искушение было слишком велико. Первоначально мы ничего не затевали и ничего не планировали. Но постепенно поддались соблазну. Видеть, как вы улыбаетесь, как радуетесь каждой мелочи и как обожаете этого напыщенного педанта Уолдерхерста… От подобного зрелища в голову приходят всякие страшные идеи. Если бы Уолдерхерст вернулся домой…

Эмилия накрыла ладонью лежавшее на столе письмо.

– Сегодня утром я получила известие от мужа. Его отправили на горную заставу из-за небольшой лихорадки. Он должен отлежаться. Теперь вы понимаете, что в ближайшее время он приехать не сможет.

Она дрожала, однако велела себе сохранять спокойствие.

– Что было в молоке?

– Отвар индийского корня, точно такой же, что Амира давала той девушке из деревни. Вчера ночью я сидела под деревом в темноте и подслушала разговор. Лишь немногие индийские женщины знают про зелье.

Несчастная леди Уолдерхерст до предела трагичным голосом произнесла:

– А значит, могло бы случиться ужасное.

Миссис Осборн встала и подошла ближе к ней.

– Если бы вы решились сесть верхом на Фаустину, с вами произошел бы несчастный случай. Возможно, вы остались бы в живых, а возможно, нет. Так или иначе, несчастный случай. Если бы вы спустились по лестнице, прежде чем Джейн Капп заметила обломок балюстрады, вы могли бы погибнуть – и опять же в результате несчастного случая. Если бы вы облокотились на перила моста, вы бы утонули. И снова никого бы не обвинили.

Эмили приоткрыла рот, жадно ловя воздух.

– Несчастный случай, ничего не доказать, – продолжила Эстер Осборн. – Я жила среди местных, я знаю. Допустим, Амира меня ненавидит и я не могу от нее избавиться. Значит, я непременно умру, и для всех моя смерть будет выглядеть совершенно естественной.

Она наклонилась, подняла с пола пустую чашку и поставила на поднос.

– Хорошо, что чашка не разбилась. Амира решит, что вы выпили молоко и оно не подействовало. А значит, вам невозможно навредить. Вам всегда удается спастись. Амира перепугается. – Эстер вдруг расплакалась, как ребенок. – А меня теперь ничто не спасет. Мне придется возвращаться. Возвращаться в Индию!

– Нет, нет! – выкрикнула Эмили.

Молодая женщина вытерла слезы тыльной стороной кулака.

– В самом начале, когда я возненавидела вас, – в ее словах зазвучали горечь и обида, – я подумала: будь что будет. Я наблюдала – и до поры до времени выдерживала. Однако ноша оказалась слишком тяжела. Я сломалась в ту ночь, когда ощутила у себя под сердцем новую жизнь.

Эмили приподнялась и встала перед Эстер. Наверное, она сейчас выглядела так, как в тот незабываемый вечер на вересковом поле, когда стояла перед маркизом Уолдерхерстом. Она была почти спокойна и уверена в себе.

– Что я должна делать? – спросила Эмили так, будто советовалась с подругой. – Мне страшно. Подскажите.

Маленькая миссис Осборн смотрела на нее молча. Она поймала себя на том, что наблюдает, как гордо держит эта женщина свою глупую голову и какой изящной голова смотрится на ее плечах. По нынешним меркам в Королевской академии художеств Эмили сравнили бы с Венерой Милосской! Разумеется, подобные фантазии были сейчас не ко времени, однако Эстер замерла в невольном восхищении.

– Уезжайте, – наконец ответила она. – Конечно, все происходящее напоминает театр, но я знаю, о чем говорю. Объявите, что вам потребовалось отправиться за границу. Сохраняйте спокойствие и будьте деловитой. Скройтесь где-нибудь и потребуйте, чтобы ваш супруг возвращался, как только будет в состоянии перенести дорогу.

Эмили Уолдерхерст провела рукой по лбу.

– Театр? Пожалуй. И я должна играть роль в спектакле… – недоуменно проговорила она. – Как-то неприлично.

Эстер расхохоталась.

– Ну вы и придумаете! Неприлично! – с надрывом выкрикнула она. И тут дверь открылась, и вошел Алек Осборн.

– Неприлично? Вы о чем? – переспросил он.

– Я кое-что рассказываю Эмили, – ответила Эстер и делано рассмеялась. – А ты еще слишком молодой, чтобы слушать такие вещи. Твоя задача – вести себя прилично.

Алек ухмыльнулся, затем взглянул на ковер и слегка помрачнел.

– Вы что-то пролили?

– Это я виновата, – сказала Эстер. – Опрокинула чашку чая, наполовину разбавленного молоком. Теперь на ковре останется пятно. Неприлично, но что поделать!

В детстве она вращалась среди слуг-аборигенов и быстро научилась обманывать; вот и теперь солгала без малейших усилий.