Текст книги "Как стать леди"

Глава 23

Лорд Уолдерхерст прибыл в Лондон тоскливым промозглым днем. Карета свернула на Беркли-сквер; бледный и исхудавший пассажир ежился в углу, кутаясь в дорожный плед. Жаль, что Лондон не повернулся к нему своей праздничной стороной!.. Зато сам он был охвачен лихорадочным нетерпением. Ничего подобного Уолдерхерст не испытывал в течение всей своей предыдущей жизни. Дорога домой выдалась долгой, и он места себе не находил. Тянуло увидеть жену. Маркиз представлял, как они сядут вместе обедать, и он будет любоваться ее улыбкой, ее счастливыми глазами! Эмили покраснеет от радости, как девочка, когда он признается, что скучал по ней. Любопытно будет разглядеть в жене изменения, которые чувствовались по письмам. Имея время и возможности, его очаровательная спутница жизни могла далеко продвинуться в своем развитии. Какой красавицей Эмили выглядела в тот день, когда ее представили при дворе! А высокий рост и осанка даже усиливали производимое впечатление. Именно та женщина, на которую можно положиться в любых начи-наниях.

Уолдерхерст вполне осознавал, что его чувство к жене стало теплее. Он даже ощутил легкое смущение – что совершенно естественно при его-то нелюбви ко всему сентиментальному. Он никогда не испытывал даже подобия нежных чувств к Одри, ветреной, пустой и легкомысленной женщине, и всегда понимал, что женитьбу на ней ему ловко навязали родственники с обеих сторон. Он ее не любил, она его тоже. Глупая была затея. А их ребенок не прожил на свете и часа. Зато Эмили ему нравилась с самого начала, и теперь, когда экипаж свернул на Беркли-сквер, у Уолдерхерста что-то екнуло в груди, там, где находится сердце. Как приятно вернуться домой! Эмили наверняка мастерски навела в доме порядок, придала комнатам праздничный вид. Она чисто по-женски обожает всякие милые штучки – яркое освещение, обилие цветов. Уолдерхерст уже рисовал в воображении, как он перешагнет порог, войдет в комнату и увидит свою жену, взрослую женщину с детским лицом…

А на Беркли-сквер кто-то болен, и, очевидно, болен серьезно. Вдоль одной стороны толстым слоем уложены тюки соломы – утрамбованной непросохшей соломы, которая приглушает грохот колес по мостовой.

Выйдя из экипажа, Уолдерхерст обнаружил, что тюки лежат перед его собственным домом. Очень много тюков. Двери распахнулись, едва экипаж подъехал ко входу. Переступив порог, маркиз взглянул на ближайшего к нему лакея. Парень выглядел как на похоронах; выражение его лица настолько не соответствовало настроению Уолдерхерста, что он остановился в замешательстве, однако не успел ничего сказать, так как его внимание переключилось на запах – густой тяжелый запах, наполнявший помещение.

– Пахнет, как в больнице, – пробормотал он с досадой. – Что все это значит?

Лакей, которому он адресовал вопрос, вместо ответа смущенно повернулся к своему начальнику, пожилому дворецкому.

О присутствии в доме смертельно больного или умирающего может свидетельствовать лишь один признак, более однозначный, чем тяжелый запах антисептика, этот до отвращения неприятный дух стерильности: а именно шепот и неестественно приглушенные голоса. Лорд Уолдерхерст похолодел и внутренне напрягся, когда выслушал ответ дворецкого и осознал, с какой интонацией тот говорил.

– Ее светлость, милорд… Ее светлость очень плоха. Доктора от нее не отходят.

– Ее светлость?

Лакей почтительно отступил назад. Дверь в гостиную приоткрылась; на пороге стояла леди Мария Бейн. Куда только исчезла мудрая и жизнерадостная пожилая дама? Она выглядела столетней старухой, почти развалиной. Словно отпустила пружины, которые удерживали ее от распада и обыкновенно давали жизненный импульс.

– Иди сюда! – поманила она Уолдерхерста.

Уолдерхерст, охваченный ужасом, вошел в комнату, и она закрыла дверь.

– Наверное, следовало бы преподнести тебе дурную весть осторожно, – дрожащим голосом проговорила леди Мария, – однако я не буду этого делать. Не стоит ожидать многого от женщины, которая пережила то, что я пережила за последние три дня. Она умирает; возможно, в данную минуту уже мертва.

Леди Мария опустилась на диван и начала вытирать нахлынувшие слезы. Морщинистые щеки были бледны, и на носовом платке остались пятна от румян, к чему старуха отнеслась с полным безразличием. Глядя на измученную женщину, Уолдерхерст закашлялся, не в состоянии произнести ни слова.

– Может быть, ты окажешь мне любезность, – наконец произнес он со странной церемонностью, – и пояснишь, кого имеешь в виду?

– Эмили Уолдерхерст. Вчера родился мальчик, и с того момента она начала угасать. Вероятно, долго не протянет.

– Долго не протянет? – Маркиз резко втянул в себя воздух, лицо приобрело свинцовый оттенок. – Эмили?

Чудовищное потрясение проникло в ту часть его существа, где под эгоизмом и чопорностью были погребены человеческие чувства. Он говорил и действительно думал в первую очередь об Эмили.

Леди Мария продолжала плакать, не стесняясь.

– Мне уже за семьдесят, и последние три дня наказали меня за все грехи, которые я совершила с рождения. Я тоже была в аду, Джеймс. Когда она приходила в себя, она думала только о тебе и твоем несчастном ребенке. Не могу представить, что это за женщина, которая до такой степени заботится о муже. Теперь она добилась того, о чем мечтала, – она умирает за тебя.

– Почему мне никто не сообщил? – спросил Уолдерхерст все так же церемонно.

– Потому что она сентиментальная дурочка. Боялась тебя расстроить. Эмили следовало затребовать тебя домой, а дома доводить до истерики, заставляя танцевать вокруг себя.

Никто другой не смог бы иронизировать над подобного рода поведением с бо́льшим ехидством, чем леди Мария, однако последние три дня довели ее практически до нервного срыва, и она совершенно растеряла свой сарказм.

– Эмили писала мне веселые письма…

– Она писала бы тебе веселые письма, даже сидя в котле с кипящим маслом, если хочешь знать мое мнение, – перебила его леди Мария. – С ней обходились чудовищно и пытались убить, а она боялась обвинить преступников из опасения вызвать твой гнев. Ты знаешь за собой эту отвратительную манеру, Джеймс, – если вобьешь себе в голову, что затронуто твое достоинство, сразу начинаешь злиться.

Лорд Уолдерхерст стоял, опустив руки по швам, сжимая и разжимая кулаки. Ему не хотелось верить, что лихорадка повредила мозг, однако неужели это происходит с ним на самом деле?

– Мария, дорогая, я не понял ни единого твоего слова, но я должен немедленно ее увидеть.

– И убить, если она еще дышит! Ты не тронешься с места. Слава богу, здесь доктор Уоррен.

Дверь открылась, и вошел доктор. Он только что держал в своей руке безжизненную руку умирающей женщины; ни один врач не мог после этого выйти к родственникам, не нацепив на лицо соответствующего выражения.

В доме, где лежит умирающий, все невольно понижают голос, независимо от того, насколько далеко находятся от комнаты больного. Леди Мария выкрикнула громким шепотом:

– Она еще жива?

– Да, – ответил Уоррен.

Уолдерхерст повернулся к доктору.

– Я могу ее видеть?

– Нет, лорд Уолдерхерст. Пока не время.

– Означает ли это, что последние минуты еще не наступили?

– Когда этот момент наступит со всей очевидностью, вас позовут.

– Что я должен делать?

– Ничего. Только ждать. Брент, Форсайт и Блант от нее не отходят.

– Я нахожусь в полном неведении. Кто-то должен мне все рассказать. У вас есть несколько минут?

Они направились в кабинет Уолдерхерста, святая святых Эмили.

– Леди Уолдерхерст очень любила сидеть здесь одна, – заметил доктор Уоррен.

Уолдерхерст догадался, что жена писала письма за его столом. Здесь лежали ее ручка с пером и настольный бювар. Вероятно, у Эмили выработалась странная причуда: писать письма мужу и сидеть при этом в его кресле. Вполне в ее духе. Увидев на журнальном столике наперсток и ножницы, Уолдерхерст содрогнулся.

– Почему от меня все скрывали? – повторил он свой вопрос.

Доктор Уоррен сел и начал объяснять Уолдерхерсту, почему его держали в неведении. В процессе объяснений доктор мысленно отметил один факт, который его зацепил, – собеседник повернул к себе женский бювар и принялся механически открывать и закрывать его.

– Вот что я хочу знать: в состоянии ли жена общаться со мной? Я хочу с ней поговорить.

– Понимаю вас, – уклончиво ответил доктор Уоррен. – При подобных обстоятельствах это вполне естественное желание.

– Вы полагаете, она не может меня слышать?

– Увы, я не могу сказать точно.

– Мне очень тяжело, – выдавил из себя Уолдерхерст.

– Я должен кое-что сообщить вам, лорд Уолдерхерст. – Доктор Уоррен не сводил с собеседника внимательных глаз. В прошлом он не обольщался насчет этого человека и теперь задумался, насколько тот будет растроган, узнав жестокую правду, – если его вообще может что-то растрогать. – Еще до болезни леди Уолдерхерст совершенно недвусмысленно изложила мне свое единственное пожелание. Она настоятельно просила, чтобы я дал слово – которое я не дал бы без вашего позволения, – что если возникнут обстоятельства, когда придется пожертвовать одной жизнью, то это должна быть ее жизнь.

Уолдерхерст вспыхнул. Сквозь свинцовую бледность его щек пробилась краска.

– Она просила вас?..

– Да. И к сожалению, этого не забыла. Когда она бредила, она молилась, причем, вероятно, обращалась ко мне, как к божеству, заклиная не забыть ее отчаянную просьбу. Когда ее сознание прояснялось, она вела себя мужественно. Она спасла вашего сына благодаря невероятной способности переносить страдания.

– Выходит, если бы она переживала больше за себя, чем за жизнь ребенка, она не была бы сейчас в столь ужасном состоянии?

Уоррен наклонил голову.

Лорд Уолдерхерст подхватил вяло болтавшийся на шнурке монокль и водрузил на место, чтобы посмотреть доктору в лицо. Его руки дрожали. Даже привычный жест выглядел судорожным.

– Богом клянусь, – выкрикнул он, – будь я дома, ничего не случилось бы!

Он привстал и оперся о стол дрожащими руками.

– Совершенно очевидно, что она готова быть разорванной на куски, стремясь дать мне то, чего я желал. Да простит меня Господь Бог, но я скорее удавил бы младенца собственными руками, чем потерял ее!

Стало ясно, что высокомерный, замкнутый в своей скорлупе консервативный пожилой аристократ достиг точки кипения. На Уолдерхерста было страшно смотреть. Гордыня слезала с него клочьями. На лбу выступил холодный пот, подбородок трясся.

– Сейчас, – рявкнул он, – мне плевать на ребенка. Мне нужна она и только она. Я хочу видеть ее, хочу говорить с ней, живой или мертвой. Если в ней еще теплится хоть капля жизни, Эмили непременно меня услышит!

Доктор Уоррен сидел, удивленно глядя на Уолдерхерста. Он многое знал о человеческой природе, в том числе такое, о чем не ведало большинство его коллег. Он знал, что Жизнь – непостижимая штука и даже гаснущий огонь порой можно раздуть и вновь заставить вспыхнуть посредством материй более тонких и неуловимых, чем те, что наука обычно рассматривает как движущие силы природы. Он изучил характер умирающей женщины, лежавшей сейчас в постели на втором этаже, и понимал, что ее удерживала на этом свете лишь божественная страсть к эгоистичному мужу. Доктор видел эту страсть в измученных глазах женщины в часы смертельной агонии.

– Не забудьте, – молила она. – Отче наш, сущий на небесах! Не дай им забыть. Да святится имя Твое.

Мужчина, который стоял перед доктором, тяжело опираясь о стол дрожащими руками, представлял из себя в этот момент душераздирающее зрелище. Ни один человек, знакомый с ним ранее, не узнал бы его сейчас.

– Я хочу видеть жену до того, как она совершит последний вдох, – произнес он хриплым прерывистым шепотом. – Я хочу говорить с ней. Позвольте мне ее видеть.

Доктор Уоррен медленно опустился на стул. Что, если у женщины есть один шанс из тысячи? Шанс услышать, как голос этого сухого равнодушного человека позовет ее назад к берегу, от которого она отплыла? Никому не дано знать, на какие чудеса способно любящее человеческое существо, даже когда его телесная оболочка распадается, чтобы выпустить душу на волю.

– Я переговорю с коллегами. Вы обещаете держать себя в руках?

– Да.

К спальне леди Уолдерхерст примыкал небольшой будуар, который врачи превратили в совещательную комнату. Двое из троих стояли у окна и переговаривались шепотом.

Уолдерхерст приветствовал их кивком и отошел в сторонку, к камину. Сейчас ему было не до церемоний.

Доктор Уоррен присоединился к беседе коллег у окна. Лорд Уолдерхерст уловил лишь две фразы.

– Я боюсь, что сейчас уже ничего не имеет значения… в любой момент…

В большой полутемной комнате царили леденящая душу тишина и порядок. Единственным звуком являлось слабое потрескивание колеблющегося пламени. И, лишь приблизившись к постели, можно было услышать дыхание, еще более слабое и нерегулярное. Время от времени оно почти прерывалось; затем следовал хриплый отрывистый вдох. Сиделка в форменной одежде стояла, ожидая указаний; в кресле у постели сидел пожилой человек, который глядел на часы и прислушивался, держа в ладони что-то белое – безжизненную руку Эмили Уолдерхерст. В ноздри ударил запах антисептика.

Лорд Уолдерхерст подошел ближе. То, что ни врач, ни сиделка не шевельнулись, говорило само за себя.

Эмили покоилась на подушках, чуть отвернув голову в сторону. Над восковым лицом, словно призрак, нависла Тень, уже заполнив глазницы, впалые щеки и уголки рта. Женщина была далеко, очень далеко.

Первое, что бросилось в глаза Уолдерхерсту, – это странная неподвижность и спокойствие. Эмили ушла. И продолжала уходить все дальше – в одиночестве. Ее прекрасные, легко вспыхивавшие от удовольствия глаза были все те же, однако больше не смотрели на него, отвернулись от всех земных благ и житейских радостей. Уолдерхерста переполнило чувство одиночества – как ни странно, ее одиночества, а не своего. Он думал не о себе, а только о ней. Он хотел вырвать жену из лап одиночества, хотел ее вернуть.

Он опустился на колени, не издавая ни звука и не отрывая взгляда от ставшего чужим, ко всему безучастного лица. Затем отважился накрыть своей ладонью руку, лежавшую поверх одеяла. Рука была холодная и чуть влажная.

В нем пробудилась сила, которая таится в человеческих существах и о которой большинство людей не подозревает. Он был живым и теплым, и ладонь, накрывавшая ее ледяную руку, также была теплой; и он начал делиться с ней своим жаром.

Он наклонился и прошептал ей на ухо:

– Эмили! Эмили!

Она находилась очень далеко и лежала без движения. Грудь едва вздымалась от слабого дыхания.

– Эмили! Эмили!

Врач привык к сценам у постели умирающих, однако эта картина была необычной, поскольку доктор знал, каких принципов придерживался лорд Уолдерхерст; перемены в его поведении свидетельствовали о том, что с мужчиной в данный момент происходит нечто необычайное. Врач не обладал гибкостью ума, присущей доктору Уоррену, иначе ему открылось бы, что бывают чрезвычайные моменты даже у людей, в обычной обстановке непоколебимых.

– Эмили! – повторил его светлость. – Эмили!

Он не прекращал звать ее тихим и в то же время оглушительным шепотом, через регулярные промежутки времени еще в течение получаса.

Уолдерхерст сам не мог объяснить себе, что делал и на что надеялся. Он принадлежал к тем, кто принципиально отмахивается от экспериментов с оккультизмом. Он верил исключительно доказуемым фактам, полагался только на помощь профессионалов и отрицал всякую магию. Однако сейчас все его ограниченное сознание сконцентрировалось на одном – он хотел вернуть свою жену. Он хотел говорить с ней.

Какие силы он неосознанно вызвал из глубин, каких откликов добился, сказать нельзя. Возможно, далекий слабый прилив, изменивший направление потоков жизни и смерти, лишь по счастливой случайности пришел к нему на помощь.

– Эмили! – повторил он в который раз.

Доктор Уоррен встретился глазами с коллегой Форсайтом, который в тот момент подсчитывал пульс. Форсайт взглядом поманил его к себе и прошептал:

– Кажется, есть наполнение.

Дыхание тоже немного изменилось и уже не было таким прерывистым.

Леди Уолдерхерст шевельнулась.

– Продолжайте с ней разговаривать, – шепнул доктор Уоррен. – Только не меняйте интонацию. Давайте же!

Эмили Уолдерхерст покачивалась на недвижной поверхности бескрайнего прозрачного моря, погружаясь все глубже и глубже туда, где нет ни боли, ни страданий. Ласковая прохладная вода лизала ее губы. Она не испытывала страха; просто знала, что скоро волна накроет лицо полностью и оно сгинет навеки.

И тут Эмили услышала издалека, из самого дальнего далека, сквозь окружавшую ее завесу белого безмолвия, слабый звук, поначалу ничего не значащий, однако потревоживший тишину. Все звуки мира исчезли вечность назад, ничего не осталось, кроме бездонного прозрачного моря и волн, которые укачивали ее и влекли за собой. Состояние абсолютного покоя было больше чем сном, поскольку в нем не присутствовало даже понятия берега.

Однако далекий монотонный звук повторялся снова и снова, снова и снова. Что-то взывало к Чему-то. Отдавшийся на волю ласкового течения утрачивает способность думать; когда плывешь по течению, мысли не нужны – они остались в том месте, откуда тебя унесло море. Женщина погрузилась чуть глубже, и губы скрылись под водой. Однако Что-то продолжало взывать к Чему-то, умоляло вернуться. Зов был тихим, очень тихим, но настойчиво повторялся через равные промежутки времени; и он непонятным образом ее задержал. Как звук мог остановить течение и прекратить колебание волн?.. Она не могла заставить себя думать, она хотела плыть дальше, но Что-то по-прежнему взывало к Чему-то. Раньше, вечность назад, прежде чем море унесло ее прочь от берега, она разобрала бы слова.

– Эмили! Эмили! Эмили!

Когда-то, очень давно, звук что-то означал. И даже сейчас он подчинил себе море, не давая волнам дотянуться до губ.

Именно в тот момент один доктор взглядом поманил к себе другого, и леди Уолдерхерст шевельнулась.

Уолдерхерст поднялся с колен у кровати, и они с доктором Уорреном вернулись в кабинет. Доктор налил хозяину дома бренди и позвал камердинера.

– Не забывайте, вы сами еще нездоровы.

Уолдерхерст, погруженный в свои мысли, в ответ лишь нахмурил брови и пробормотал:

– Мне кажется… мне кажется, я неким мистическим способом заставил ее услышать меня.

Доктор Уоррен оторопел. Он был человеком разносторонним и сейчас почувствовал, что столкнулся с практически необъяснимым явлением.

– Да. Я вам верю.

Час спустя лорд Уолдерхерст спустился к леди Марии Бейн. Она по-прежнему выглядела столетней старухой, однако горничная привела в порядок ее парик и принесла свежий платок, сухой и не испачканный румянами. Пожилая дама уже смотрела на своего кузена чуть более снисходительно, однако все еще вела себя так, словно ее ни за что ни про что вынудили общаться с преступником. Леди Мария чувствовала себя ужасно некомфортно, поскольку ей было крайне сложно подобрать слова, подвергая Уолдерхерста критике. После того как именно она всецело одобрила его отъезд в Индию, нелегко изыскать множество других причин, по которым мужчина в возрасте и с развитым чувством ответственности должен был догадаться, что его долг – остаться дома и позаботиться о жене.

– Невероятно, – отрывисто произнесла она. – Доктора полагают, что есть небольшие изменения к лучшему.

– Да, – кратко ответил Уолдерхерст.

Он облокотился на каминную полку и уставился в огонь. Затем добавил тем же тоном:

– Она вернется.

Леди Мария взглянула на него пораженно. Этот человек поверил в сверхъестественное? Она могла ожидать такое от кого угодно, только не от Уолдерхерста!

– И где же, по-твоему, она сейчас находится?

– Не могу ответить, – сказал он, почти с обычной чопорностью. – Этого нам знать не дано.

Уолдерхерст был не в силах объяснить, что он последовал за умирающей женой в те небесные сферы, куда она отплывала, причем настолько далеко, насколько мог проникнуть туда живой человек.

Пожилой дворецкий приоткрыл дверь и замогильным шепотом произнес:

– Старшая няня хотела бы знать, не желает ли его светлость взглянуть на лорда Осуита, прежде чем его уложат спать.

Уолдерхерст в недоумении повернул голову. Лорд Осуит – это его сын?

– Я тоже зайду в детскую, – ответила леди Мария. – Ты еще не видел сына?

– Разве мне было до того?

– Тогда лучше сделать это сейчас. Если она придет в себя и ей достанет сил, она будет ожидать, что ты начнешь бурно расхваливать младенца. Поэтому соблаговоли запомнить хотя бы цвет его глаз и волос. Два волоска у него точно есть. А вообще это весьма упитанный малыш с пухлыми щечками. А какой взгляд! Прямо пуп земли! Как увидела вчера этого маленького эгоиста, так, признаюсь, захотелось его отшлепать.

Описание было не вполне точным, однако чуть позже Уолдерхерст, рассмотрев ребенка, нашел его крупным и здоровым.

После того как он стоял на коленях у постели, где лежала бескровная статуя, и взывал к душе, которая не могла его слышать, Уолдерхерст словно попал в другой мир – в светлую и теплую комнату, пропитанную запахом порошка из фиалкового корня. Комнату, где началась новая Жизнь.

Здесь ярко горел огонь в камине, освещая высокий латунный манеж. Поближе к теплу висели мягкие льняные пеленки, покачивалась обшитая кружевом колыбелька, а в отделанной кружевами корзинке лежали разные серебристые и золотистые коробочки, бархатные щетки и губки, о назначении которых Уолдерхерст не имел понятия. Он ни разу прежде не бывал в таких комнатах, чувствовал себя неловко и тем не менее внутренне был чрезвычайно тронут, что показалось ему ненормальным… Может, всего лишь показалось?

В детской присутствовали две няни. Одна из них держала на руках того, с кем Уолдерхерст пришел познакомиться. Виновник торжества ворочался в белом конверте. Пока леди Мария открывала лицо ребенка, няня стояла, почтительно наклонив голову.

– Смотри на него внимательно. – Леди Мария прятала бурное восхищение под своей обычной язвительной манерой. – Ты получишь огромное удовольствие, когда Эмили скажет, что он твоя копия. Не могу представить, что испытала бы я в подобных обстоятельствах!

Уолдерхерст зафиксировал монокль в глазнице и несколько секунд рассматривал лежащий перед ним объект. Он не знал, что мужчины, как правило, испытывают в подобной ситуации странные и необъяснимые чувства. И потому изо всех сил сохранял бесстрастность.

– Хочешь его подержать? – настойчиво предложила леди Мария. Она сознательно проявила милосердие, удержавшись от едких замечаний.

Лорд Уолдерхерст чуть вздрогнул.

– Я… я не знаю, как… – Тут он разозлился на себя. Ему очень хотелось взять в руки это существо! Хотелось ощутить его тепло. И он был совершенно уверен, что если бы остался с ним наедине, то отложил бы в сторону монокль и прикоснулся губами к щеке младенца.

Два дня спустя Уолдерхерст сидел у постели жены. Взглянув на ее закрытые веки, он заметил, как они дрогнули и медленно приподнялись. Глаза на бескровном, заострившемся лице выглядели просто огромными. Они видели его и только его, и в них постепенно зажегся свет. Уолдерхерст склонился над кроватью, боясь сделать лишнее движение, и окликнул ее, очень тихо, как окликал много раз до того.

– Эмили! Эмили!

И она ответила – пусть ее голос был всего лишь дрожанием воздуха, но она ответила. Она поняла, кто вернул ее.

– Ты… меня… звал…