Текст книги "Как стать леди"

Глава 14

Леди Уолдерхерст провела в городе неделю, и Джейн Капп была при ней. Они приехали в дом на Беркли-сквер, и прислуга на некоторое время оживилась, ожидая поручений, которые прогонят скуку. Увы, Джейн Капп объяснила самым любопытным, что визит будет кратким.

– В ближайший понедельник мы возвращаемся в Полстри. Миледи предпочитает жить в сельской местности; а еще она просто влюблена в Полстри, что неудивительно. Вероятнее всего, она не приедет в Лондон до возвращения его светлости.

– Мы слышали, – сказала экономка, – ее светлость очень добра к капитану Осборну и его жене, а миссис Осборн в интересном положении.

– Представляете, как чудесно будет, если и в нашей семье случится такое, – добавила одна из горничных, самая бойкая на язык.

Джейн Капп не стала проявлять осведомленность.

– А это правда, – продолжала допытываться бесцеремонная девица, – что Осборны нашу хозяйку терпеть не могут?

– Правда, – одернула ее Джейн, – что наша хозяйка сама доброта, и Осборны должны перед ней преклоняться.

– Мы слышали, что Осборны недовольны, – вмешался долговязый лакей. – Кто бы удивился! Маркиза любой утрет нос, хоть ей и за тридцать.

– Не стоит нам, – сухо проговорила Джейн, – это обсуждать. За тридцать, за сорок… Да хоть за пятьдесят! Не наше дело. Один благородный джентльмен предпочел именно ее, а ведь он мог выбирать из двух красоток по двадцать.

– Верно. Если уж на то пошло, – согласился длинный лакей, – я бы и сам ее выбрал. До чего славная женщина!

Леди Мария, собиравшаяся покинуть Саут-Одли-стрит и отправиться на север страны, чтобы нанести пару визитов, перед этим приехала пообедать с Эмили. Пожилая дама была в отличном настроении. Она имела собственное мнение по множеству проблем; некоторые вопросы они обсудили, некоторые леди Мария предпочла оставить при себе. Она поднесла к глазам золотую лорнетку и окинула Эмили внимательным взглядом.

– Честное слово, Эмили, я тобой горжусь. Ты – одно из моих достижений. А как похорошела! И в лице появилось что-то неземное. Я совершенно согласна с Уолдерхерстом, когда он говорит о тебе разные сентиментальные вещи.

Последнюю фразу она произнесла, потому что любила Эмили и знала – той будет приятно слышать, что муж не стесняется похвалить обаяние жены в беседах с другими людьми, а еще потому, что пожилой леди доставляло удовольствие видеть, как трепещут ресницы этой женщины, а на щеках расцветает румянец.

– Ему и в самом деле повезло, когда он нашел тебя, – оживленно добавила ее светлость. – И кстати, мне тоже повезло. Допустим, была бы ты юной девушкой, которую нельзя оставить одну. У Уолдерхерста не так уж много женщин-родственниц, пришлось бы мне тебя нянчить. Представь, какие проблемы создает девушка, которая сама еще ребенок! До замужества у такой одни танцы на уме, а выйдя замуж, она думает, что имеет право игнорировать свою наставницу; а ведь ей нельзя позволить выходить без сопровождения! Зато теперь Уолдерхерст смог отправиться туда, куда позвал его долг, как говорят в таких случаях; однако я могу наносить визиты и ездить куда вздумаю, в то время как ты, дорогая, вполне счастливо живешь в Полстри, играешь в леди Баунтифул[6]6
  Леди Баунтифул – героиня пьесы Дж. Фаркера, ирландского драматурга XVII в. Имя стало нарицательным для дамы, посвятившей себя благотворительности.


[Закрыть] и помогаешь маленькой полукровке, которая ожидает ребенка. Я так и вижу, как вы с ней сидите и шьете вместе детские рубашечки и крестильные платьица.

– Да, это чудесное занятие, и оно доставляет нам радость, – ответила Эмили и умоляюще добавила: – Пожалуйста, не называйте ее маленькой полукровкой, леди Мария. Она очень милая женщина.

Леди Мария не отказала себе в том, чтобы понимающе хихикнуть, и снова поднесла к глазам лорнетку.

– В тебе есть какая-то умилительная ранневикторианская святость, Эмили Уолдерхерст. Ты напоминаешь мне леди Каслвуд, Хелен Пенденнис и Эмилию Седли[7]7
  Героини книг У. Теккерея «Пенденнис» и «Ярмарка тщеславия».


[Закрыть], если убрать из них злорадность, самодовольство и глупые ужимки. В тебе есть та душевность, которую им приписывал Теккерей. Как он заблуждался, бедняга! Я не намерена вгонять тебя в краску, намекая на то, что мой племянник назвал бы «очень весомой причиной», но если бы ты не была улучшенным экземпляром героини Теккерея с ее ранневикторианской святостью, то не радовалась бы так сильно, когда тебя зовут помочь другим по столь деликатному поводу. Женщина другой породы, возможно, стала бы мегерой по отношению к маленькой миссис Осборн. Но ничего подобного даже не возникло в твоем безгрешном и незамутненном разуме. А у тебя воистину незамутненный разум, Эмили, я могла бы гордиться собой, если бы применила это слово к твоему описанию. Однако его подобрал Уолдерхерст. Ты пробудила умственные способности этого мужчины. Чудеса да и только!

Леди Мария могла бы много чего сказать об Осборнах. Она не жаловала ни одного из супругов, однако к капитану Осборну питала крайнюю антипатию.

– Он настоящий выродок, и ему не хватает ума понять, что Уолдерхерст именно потому испытывает к нему отвращение. Он вляпался в банальную дешевую интрижку и едва не нажил себе неприятностей, которые люди не прощают. Глупо в его положении задевать чувства человека, наследником которого он может стать и который, если бы не имеющаяся неприязнь, мог считать себя обязанным проявлять расположение! И дело тут не в аморальности как таковой; в наши дни рамки порядочности довольно размыты. Просто люди, у которых за душой нет ни пенни, должны соблюдать приличия. Это вопрос воспитания и манер. Вот я, дорогая, не соблюдаю никаких правил, однако у меня превосходные манеры. Если женщина хорошо воспитана, то воспитание не позволит ей нарушить библейские заповеди. Что касается самих заповедей, то не нарушать их совсем не трудно. Господи, да кто захочет их нарушать! Не убий. Не кради. Не прелюбодействуй. И так далее. Не произноси ложного свидетельства – то есть не сплетничай и не лги, что и есть дурные манеры. Если у тебя хорошие манеры, ты ничего не нарушишь.

Леди Мария вела беседу непринужденно, в своей саркастичной и эпикурейской манере, приправленной здоровым юмором, поглощая тем временем отлично приготовленный ланч. Затем она отточенным жестом водрузила на голову крошечную шляпку, поцеловала Эмили в обе щеки и загрузилась в подкативший ко входу двухколесный экипаж, улыбнувшись и кивнув на прощание.

Эмили стояла у окна гостиной и смотрела, как экипаж огибает площадь и сворачивает на Чарльз-стрит; затем развернулась лицом к величественно просторной комнате, улыбнулась сама себе и невольно вздохнула.

«Леди Мария очень остроумная и интересная особа, вот только заставить ее выслушать себя не проще, чем поймать бабочку и удерживать в руке, пока не завершишь свой рассказ. Ее светлости сразу становится скучно, если к ней обращаются за помощью».

В основном это было правдой. Леди Мария никогда в жизни не позволяла себе по неосмотрительности производить впечатление особы, которой можно довериться. Она всегда была довольно самодостаточной, чтобы позаботиться о себе и при том не делиться с другими.

– Боже праведный! – воскликнула она однажды. – Не хватало только, чтобы меня заставили отвечать за морщины на лице у другой женщины!

Леди Уолдерхерст нанесла визит в Кеннел-Фарм на следующее же утро после возвращения в Полстри. Алек Осборн помог ей выйти из кареты и с недовольством отметил, что за все то время, что он знал маркизу, еще никогда она не казалась столь оживленной и цветущей. Ее щеки горели нежным румянцем, а большие глаза светились счастьем.

– Чудесно выглядите! – невольно вырвалось у Осборна. То была просто констатация факта, которую ему не стоило облекать в слова.

Эмили Уолдерхерст, чуть вздрогнув, посмотрела на него вопросительно.

– Надо сказать, вы тоже, – ответила она. – Полстри идет на пользу нам обоим. У вас прекрасный цвет лица.

– Только что вернулся с прогулки, – пояснил Алек. – Как вы помните, я собирался основательно изучить Фаустину, прежде чем позволить вам сесть в седло. Она готова и ждет вас. Предлагаю начать первый урок сегодня же.

– Я… я пока не вполне уверена, – с запинкой проговорила Эмили. – Скажу вам попозже. А где Эстер?

Эстер была в гостиной: она лежала на диване у открытого окна и выглядела крайне несчастной и изможденной. Она только что имела странную беседу с Алеком, которая закончилась размолвкой. В то время как здоровье Эстер становилось все более хрупким, ее характер становился все более взрывным, и с недавних пор несдержанность мужа, с трудом им скрываемая, доводила ее до белого каления.

В то утро Эстер заметила в поведении Эмили новые качества. Она стала робкой и застенчивой, а еще немного неуклюжей. Куда-то исчезла детская открытость. Эмили говорила меньше, чем обычно, и в то же время создавалось впечатление, будто ее что-то тревожит. У Эстер Осборн возникло странное предположение – будто в глазах леди Уолдерхерст стоял немой вопрос или невысказанное желание.

Эмили привезла в подарок роскошную охапку роз из своего сада и теперь суетилась, чтобы поставить цветы в вазы.

– Как чудесно вернуться на природу! – сказала она. – Когда я еду со станции в карете и по пути вдыхаю свежий воздух, то всегда будто начинаю жить заново. А вот в Лондоне я не вполне жива. Сегодня в розовом саду в Полстри было просто божественно! Я гуляла среди тысяч цветущих кустов, которые благоухали и кивали мне своими прелестными головками!

– Дороги в прекрасном состоянии, чтобы ездить верхом, – сообщила Эстер. – По словам Алека, Фаустина просто идеальна. Можно начать учиться прямо сегодня. Вы не возражаете?

Она произнесла свою реплику, несколько растягивая слова, и не выглядела при этом счастливой. Впрочем, по-настоящему счастливой она не выглядела никогда. Дни ее юности были наполнены горькими разочарованиями.

После секундного молчания Эстер повторила:

– Вы начнете урок, если погода не переменится?

Цветы в руках посетительницы задрожали. Эмили медленно развернулась и пошла по направлению к ней, ступая несколько неловко и даже сконфуженно, словно на миг превратилась в шестнадцатилетнюю девушку, обуреваемую противоречивыми чувствами; даже ее глаза сияли изнутри каким-то экстатическим светом. Она остановилась перед Эстер, сжимая в руках дрожащие стебли, словно на исповеди.

– Я… мне нельзя, – почти прошептала Эмили. Уголки ее губ то опускались, то поднимались, а голос был еле слышен.

Эстер спохватилась и начала приподниматься с дивана.

– Как… нельзя? – выдохнула она, открыв рот от удивления.

Руки Эмили задрожали, и она начала ронять розы, одну за другой. По полу дождем разлетались лепестки.

– Мне нельзя, – слабым голосом повторила она. – У меня… есть причина. Я ездила в город, чтобы посетить… посетить сэра Сэмюэля Брента, и он сказал, что мне не следует ездить верхом. Он совершенно уверен.

Эмили улыбнулась, стараясь успокоиться, но губы дрогнули, и улыбка вышла жалкой и кривой. В попытке овладеть собой она наклонилась, чтобы подобрать упавшие стебли. Однако, подобрав два цветка, уронила все остальные, да так и уселась на пол среди них, уронив лицо в ладони.

– О, Эстер, Эстер! – выдохнула она, на радостях не заметив, как сверкнули глаза другой женщины и как порывисто вздымалась ее грудь. – Вот и со мной это случилось.

Глава 15

Экипаж отбыл в Полстри, увозя с собой леди Уолдерхерст. Просторную, с низким потолком прихожую фермерского дома заливал яркий закатный свет; воздух был наполнен восхитительным ароматом роз, душистого горошка и резеды, присущим сельским домам Англии. Капитан Осборн вдыхал его, стоя у окна и наблюдая, как ландо скрывается из виду. Он ощущал запахи, любовался закатными лучами и так же остро, почти на физическом уровне, воспринимал мертвую тишину, воцарившуюся между ним и Эстер. Жена снова лежала на диване, и он знал, что она смотрит ему в спину, саркастично распахнув свои миндалевидные глаза; Алек ненавидел этот взгляд, потому что он предвещал неприятные события.

Осборн не обернулся и не посмотрел в лицо беде, пока наконец не исчезла за высокой живой изгородью кокарда лакея и не умолк стук копыт по узкой дороге. Когда смотреть и слушать стало нечего, он резко повернулся и спросил:

– Что все это значит? К черту ее дурацкие ужимки! Почему она передумала ездить верхом? Она вообще собирается учиться?

Эстер рассмеялась грубым животным смехом, вовсе не радостным.

– Нет, не собирается. И еще долго не соберется. Как минимум много месяцев. Сэр Сэмюэль Брент велел ей беречь себя как зеницу ока.

– Брент? Что за Брент?

Эстер вытянула худые руки и хлопнула в ладоши. Затем снова рассмеялась. На этот раз в смехе прозвучали истеричные нотки.

– Я же говорила! Я же говорила тебе! Я знала, что это случится, я все знала! К тому времени как ей исполнится тридцать шесть, на свет появится новый маркиз Уолдерхерст, и это будешь не ты и не твой сын! – Выкрикнув эти слова, Эстер перекатилась на живот и вцепилась зубами в подушку. – Это будешь не ты и не твое продолжение, – повторила она и ударила в подушку сжатым кулаком.

Алек бросился к жене, схватил за плечи и начал трясти.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь! Ты не понимаешь!

– Все… я… понимаю! – задыхаясь, выкрикивала она, при каждом слове колотя подушку. – Это правда. Чистая правда. Она призналась. Да еще и сопли распустила.

Алек запрокинул голову, судорожно втянул воздух и едва не поперхнулся от ярости.

– Бог мой! Если бы она сейчас села на Фаустину, то могла бы и не вернуться с прогулки!

В бешенстве он зашел слишком далеко и наговорил больше, чем хотел, – и намного больше того, что позволило бы ему чувствовать себя в безопасности. Однако жена тоже была не в своем уме и приняла эстафету.

– И поделом ей! Мне плевать! Ненавижу ее! Ненавижу! Раньше я говорила, что не в состоянии ее ненавидеть, а вот теперь… Другой такой дуры не найти на целом свете! Она абсолютно не понимает, что я чувствую. Думает, я порадуюсь вместе с ней. Может, мне следовало заорать или расхохотаться прямо ей в лицо? Выпучила глаза как блюдца и смотрит на меня, будто Дева Мария, когда ей принесли благую весть. О-о-о! Бесчувственная тупица!

Поток проклятий извергался из нее быстрее и быстрее; она переводила дух и продолжала вопить, с каждым словом все больше переходя на визг. Осборн еще раз встряхнул жену и приказал:

– Уймись. Истерикой ты ничего не добьешься. Держи себя в руках.

– Позови Амиру, – выдохнула Эстер. – Боюсь, сама я не справлюсь. Она знает, что делать.

Алек привел Амиру. Служанка молча вплыла в комнату, неся с собой свои снадобья. Она украдкой бросила на госпожу вопросительный и в то же время нежный взгляд, затем села на пол и принялась растирать той ладони и ступни, делая что-то вроде успокаивающего массажа. Осборн вышел, оставив женщин одних. Амира знала много способов, помогающих успокоить нервы госпожи; в том числе, вероятно, один из самых действенных – искусно побудить ее облегчить душу и проговорить вслух свой гнев и свои страхи. Эстер сама не ведала, что разоблачает себя, пока разговор с няней не завершался. Порой проходили час или два, прежде чем она начинала понимать, что выболтала такие вещи, которые лучше хранить в тайне. Впоследствии Эстер убеждалась: несколько брошенных вскользь фраз вполне могли удовлетворить любопытство няни. Впрочем, она не была толком уверена, что Амира вообще испытывала любопытство. Служанка любила свою госпожу так же страстно, как любила ее, когда та была ребенком и няня прижимала девочку к груди, будто родное дитя.

К тому времени, когда Эмили Уолдерхерст вернулась в Полстри, Амира узнала многое. Она понимала, что госпожа стоит на краю пропасти, и злой рок медленно, но неумолимо подталкивает ее к обрыву. Именно этот образ возник в голове у служанки, когда она заперлась у себя, встала посреди комнаты и вскинула смуглые руки над покрытой белой накидкой головой, бормоча проклятия, которые обращались в заклинания, и заклинания, которые становились проклятиями.

Эмили решила оставаться одна столько, сколько возможно, и никого к себе не приглашать. По правде говоря, она не звала гостей, потому что стеснялась устраивать увеселительные мероприятия, пока Уолдерхерста не было рядом. Приличия требовали приглашать друзей мужа, а его друзьями были люди, перед которыми она робела и слишком желала угодить, чтобы чувствовать себя свободно и наслаждаться общением. Эмили хотелось верить, что по прошествии нескольких лет после замужества она станет посмелее.

А сейчас она радовалась так неистово, что в душе царил настоящий праздник. Разве можно оставаться спокойной и как ни в чем не бывало беседовать, если все твое существо наполняет одно-единственное чувство?

Не будь Эмили столь романтично исполнена желанием избежать даже видимости того, что она обременяет своего мужа, она потребовала бы его немедленного возвращения. Не будь она такой скромной, она понимала бы важность ситуации и серьезность требований, которые эта ситуация предъявляла к ее супругу, вместо того чтобы рассыпаться в благодарностях перед небесами.

Эмили совершила глупую ошибку, по девичьей застенчивости не доверившись леди Марии Бейн, однако тут, как всегда, проявилось свойство ее натуры. В глубине души она страшилась увидеть безмерное изумление, которое непременно промелькнуло бы в глазах ее светлости, вооруженных золотой лорнеткой, несмотря на всю доброжелательность старой дамы. Эмили знала за собой склонность к излишней эмоциональности по аналогичным поводам; и если бы различила за стеклами лорнетки тщательно скрываемую насмешку, то, возможно, разрыдалась бы, вместо того чтобы засмеяться и притвориться беспечной. О нет, только не это! Эмили почему-то подозревала, что по какой-то неуловимой причине в этот момент леди Мария увидит в ней Эмили Фокс-Ситон; что она и в самом деле вообразит на миг, будто перед ней стоит несчастная Эмили Фокс-Ситон и делает ужасное признание. Такого Эмили не вынесла бы, не совершив какого-либо безрассудного поступка; она слишком хорошо себя знала.

Поэтому леди Мария радостно отбыла совершать череду визитов и наслаждаться ролью язвительной старой дамы, посещая одну домашнюю вечеринку за другой и ничего не подозревая о том, что при ином раскладе у нее был шанс узнать реальное положение дел.

А Эмили проводила дни в Полстри в состоянии блаженной экзальтации. Почти неделю она потратила на размышления – следует ли написать письмо лорду Уолдерхерсту и донести до него информацию, которую даже леди Мария сочла бы важной. Она помнила слова ее светлости, когда та поздравила себя и лорда Уолдерхерста с правильным выбором, – и вследствие своей нетребовательности стремилась отдавать предпочтение тем действиям, которых ожидают от нее другие люди. Леди Мария считала маловероятным, что Эмили позволит себе стать обузой; она прежде встречала женщин в ее положении, которые после замужества превратились в абсолютных дурочек, полностью лишившись мозгов и требуя уступок и внимания от вновь приобретенных родственников – а такое любого утомит. Поэтому она похлопывала Эмили по плечу и хвалила за образ действий, которого та придерживалась; это называлось «придать стимул».

– Она из тех женщин, что впитают в себя любую идею, если только правильно эту идею преподнести, – изрекла леди Мария в свое время. – Недостаточно проницательна, чтобы замечать, как ею управляют, зато всякое внушение действует на нее превосходно.

Внушения ее светлости действовали на Эмили, когда она гуляла по залитым солнцем садам Полстри, умиротворенная ласковым теплом и цветочным ароматом. Если она напишет Уолдерхерсту, это может нарушить его заветные планы, в отношении которых, как ей было известно, муж имел определенные амбиции. И они настолько увлекли его, что он отправился в Индию, да еще и в то время года, которое не особо подходит для путешествий. Дело еще более заинтриговало его по прибытии в страну, и очевидно, Уолдерхерст не отказался бы продлить свой визит. Он писал жене регулярно, хотя и нечасто, и Эмили по тону писем сделала вывод, что муж заинтересовался поставленной перед ним задачей, как ни разу в жизни ничем не интересовался.

«Ни за что на свете я не стану помехой его работе, – решила она. – Он явно увлечен. Я увлекаюсь всем подряд, так уж устроен мой ум; у интеллектуалов все по-другому. Я совершенно здорова и счастлива. Как приятно с нетерпением ждать будущего!»

Она представления не имела, насколько «впитала в себя» внушения леди Марии. Вероятно, она пришла бы к тем же выводам, не следуя указаниям ее светлости, однако она послушалась, и это помогло. Лишь одного Эмили, скорее всего, не вынесла бы: вдруг она сама вызовет на лице у драгоценного Джеймса выражение, которое в ее присутствии один или два раза вызывали другие, и в особенности капитан Осборн – выражение вежливой скуки, скуки на грани досады. Даже радостное известие, затрагивающее семью, будет не в состоянии побороть его раздражение, учитывая, что волею обстоятельств и правил приличия мужу придется сесть на ближайший пароход до Англии.

Если до того Эмили относилась к Эстер Осборн с сочувствием, то теперь симпатия возросла десятикратно. Эмили чаще стала приезжать с визитами и пыталась уговорить Эстер пожить в Полстри. Как тут не прийти на помощь, ведь Эстер совсем упала духом! Маленькое лицо осунулось, кожа отливала желтизной, под глазами залегли темные круги, а крошечные руки были горячими на ощупь и напоминали птичьи когти. Эстер лишилась сна и аппетита.

– Вы должны приехать и пожить в Полстри пару дней, – настаивала Эмили. – Даже простая смена обстановки поможет наладить сон.

Тем не менее Эстер не спешила воспользоваться приглашением, а выдумывала отговорки и откладывала приезд то по одной причине, то по другой. На самом деле чем больше этого визита желал муж, тем больше она сопротивлялась. Противоположные мнения привели к очередной супружеской ссоре.

– Не поеду, – заявила Эстер. – Не хочу, и все!

– Поедешь, – настаивал он. – Так будет лучше для тебя.

– А если останусь, мне что, будет хуже? – истерично расхохоталась Эстер. – И чем будет лучше для тебя, если я соглашусь? Я знаю, тут без тебя не обошлось!

Он потерял самообладание и не сдержался – раздражительность постоянно вырывалась наружу.

– Да, не обошлось, – процедил он сквозь зубы, – ты угадала. Для нас лучше все, что сводит нас с ними в одном месте; так они будут больше думать о нас и наших правах.

– О наших правах, – визгливым голосом передразнила его Эстер. – Да какие у тебя права? Их никто не признает, пока ты ее не убьешь. Ведь ты собирался ее убить?

На миг Алек впал в безумие.

– Я убил бы и ее, и тебя, если бы дело сошло с рук. Вы обе заслужили!

Он возбужденно бегал по комнате, вместе с самообладанием теряя разум. Однако спустя секунду к нему вернулись и то и другое; наступил некий перелом.

– Я говорю, как жалкий идиот! О милая, прости меня! – Осборн опустился на колени рядом с женой и умоляюще принялся ее гладить. – Мы оба одинаково вспыльчивы. Оба сходим с ума от этой чертовой неожиданной напасти. Хотя наши надежды рухнули, мы должны постараться и взять то, что удастся. Она тупица, однако она лучше, чем чванливое животное Уолдерхерст, и она имеет такое влияние на него, о котором он и не догадывается. Самодовольный сукин сын по-своему влюблен в жену. Она в силах заставить его что-то для нас сделать. Пристойно вознаградить нас. Давай поддерживать с ней дружбу.

– «Пристойно» начинается с тысячи в год, – прохныкала Эстер, невольно сдавшись перед раскаянием мужа, поскольку когда-то его любила и потому что была совершенно беспомощна. – Пять сотен в год – это непристойно.

– Нужно подольститься к ней, – проговорил Алек, продолжая ласкать жену. – Скажи ей, что приедешь, что она ангел и что ты уверена – визит в поместье спасет тебе жизнь.

Спустя несколько дней они прибыли в Полстри. Амира сопровождала их под предлогом ухода за своей госпожой; все трое устроились на новом месте и начали вести обычную жизнь, словно и не были гостями. Осборнам предоставили самые красивые и уютные комнаты в доме. Других гостей не предвиделось, и почти весь дом был в их распоряжении. Окна будуара Эстер выходили на живописные уголки сада, а портьеры с узором из цветов и птиц, подушки, книги и цветы превратили его в роскошное уютное гнездышко.

– Что же я буду делать, – пожаловалась Эстер в разговоре с Эмили в первый же вечер, когда сидела в мягком кресле у окна, вглядываясь в сумерки, – что же я буду делать, когда придется отсюда уехать? Я имею в виду, не только из этого дома, но и вообще из Англии, в ненавистную Индию.

– Вы так не любите Индию? – спросила Эмили. Ее что-то насторожило в тоне Эстер.

Эстер в исступлении продолжила:

– Не могу описать вам, как я ее ненавижу. Словно вернуться в место, противоположное раю.

Эмили проговорила с жалостью:

– Я не знала. Я… попробую что-нибудь сделать. Мне нужно поговорить с мужем.

А тем временем у Амиры выработалась странная прихоть – стремление чаще бывать в обществе Джейн Капп; Джейн вынужденно призналась госпоже, что от этой прихоти у нее «по коже мурашки бегают».

– Ты должна превозмочь свою неприязнь, Джейн, – сказала леди Уолдерхерст. – По-моему, причина кроется в цвете кожи женщины. Я и сама по-глупому робею в ее присутствии, однако с нашей стороны это нехорошо. Прочти «Хижину дяди Тома». Про несчастного набожного дядю Тома, про Легри, про то, как Элиза переплыла реку на льдине.

– Я читала эту книгу два раза, ваша светлость, – с искренним сожалением ответила Джейн. – Там пишут про всякие ужасы! Просто нет слов. Мы с мамой так плакали, так плакали! Да, полагаю, все дело в цвете кожи бедняжки. Я стараюсь относиться к ней по-доброму, вот только должна признаться, она меня нервирует. Задает столько вопросов, да каких-то странных, и при этом смотрит прямо в глаза. Вот на днях ни с того ни с сего спрашивает, люблю ли я большую Мэм Сахиб. Я сперва не поняла, о ком она, а потом выяснила, что это она в своей индийской манере именует так вашу светлость, причем она говорила о вас исключительно с почтением, а его светлость называла Божественным.

– Будь к ней настолько добра, насколько сможешь, Джейн, – проинструктировала ее маркиза. – И приглашай иногда на прогулку. Наверняка она тоскует по дому.

Амира доложила своей госпоже, что эти английские слуги – свиньи и нечестивцы, и если кто задался целью выведать у них что-либо, они не в состоянии ничего скрыть. Амира могла бы разузнать о каждом шаге Джейн, совершенном днем или ночью, о том, когда она встает и когда ложится, назвать все поручения, которые «большая Мэм Сахиб» давала своей горничной, и с точностью до минуты время, когда они были выполнены, а также ответить на вопросы «где, как и почему?» относительно всего, что она делала. Джейн была бы изрядно напугана, если бы догадывалась об этом.

Однажды случилось так, что Джейн зашла в спальню леди Уолдерхерст и обнаружила там Амиру, которая стояла посреди комнаты и изумленными глазами разглядывала находящиеся там предметы. Индианка немедленно нацепила на лицо маску испуганной лани, которая не знает, как сюда попала.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Джейн. – У тебя нет права заходить в эту часть дома. Какая непозволительная дерзость! Твоя госпожа будет недовольна.

– Моя Мэм Сахиб послала за книгой, – дрожащим голосом ответила служанка. – Твоя Мэм Сахиб сказала, книга здесь. Мне ничего не объясняли, я думала, можно зайти сюда. Не знала, что запрещено.

– Что за книга? – требовательно спросила Джейн. – Я сама отнесу книгу ее светлости.

Однако Амира со страху позабыла название. Джейн постучала в будуар миссис Осборн. Там никого не было; обе женщины вышли в сад.

Вечером, когда Джейн одевала маркизу к ужину и заговорила на эту тему, леди Уолдерхерст сказала, что Амира практически не лгала. Они с Эстер обсуждали одну историческую книгу, где содержались сведения об Уолдерхерстах. Эмили как раз унесла ее из библиотеки, чтобы почитать в спальне.

– Однако Амиру мы за книгой не посылали. Я вообще не обратила внимания, что служанка слышит наш разговор. Женщина передвигается настолько бесшумно, что порой и не ощущаешь, что она стоит рядом. Разумеется, Амира хотела сделать как лучше, вот только она не знает наших правил.

– Теперь уже знает, миледи, – сказала Джейн почтительно, но твердо. – Я взяла на себя смелость сообщить ей, что она должна постоянно находиться в своей части дома, если только ваша светлость не потребует ее к себе.

– Представляю, как ты напугала бедняжку, – рассмеялась маркиза. Она была в самом деле несколько тронута раболепным желанием угодить и срочно оказать услугу; разве грубая ошибка Амиры могла означать что-то другое? Служанка хотела избавить свою госпожу даже от малейшего усилия, от необходимости давать указания. Вот они какие, восточные обычаи, подумала Эмили.

Поскольку ей напомнили о книге, она сама принесла ее в гостиную. Томик привлек ее романтическими историями о некоторых благородных дамах из рода Уолдерхерстов.

Особую слабость она питала к леди Эллене. Эта дама, будучи оставленной на попечение немногих приближенных слуг во время отсутствия супруга в замке – тот совершал вылазку на вражескую территорию за добычей, – храбро обороняла крепость от натиска другого врага, который тоже не хотел упустить шанс поразбойничать. В подвалах хранились сокровища, недавно приобретенные все тем же традиционным методом. Зная об этом, леди Эллена совершила героический поступок, выстроив свое немногочисленное войско в таком порядке, чтобы сознательно ввести в заблуждение атакующих, и выразила им презрение, прогулявшись по зубчатым стенам замка – ослепительно прекрасная женщина, которая вот-вот должна была подарить мужу наследника. Ее сын, рожденный три недели спустя, стал впоследствии наиболее знаменитым и беспощадным воином в роду Уолдерхерстов и вдобавок к тому прославился богатырским телосложением и выносливостью.

– Полагаю, – сказала Эмили после ужина, когда они обсуждали книгу, – полагаю, она чувствовала необходимость что-нибудь сделать. По-моему, ее не страшило ничего, кроме одной мысли – может случиться беда за время отсутствия мужа. И это придало ей сил.

Эмили охватил восторг; она встала с места и принялась возбужденно расхаживать по комнате с высоко поднятой головой и расширенными глазами.

Однако Эмили заметила, как капитан Осборн дергает себя за ус, чтобы скрыть презрительную ухмылку, и тут же растерялась от того, что выставила себя глупой. Она опять села на место и извинилась.

– Кажется, я вас насмешила. Эта история всегда настраивает меня на романтичный лад.

– О нет, что вы! – возразил Осборн. – Я вовсе не смеялся. Ничуть.

И все же он насмехался и втайне называл Эмили сентиментальной взбалмошной идиоткой.

В знаменательный для Джейн Капп день в Полстри приехала ее мать. Для миссис Капп этот день тоже был торжественным. Она сошла с поезда на маленькой сельской станции, раскрасневшаяся от переполнявших ее чувств и от жары, поскольку надела свою лучшую шляпку и шелковую черную накидку. Почтенная женщина нашла глазами Джейн, стоявшую на платформе, и была поражена видом дочери. Когда миссис Капп провели к личному экипажу его светлости, а вокруг багажа услужливо засуетились начальник станции и молодой парень в ливрее, она постаралась вести себя сдержанно и скрыть волнение.