Читать книгу "Каким он был. Роман о художнике"

2.10. Хозяин

Антон передал телефонную трубку, но стоял побледневший рядом в ожидании. Напомнил:

– Тимей, тебя просит.

– Меня? Я не вмешиваюсь в твои дела.

– Ты, все-таки, ответь, в трубке все равно все слышно, как не прижимай к груди.

– Да? Привет, Тимей, как вы?

– Аля, привет. Я жду тебя внизу, надень темное платье, можешь и Антона взять.

– Антон должен тогда с детьми остаться. Что случилось?

– Аля, папы больше нет, мне в морг надо, а я не могу быть один, понимаешь?

– Да-да, конечно, сейчас оденусь, дождись меня.

Антон сосредоточенно листал органайзер, нехотя сообщил, что может задержаться на пару часов. На большее она и не рассчитывала, Евсей скоро зайдет, все поймет. Тошка спал. Она бежала по лестнице, не дожидаясь лифта. Тимей наклонился, открыть дверцу, сразу рванул с места. Она решилась нарушить молчание, осторожно спросив, – что с мамой, где она.

– Ее старший сын привезет на отпевание. Мы так решили, сначала отпевание, потом гражданская панихида на службе, там весь народ, поминки. А мы хотим проститься без показухи.

– А жена где?

– В клинике, на Шаболовке. Тесть с тещей и дочкой приедет на панихиду. Мама говорит, что после инсульта он перестал таблетки пить, не хотел уже жить.

– Это догадки, не верю, он был сильным. Просто время пришло.

– Время жуткое пришло. Как началось с дяди Федора, благоверного, Валентина, бабули, твоих – наших. Так косит и косит. Валька запропал, его приятеля с пятого курса – зарезали. Жить страшно. Веришь? Мне страшно. Могла ты представить это? Я теперь дома ночую, не остаюсь в мастерской, все равно – кто в доме, лишь бы кто живой шуршал по углам. Представляешь, накануне старая кошка папина пропала, он так расстроился, все сидел у окна, звал ее.

– Это был кот, Тишкой звали. Кот, не кошка.

– Не обращал внимания никогда. Я, действительно, такой черствый, как мне все говорят?

– Дураки пусть говорят. В бездне твоей души даже я тону, сдержанность – форма защиты от праздного любопытства. Что тут поделаешь, когда теряешь близких. Рвать волосы, голосить, – театрально и по-бабьему. Когда приходит горе, то глотаешь-глотаешь воздух, а вдохнуть не получается, словно забыл – как дышать. Никакие слова утешения не работают, просто кому-то надо быть рядом, напоминать, что ты еще жив, что есть родные и близкие друзья, мы все с тобой, ты не один. Утешить тем, что мы рядом.

– Я все понимаю, ступор пройдет, жизнь пойдет своим чередом, только понимаешь, что фундамент под тобой потерял еще один камень. До разрушения башни еще далеко, но еще одной опорой стало меньше, а я не строю свою цитадель, не созидаю. Ребенок уверен в своей безопасности лишь потому, что придет папа и убьет всех драконов, которых он наплодил в своих страхах. Драконов становится все больше, я уменьшаюсь в силе, а папы больше нет.

– Тим, говори, говори, и знай, – нет мертвых, у Бога все живы. Я чувствую поддержку благоверного – через сон – протянутую руку. Сорок пять лет! Остановка сердца. Представляешь мой шок. Мне говорят, что он не хотел жить без меня, – выполнил свою миссию, убедился, что я в надежных руках, и ушел.

– А ты в надежных руках? Так ли важно для тебя самой? Это необходимо детям, не спорю…

– Твои – жена, дочка – крещенные?

– Нет. Это правильно, надо окрестить, больше не вижу спасения от домашнего ада. Дом – защита для человека от нападок внешнего. Самый подлый критик не может тебя так унизить, как домашние, от которых ждешь, – ну, если не похвалы, так хоть бы одобрения, – моя «придурь» кормит их. Все норовят клеймо поставить, в белые вороны записали теперь. Дочка в школу пошла, старается. Боится мамы, наверно. Мрак и жесть. Вот так я и живу. У тебя с благоверным лучше было, – прощал все недостатки за внешность, объяснялся с внешним миром: «Не обижайте, убогонькую, она просто стихи пишет»… А как ты?

– Живу… все уравновешенные. Евсей поступил легко по итогам подготовительных курсов, бронь от армии. Представляешь парадокс, выпускные экзамены еще не сдавали, а уже поступили в ВУЗы. Хороший был класс, учителя интересные. Эксперимент удался. Молодцы! У меня включился хозяйственный автопилот. Я готовлю обеды, компоты, – оказывается, благоверный всему научил стихоплетку. Я продолжаю писать, только читать некому, естественно, никто не интересуется тем, о чем я думаю. Фирма закрылась, я вернулась к первоклашкам. Работаю, умиляюсь на детские диалоги, зверею от новых методичек. Иногда ворчу. Научилась. Со свекровью подружилась, она помогает, тоже некуда себя приложить. Время есть, силы есть, а все свои уже далече… Антошку полюбила не меньше Евсея.

– Началась переоценка ценностей, мы теперь стоим на своих ногах, не хватаемся за мамину ручку. Теперь живем для них, для потомства. Смерть дана в назидание живым: а что успеете вы? Спешите творить доброе. Будем созидать, да, Аля? Ты же не бросила меня?

– Нет, Тим, я буду молиться за тебя. Это помогает. Мне помогает, хотя есть противоречия с моим образом жизни. Грех – означает – промах.

– Мы с тобой промахнулись где-то, вот и горит душа. Не живем, а маемся. Время как будто быстрее стало лететь к сорока годам. Не заметила?

– Перемелется, мука будет. Дети быстро растут, улетят из дома, долги будут отданы, грехи прощены, обиды забыты. Папа твой был очень влюбчив, но все забылось. Наступит день, когда условности не помешают. А пока живем, радуемся, что живы. Вот и приехали.

Они молча курили под капелью с крыши морга, ожидая вызова. Дождались, вошли, получили документы, расписались в получении, – им выкатили гроб из подсобки. Постояли тихо, подошли ко гробу. Нос заострился, щеки впали, кожа пергаментная, Алиса не хотела узнавать Аркадия в этом древнем старике. Словно подменили. Тимей недоверчиво осматривал отца, не веря глазам, что смерть так быстро высушивает человека. Они сдержанно поцеловали сложенные руки, лоб, их уже торопили.

– Перевозка готова, – куда везем, хозяин?

– На Ваганьково – в церковь, потом в центр, потом на кладбище.

– Хозяин, так накладно будет, надо бы добавить. Что покойника катать? Не дело, еще в самый центр, пробки, снова туда-сюда таскать.

Рабочие были крайне навязчивы, они словно добивались, чтобы хозяин начал огрызаться. Для Алисы не первые похороны. Сначала ужасала жестокость окружающих, требующих каких-то обрядов, покупок сотни платков, полотенец – именно хлопковых, особых блюд на поминках и прочих мелочей, – кому, зачем?! Физическое изнеможение от слез, бессонных ночей, от исполнения всех хлопот с поминками, злость на всезнаек, неведомо откуда стекающихся якобы помочь, но всегда получалось, – лишь обременить замученных родственников. Потом она поняла, что непосильные физические нагрузки (полночи печь блины накануне похорон!) снимают чувство пустоты, нервозного ожидания – когда? Где? Куда? Кто еще не приехал? Кто против… Кто хозяин? Кто распоряжается всем этим кошмаром? Кому будет принадлежать место захоронения? Дележка – кому Ваганьково, кому Даниловское? Вместо тоски приходит острое желание: скорей бы уже похоронить, справить поминки, остаться без посторонних и пьяных, просто упасть и нареветься… и отоспаться.

Тимей взорвался и раз, и два, и три. Разразился отборным матом. Вчера с агентом все было расписано и проплачено. Сцена была разыграна стандартно. Подошел бригадир похоронной команды, похлопал примиряюще по плечу:

– Хозяин, за нами поедешь и не дергайся, не спеши, а то жену угробишь.

Тимей послал его уже сквозь зубы, прижал к себе Альку, повел к машине. Ехали мучительно медленно, у церкви образовался затор, припарковались далековато. По дороге стояли цветочницы с четным набором цветов. Взяли гвоздики – торжественные цветы советских времен. Белые, красные. Родственники и знакомые издали отделывались поклонами, мужчины крепкими рукопожатиями. Алиса узнала вдову и сына дяди Федора, прижалась к ним. Здесь тоже очередь. После отпевания священник в строгом порядке направил толпу прощаться. Быстро прикладывались к венчику на лбу, быстро закрыли руки и лицо покрывалом, посыпали землю крестом. Вечный покой. Недогоревшие свечи воткнули в песок у Распятия. Всех – на выход.

Тесть исподлобья бросил взгляд на Алису, но это не его похороны, поэтому ему оставалось только выражать соболезнования. Внучку они не взяли с собой.

У здания МИДа тоже столпотворение. Бесконечные однотипные речи, пожатия рук близким, похлопывания по плечу – мужчинам, целование рук дамам. Вдова скрыла лицо под вуалью, держалась прямо и строго – по регламенту. До кладбища мало кто доехал. Тимей перескакивал через заброшенные могилы, мама подсказывала ему направление, двое рабочих с трудом протискивались в узких промежутках между оградами. Вот и свежая могила, к ней не подойти. Долго решали задачу, – опускать гроб через решетку или снять ее вовсе, но придется заказывать новую.

– Снимайте, распорядился Тимей, все равно пора менять, крест ставить. – Мама возмутилась о том, что нужен памятник, с фотографиями всех и ранее захороненных. —

Старший сын вдовы зачем-то набычился. Алисе он показался очень вульгарным и скандалистом. Провожающие ничего не видели, не слышали, запутавшись в лабиринте старого Даниловского кладбища.

– Давайте уже похороним, – предложили работяги, желавшие поскорее помянуть усопшего. Они дернули решетку, ножки ее давно проржавели, она легко отогнулась с боку. Опустили гроб, направили поток людей по одному человеку, чтобы кинуть ком земли на крышку гроба и выбираться назад – к машинам. Алиса дождалась окончания церемонии, пробралась к Тимею, бросила комок в яму. Они отступили, давая возможность рабочим взяться за лопаты. Отовсюду слышно человеческий гомон, чертыхания, спотыкания, безуспешные поиски и переклички – как в лесу. Быстро вкопали временный деревянный крест, холмику придали вид могилы, лопатой обозначили крест, обложили венками, по цепочке передавали цветы, сваленные в кучу на чужой могиле без ограды. Вот и все, – прощай, папа, спи спокойно. Виктории Петровне суетливо помогал старший сын, метал злобные взгляды на Тимея, Аля шла следом за ним – шаг в шаг. Вышли на асфальт, потопали ногами, отрясая свежую глину, навстречу брела очередная процессия.

На поминках снова затеялся спор о памятнике, который папа заслужил и он оплачивается этой службой, Тимей отмахивался от родственных цепляний. Уходили курить, Виолетта давала советы, делилась опытом, как она отбивалась от родственников в этом вопросе. Алиса хотела уехать с ними, но Тимей удерживал их, не решаясь отпустить. Его лихорадило.

– Слушай, Тим, а выпей водки стакан, сразу отпустит. Я отвезу тебя домой или такси возьмем.

– Да, действительно, не трави себе душу, сейчас не слушай никого. Ты теперь хозяин в семье, все равно до весны, пока вода не сойдет, ничего не делается, не ставится. – Поддержал Алису сын Федора, у него тоже были права. Тимей согласился, в столовой были свои распорядители, уже не было никаких сил находиться в пьяной человеческой каше. Многих коллег отца он знал с детства и мало кто удостоился его уважения. Водку он взял с собой, подвез Алису, обещая остаться в доме дяди Федора. Виолетта со слезами обняла Алису, – Бери малыша и приезжай к нам, мы будем ждать. Посидим по-человечески, как в былые времена.

2.11. Белые вороны

Алиса застала Евсея за компьютером, он выгулял собаку и Тошку, бабушка их кормила и с собой покушать завернула. Позвонил веселый Антон.

– Дорогая, я все еще на банкете, презентация затягивается, жаль без тебя.

– Прекрасно, дорогой, у нас все нормально… – Связь прервалась, он больше не перезвонил. Евсей обернулся, очень серьезно спросил:

– Как Тимей? Держится?

– Сам знаешь, – как папку хоронить. Виолетта ждет нас, поедем?

– Нет, дорогая. Я помою и спать уложу Тотошку, Нинуле позвоню, – придет. Хотя, могу и не звонить. Надо полагать, Антон загулял… Вызвать тебе такси, по Яндексу дешевле и мне спокойней.

– Спасибо, ты такой умник у меня. Скучно не будет?

– Мне не бывает скучно, дел полным-полно, ты умеешь напрячь и построить. Ты тоже веди себя прилично. И еще хороший совет, – никогда не ходи на похороны, лучше деньгами помочь.

– Не тот случай… Я уехала, телефон со мной, деньги есть. Спокойной ночи.

– И тебе спокойствия.

Тимей выпил, но как-то не опьянел. Руками как крыльями прижал к себе девчонок, закрыв глаза, выл волком от боли, тихо – одной душой. Сын дяди Федора – Семушка сидел напротив дивана, молчал, он знал, как тяжко хоронить папулю – такого молодого, сильного, а тут дед-Каша, так он прозвал его в детстве. Семья редеет. Истинная семья художника не бывает большой. Один, два друга, две-три подруги, редко – жена, как у них в семье.

– А что? Так сложно понять творческого человека? Откуда гонения, беззащитность перед ударами судьбы? Зачем прятать свои потребности и возможности? Это недосягаемая высота, редко кому дается. Зачем стесняться? Вы как-то неправильно мучаете себя. Вот у папы никогда не было этих терзаний.

Алиса вынырнула из под руки Тимея, погладила его по щеке, по волосам, прежде, чем ответить юноше.

– Семен, у папы была Виолетта, она его понимала. Достаточно, что кто-то один тебя понимает, есть с кем поделиться. Твои предки правильно смотрели – в одну сторону.

– А правильно, это – куда надо смотреть?

– Правильно, если вместе смотреть одними глазами ввысь – на Бога.

– А мы и сейчас вместе с Федором, я не перестаю делиться с ним всякой чепухой. Всегда так было. – Оживилась Втолетта.

– Типа повезло, мам? А остальные – полные придурки?

– Они полудурки! Их большинство. И папа… нет, твой папа всегда делал правильный выбор, хватит с тебя и этого.

– Я не согласен, – завелся Семен, провоцируя Тимея продолжить болезненную тему о гибели отца в расцвете лет, карьеры, позднего успеха.

Тимей вышел на балкон, закурил, Алиса за ним. Теперь ее зазнобило.

– Я согрею тебя, иди-ка сюда, давай нажремся сегодня до положения риз.

– Пожалуй, нужно нажраться, взять больничный с ОРЗ на неделю.

– Возьми, будь послушной девочкой.

– Ты никогда так со мной не говорил.

– Прости, что я относился к тебе – как к равному. А ты инфернальная барышня. Тебя следует баловать, а не эксплуатировать. Мне не хватает нашего подвала, детей, занятий, твоих чтений-прозрений. Господи, как же мы были счастливы в те страшные годы, с ума сойти!

– Извини, Тим, ты сделал себе имя, ты нарасхват, ты изъездил весь свет, как маме твоей хотелось.

– Маме всегда много хочется, не хочу об этом. Ну, расскажи, как ты, пишешь?

– Записываю. Бывают окна, прикрою тетрадками рукопись и набираю из старого.

– У тебя нет своего компьютера? Нет! Я тебе привезу, какую угодно программу поставлю, сейчас такую графику можно делать, – чудо!

– Подари, мне очень нужно, можно без графики, я давно не рисую. Хватит с меня последнего этюда.

– У меня осталась неделя, – разобрать вещи, картины на даче. Все закину в наше логово, ты помнишь адрес? Ключи еще не выбросила.

– А-ааа… – Она чуть не взвыла в голос. Это Тимей! Он уезжает и молчал об этом.

– Аля, Алинька! Я вернусь к тебе. Антон не отдаст тебе сына, ты не бросишь детей ради меня. Я не могу бросить дочку с сумасшедшей матерью. Тесть хочет лечить ее в Швейцарии. Я пришлю тебе горные пейзажи, ты любишь пастельные горные туманы. Я рисовал итальянок, а видел твои глаза. Шаржи расходились как горячие пирожки. Я просил у Антона твой сотовый, но он сказал, что ты обходишься без телефона. А дома всегда он берет трубку. Знаешь, я с ним давно не работаю, он жаден. Мои рекламные макеты хорошо оплачиваются в других агентствах.

– Он ревнует, я знаю. Ни о чем поговорить нельзя, если он дома. Открывает одно казино за другим, хвастается мною как вещью. Сделал себе имя, звезды эстрады так и ломятся на презентации. Заслуженные актеры ищут подработку. Нас везде приглашают. Ты был прав, – светская жизнь утомляет. Сильно утомляет. Сама виновата. Не пьет, не курит, красавец, ходячая энциклопедия. Детям очень интересно слушать, а я как-то наслушалась. Но мы красивая пара, – идеальный брак. Но никогда не возникало желания, что-то прочесть ему, хотя по образованию он тележурналист, вполне мог быть моим редактором. Стишки в домашний альбом, – вот что он думает о моей литературе.

– Послушай, Аля. У тебя уже много при мне собралось, когда же ты все это наберешь? Есть текстовый сканер, потом только правку надо делать. Что за прошлый век – набирать урывками, украдкой. Я сейчас Семушку напрягу, пусть поможет тебе выбрать.

– Тим, я знаю, у меня Евсей опора и советчик в технике. Но мы квартиру купили, денег не хватает. Понимаешь?

– Я все понимаю, а что с твоей пещерой? Продали?

– Нет. Я знала, что дом под снос, ничего не поясняя, отказалась наотрез. Антон злился, очень злился, но тогда мне твой папа был советчик… Царствие небесное, светлая память. Он словно вел меня над всеми ухабами и пропастями. Очень деятельный человек.

– Был… А молодец, папа, охранял тебя от лишних проблем. Это хорошо, что у тебя есть свой уголок. Что там? Поэтическое убежище?

– Склад ненужных вещей, собираемся дачу прикупить, машину. Права есть у всех.

– Все-таки сдала на права, молодец!

– У меня были права, у брата машина была еще до армии, научил.

– Это я научил тебя врать?

– Нет. Нас учит жизнь, учит всему. В каждой правде есть доля правды, остальное насмешка судьбы. Одно верно, всегда надо поступать по-человечески.

– Мы так и поступаем. Я скоро вернусь, уложу ее в клинику и вернусь, дочке в школу нужно ходить. Дороговато, конечно, но свобода дороже.

– Мы свободны, Тим. Освобождены даже от любви. Как угодно крути – пробуй на вкус эти слова. Смотри-ка, свет погас.

На балкон вышла Виолетта. Тимей сгреб девчонок в охапку, чуть оторвал от пола, хрустнули косточки. Они перешли на кухню. Все было как при дяде Федоре. Кот сидел нагло на столе, Тимей швырнул ему зажигалку по коридору, как делал хозяин, чтобы освободить место. Кот вперил взгляд в темноту, но не шелохнулся, посмотрел на шутника почти с обидой, перешел на руки к хозяйке.

– Мне кажется, что он читает мои мысли, думает, даже говорит со мной. Жалеет и себя в первую очередь. Когда мы пришли с опознания, он три дня молчал, не ел, – когда понял, что мы не виноваты, тогда простил и начал вылизывать нас, вылизывать и плакать.

– Как плакать?

– Слезами, Аля, слезами…

– Ты бы сходила в клинику неврозов, от тебя совсем рядом на Волоколамке, странно это все слышать.

– Мне некогда, я работаю, как вы когда-то в подвале… Жизнь продолжается, милые вы мои, сколько вы еще готовы скрываться, хитрить? Я вам в спальне постелила, я там больше не сплю, не могу… Пусто. Надо ремонт сделать или поменять квартиру на другой район. Вот еще немного подожду, сын женится, тогда разъедемся.

– Не надо откладывать, иначе твой сын никогда не женится, побоится оставить тебя одну.

– Я не одна, мы неразлучны, мы всегда неразлучны, мы же венчаны. Я не знала, насколько я сильная. Я была в этой клинике с Семеном. Мы в порядке. Это у вас сумбур, разброд, – но это ваша стихия, так вы черпаете вдохновение, правда, из одного источника. Тимей стал таким узнаваемым, тонким знатоком красоты вселенной, – так пишут о нем. Если бы они знали, – какой болью рождены эти картины. Вы оба – сумасшедшие! Нельзя себя так мучать. Бог с ним, с успехом. Вы-то когда жить начнете для себя, каждым добрым утром – вдвоем – в одной постели. Закрыли дверь в спальню и забыли, что там в мире неладно, кому война нужна, кто чемпион по хоккею… Это же элементарно – дать пинка всему постороннему, всем помехам.

– И детям дать пинка? – осведомился Тимей. – Моим маленьким девочкам наподдать коленом под зад, оторвать от Альки мелкого, – увезти, украсть. Я похож… не знаю с кем сравнить, где невест крадут. Уже нигде не крадут. Ви-ви-ви, а ты не ку-ку? —

– Не обзывайся, Тим.

Виолета отвернулась к окну, плечи вздрагивали, она плакала сухими слезами. Послышались шаги Семена. Он не спал. Шел с котом на руках, передними лапами кот обнимал его за шею, вжимаясь лбом в щеку. Тимей и Алиса почувствовали, как волосы у них вставали дыбом и седели. В полумраке коридора пружинистой походкой к ним приближался дядя Федор, только без бородки и усов. Понятно, зачем мать отвернулась к окну, заслышав сына, – чтобы не закричать от ужаса, что мужа ничем не вернуть. Семен серьезно осмотрел их, полез в холодильник, достал закуски, банки, водку.

– Белые вороны сбились в стаю. Лучше бы вы напились как нормальные люди, песни начали орать. Давайте, уже помянем, пусть земля будет пухом всем безвременно ушедшим. А мы будем жить, всем врагам назло.

– Король умер! Да здравствует король! Шоу должно продолжаться.

Он сосредоточенно резал хлеб, сыр, колбасу, помидоры-огурцы, протер рюмки, налил всем. Выпил залпом. Ушел. Руки автоматически потянулись к столу, опрокинули по одной, второй, третьей – молча. Из комнаты ворвался, мощный голос Фре́дди Ме́ркьюри, разрывая душу, – «The show must go on»! «The show must go on»! «The show must go on»!

Шоу должно продолжаться.