Читать книгу "Каким он был. Роман о художнике"

2. 3 Поездка

Жигуленок съехал к пруду, мошкара вилась тучами, они закурили. Тимей разулся, дно было илистое, вода еще майская, но он бродил с удовольствием.

– Ноги устали, горят… Смотри, уж рыбку поймал, тащит во рту на берег. Все кушать хотят, всем надо кушать, всем надо жить… Наше счастье, что мы живем в своем кругу, куда чужой не вхож. Но призрачность и метафоричность нашего мира отнюдь не безобидна для – скажем так – родственников. Они его чувствуют, и лбы расшибают, надеясь достучаться до нас. Мы никого не впустим к нам, – и пресловутый быт и брачные узы разобьются как волны о скалы. Мы неприступны, защищены, мы правы в нашей жестокости к домашним, и мы вдвоем на вершине этой скалы. Мы уже не помним, как мы туда забрались – по камням или на крыльях. В нашей воле спускаться тогда, когда вздумается – за хлебом насущным и просто навестить детей. Наши души и тела – не вещи, чтобы принадлежать кому-то, поэтому считаю, что разговор о разводе мы закончили. Мы соблюдаем приличия, достаточно элементарные правила. Не будем сокрушаться о ерунде, рассеивать умиротворение на словоблудие. Лекция закончена, барышня…

Алиса рискнула разуться, завернула джинсы, вступила в воду и тут же выскочила на берег, побежала к машине обуваться. Заодно прихватила ветровку Тимею, но он отказался. Молчание было уютным, но он ничуть не убедил ее. Она ходила к юристу, и старик сказал то же, что и Тимка, но только короче. Так оно и есть, но могли бы попробовать жить вместе, и быт здесь ни при чем, просто не хочется лишних хлопот. Один раз обжегся, на других отыгрывается. Словно читая ее мысли, Тим продолжил:

– Не хочется проблем, я ценю настоящее, я счастлив на таком взлете… Я и второй раз обжегся, и разочаровался в браке, как в форме совместного проживания. Некая дань реальности. Мои чувства к тебе нереальны, необъяснимы, ни с чем не совместимы. Да, ты права, можно пережить десять элементарных разводов с материальными убытками и бытовым дискомфортом, это не самое страшное, это банальные ситуации. Но подвергать нас испытанию браком я не готов. Если бы мы встретились на экзаменах в Строгановку, ты стала бы моей женой навеки. Расставание с тобой меня просто убьет. Может быть, именно поэтому мы и встретились тогда, когда поумнели и чего-то достигли в жизни, сформировались как личности… И ты не художник, ты просто поэт, я твой стих, а ты мой шедевр… У меня рука не поднимется променять это сочетание на штамп в паспорте, с которого начинается бардак в творчестве и разочарование. Прости, но наша совместная жизнь это утопия в настоящее время. Нам просто негде будет спать. Я не подтолкну тебя на такие мытарства… Я не могу, прости.

– Ну как же, Тим, негде. Иногда же мы остаемся в мастерской.

– А разве мы там спали? Не смеши меня, разве с тобой можно уснуть? Я и в первом браке спал один. В крайнем случае, кидал матрас на пол, но спать, именно спать, человек должен один в своей постели, в своей комнате. Где нам взять такую квартиру с кабинетом и спальней для тебя, для меня, для детей, столовой, кухней, прислугой… И это не роскошь, не блажь, это необходимые условия для нормальной работы в полную силу. Сейчас это разбрасывание бисера свиньям, разбазаривание на мелкие заказы ради хлеба. Нет и нет. Я часто и давно думаю об этом. Утопия.

– Говорят, с милым рай в шалаше…

– С милым, да. Но не с художником, не с поэтом… Художник – корень слова – худо, худой… И ты знаешь, что я прав… Я невозмутим, – тебе кажется, что я подвожу тебя к дому, с легкостью отпускаю тебя к мужу. Но там твой сын, твой дом… И ты права. Велико искушение.

– Несомненно.

– Аль-ля! Сядь за руль!

– Зачем? Не поеду, не хочу.

– За тем, что я тебя прошу об этом. Ты должна научиться вождению.

– Ничего я не должна, и зачем ты просишь меня?

– Ты же умная современная барышня, это же элементарный набор знаний. Не хочешь ходить в автошколу, – я тебя понимаю, но управлять-то машиной надо уметь. А могла бы окончить курсы, все равно безработица. Вот я сейчас напьюсь на даче, и как будем выбираться из канавы?

– Не хочу, тем более на твоей ржавой копейке такой жесткий ход, у меня просто сил не хватит передачу переключить. Если надо будет выбираться, трактор найдем. Ладно, курсы по самообороне, действительно, вещь необходимая сегодня, но на механике даже пробовать не хочу.

– Классика! Механика, – говоришь так, словно тебя уже научили ездить на иномарках.

– А если это и так, ты будешь ревновать? Да и зачем мы едем к предкам? Ты женат, я замужем, как-то не очень красиво будет выглядеть наш визит.

– Отец так редко просит меня о помощи, что, видишь, я все бросил, чтобы навоз по участку раскидать. Он нежданно-негаданно прицеп навоза купил, а ему скоро улетать надолго. Аль, ты не смущайся, он до выспренности тактичный человек… Работа у него такая.

– Ты никогда не говоришь о них, о семье, детях…

– А что тут сказать?.. Мне, тебе… Если бы мы могли выбирать… Так случилось, они есть и… Слава Богу. И мы есть. Это данность. Мы из одного мира, они из чуждого мира, они принадлежат нам, мы никому… Ты желанная моя, разве этого мало?

– Тим… я ведь замужем и принадлежу своему мужу, тебя это не коробит?

– Ты?! Ты даже самой себе не принадлежишь, и мне тем более! Муж… что ж… Я не хочу думать и знать об этом. Ты хотела родить ребенка, выбрала жизнеобеспечение… Хорошо, кстати, сделала. Добротная такая семья сформировалась. Свекровь прекрасно готовит, ребенка нянчила, дед в школу провожает, дом полная чаша, ты за ними как за каменной стеной… Я за тебя спокоен.

– Ты считаешь, я должна быть довольной, толстой и наглой. И, вообще, ты обо мне хоть иногда думаешь?

– Думаю? Нет, не думаю, я тебя чувствую… всюду твой взгляд, все твои порывы – надрывы. Я впитываю заскоки всех героев – записанных и поджидающих своей очереди в твоих снах, ты сначала сама испытываешь чувства, прежде чем набросать новый сюжет. Зачем мне эти загадки?! Не понимаю, как не лопнет мой мозг от обилия фантасмагорий! Но я слушаю чтение, сопереживаю этим фантомам. Твое неприятие быта – обычный житейский конфликт личности и общества, внутреннего мира и внешнего, отсутствие гармонии, слезные плутания загадочной души, выкормленной на русской классике. А жизнь и есть само это стремление души к совершенству, что и воплощается в творениях, даже неважно в каких… Стихи, проза, портрет, пейзаж, да и просто замыслы, размышления, даже сочный шашлык тоже искусство… Кому-кому, но тебе не пристало жаловаться, да сейчас жалобой никого не проймешь, каждый выкручивается, как получится из внешних обстоятельств… Ты не молчи, пожалуйста… Ты громко молчишь, у тебя душа кричит, – я слышу… Меня тоже выбрали… Первый раз на третьем курсе… Первая любовь, первый опыт… как теленка на веревочке в ЗАГС повели. Пока аспирантура – было терпимо с предками, а после голая зарплата до пенсии, ну и как водится, восторги по боку, денег дай… Так и привязалось преподавание и уроки. И ведь поступают после моих курсов. Заработал себе славу педагога. А на выставки у меня только с тобой появилось что выставлять. Кстати, ручки у тебя твердо поставлены на рисунок, немного подправить технику… а то с механикой она не справится… С утра на этюды пойдем, поработаем акварелью?

– Можно и акварелью, люблю этюды.

– Жена тоже вечно на этюдах пропадает, но так себе… хоть и моя ученица. Работает оформителем… А тоже мечтала о чем-то…

– О чем-то… просто тщеславие. Качество, которое мне не свойственно. А жаль… Может быть, я чему-нибудь выучилась… Завалила живопись и выскочила замуж, чтобы время не терять.

– Не надо самоедства, Аля, ты само совершенство. К чему бы ты ни прикасалась, все расцветает, вдохновляется, взлетает. Чудеса! Сказочное воплощение, в которое страшно поверить, еще страшнее потерять. Что-то совсем неземное живет в тебе, удивительный редкий дар Бога свинячьему человечеству. Ты поздно начала писать и сразу с чистого листа, и сразу можно печатать, да денег нет… Жаль. Я бы тебя не отпустил от себя ни на миг, будь моя воля. Мне всегда страшно за тебя: ты порхаешь безоглядно, неосторожно, никогда не смотришь под ноги… А живопись… что ж… ты не только в красках, но и во всем меры не знаешь, то есть без тормозов… Быть женщиной уже Искусство в таких условиях.

– Тим, ты не слишком разогнался? Просто обычная многогранная личность.

– Не бойся, я всегда аккуратно веду машину. Так вот… Тебе все удается, все получается играючи, тебя учить – только портить, это столь удивительно. Я чуть-чуть даю направление, остальное ты сама находишь, открываешь. Ведь и меня ты раскрыла, прошла мимо, хвостиком пушистым махнула как волшебной палочкой и понеслась душа в рай… И, действительно, рай на грешной земле. И пишется, дышится… Легко! Я бы тоже хотел присесть, записать свои прозрения, но когда?! Я профессионал, я кормлю и кормлюсь от картин, я не свободный художник как ты. Ты имеешь право летать, мое право обеспечить безопасность твоего приземления. Вот досада… Богу не было угодно нас соединить раньше. А еще говорит: «… единомысленные вселяет в дом»… Единомысленные!

– Богу вообще нет дела до нас – муравьишек… Сказал: «любите друг друга», вот мы и стараемся – как умеем… прости, Господи… Ты все правильно разложил по полочкам, но мне от этого не стало легче. Знаешь, угрызения совести… я бы хотела развестись. Очень бы хотела…

– Алль?! Пожалуйста, не думай об этом, не вздумай… глупость! Сто раз глупость. Разводиться сейчас?! Оказаться на улице без работы. Не смей и думать об этом. Не рви мне душу, пожалуйста.

– Я мечтаю об этом. Я хочу на бумаге быть свободной, не быть обязанной никому. Так честнее, понимаешь?

– Нет-нет. Только не это, никак не сейчас, не время. Зачем тебе и ребенку нервные потрясения? Вместе с опустошением благоустроенного дома разрушается и душа, истощается. Не смей, я тебе не разрешаю… Мне шесть лет понадобилось на восстановление после первого развода, я не готов пережить это еще раз. Ни морально, ни материально… Не мы зависим от благоверных, а они и дети очень зависят от наших причуд. Они в данный принимают наш образ жизни, притерпелись к заскокам, растят детей, так не будем им мешать, пусть будут в неведении, в иллюзии счастья, ничего другого у них уже не будет. Пусть они наивны и бесталанны, просты как человеки, – им простится за всеобъемлющую верность служению нам, которая все-таки позволяет нам дышать, а пока позволяет нам дышать, разводиться нельзя.

– Вот именно, ты точно сказал, «всеобъемлющая» потребность, они готовы высосать нас до последней капли, я бы хотела стряхнуть их как клещей, пока у нас достаточно крови и сил начать жизнь заново… с чистого листа…

– Едкая метафора, не более, Аля… Нужно быть честными с собой, себе не врать… Я остановлюсь, выйдем, подышим, еще светло, немного осталось, успеем доехать. Этот знатный пригорок я обожаю с раннего детства.

– Необозримый простор! Рассея, однако! Укрой меня своими крылами, обними меня, Тим.

Тимей спрятал ее под ветровку, уперся подбородком в ее макушку. У Альки, оказывается две макушки. Какая прелесть! Таких крохотных ушек нет ни у кого: рельефные, точеные. От его дыхания на височке запушились локоночки, – хоть все бросай, бери перо и тушь, – почувствуй себя немного Пушкиным. «Гений чистой красоты» – глаз радует. Родится же такая зазноба на белом свете – изысканно-точеная самим Создателем. Ладонь накрывала сразу обе высокие грудки, искушение шептать, едва дыша касаться губами виска. Она закинула и сцепила руки на его шее, выгнулась вперед. Он сомкнул свои большие и указательные пальцы, охватив ее талию. Изумительно. Ее ступня равна моей ладони, это так, он проверял написанное ею. Разве может она принадлежать кому-то еще?! Разве можно делить ее с кем-то?! Разве не безумие? А он раздает красоту всем на обозрение, вожделение, украшение чужих стен.

– Ты измеряешь меня в дюймах или в своих ладонях? – Майка вылезла из джинсов, Альке было щекотно и свежо, она дрожала на ветру. Он спрятал ее голову у себя на груди, сжал до хруста, ощущение слияние двух тел в единое целое циркулировало током – замкнутый контур электрической цепи. Может быть, это и есть счастье – никогда не размыкать объятий?! Одно сердце на двоих колотилось в ритме триумфального марша. Бесподобное состояние. Весь мир к ногам любимой бросить не жалко. На дороге, проезжая, кто-то просигналил, они оглянулись, но только пыль оседала. Они забыли закрыть дверцу. Они очнулись, долго смотрели в глаза, почти не моргая, читая мысли или чувства. Она прикрыла глаза, чуть кивая головой: раз, два, три… едем? Едем.

– Сегодня ты будешь в нормальном доме, где есть все! Потом представишь жизнь в подвале без окон, гостиную среди мольбертов, спальню, кабинет и кухню на подиуме, душ в чане для замешивания глины… Тебе письменный стол нужен, а его нет. Если народу сегодня мало, можешь спать в отдельной комнате с балконом, я даже мешать не буду. Честно! Вот просто прочувствуй это ощущение, знаю, тебе понравится комфорт, тебе это нужно прочувствовать, чтобы понять меня. И останется понять и простить… Все гениальное просто. Вот я и дома… приехали.

2. 4 Утопия

Так выглядит дом, где есть любовь. Отец светился, глаза блестели, теплое сияние разлилось по гостиной. Все прежнее: цветы, камин, обои, те же светильники и канделябры, и Алиса, как воплощение этого света. Казалось, что они были здесь всегда, так мирно, полнокровно, не растрачивая силы на будничную суету большого города. Прежде непроницаемое лицо отца расплывалось в глуповатой, почти детской улыбке. Таким он его никогда не видел, и присутствие надменной, чопорной маски матери при гостях виделось неуместным. Он так непривычно доверил ей разобрать мешки с привезенными шмотками в гардеробной, не опасаясь, что она может подумать о нем, как о спекулянте, фарцовщике. Всегда осторожный и предусмотрительный в любом вопросе как он мог знать, что она не может подумать плохо.

Четыре часа прошло, а словно годы вместились по насыщенности событиями, переменами в лицах и мыслях. Что-то новое проникло в них, и теперь всегда будет присутствовать в душе и памяти этот незабываемый вечер. После чая на скорую руку он на тележке быстро развез навоз в конец участка от ворот, очистив газон. Будет время окопать деревья, окопаем. Подоспели угли, и шашлык получился изумительный. Отмылись, поужинали, перешли в дом, спасаясь от комаров.

Коньяк из провинции Коньяк… Шикарно, папа, когда и водка по талонам… Папа. Никогда Тимей так не обращался к нему, никогда отец не одобрял его занятий, рисовать – это не дело для мужчины. Никогда они не знали, не видели, как рос ребенок, годами пропадая за рубежом, только удивились, что он уже на втором курсе. Он хотел, чтобы сын сделал карьеру на его поприще. Где же вы были, предки? Я вот вырос как-то нечаянно. Бабушке было удобно, что художественная школа была рядом, а я тихоней в красках, в книгах… Полуночник.

Для почти шестидесяти лет отец вальсировал без устали как светский лев. В движениях не было привычной нарочитой галантности, сдержанной маски любезности. Просто чудеса. В первый раз Тимей услышал от него и похвалу, и признание. Творческая пассионарность… Точное определение… Так просто назвал, но что? Отношение к Алисе как предмету восхищения?.. Она не есть символ любви – это всего лишь портреты, она и есть сама любовь.

Небожители уверены, что крылья есть у всех, и даже обидеться на оскорбления не умеют. А это совсем не так, как представляется бренный мир. Вечернее черное платье и босые ножки придают невероятный шарм ее движениям. Экспрессия! Тимей отбросил очередной лист, карандаш заспешил ухватить линии полета. На кипе бумаги проснулся рыжий кот и недовольно ушел с дивана. Отменные наброски, точные, живые… Танцоры присели к столу. Аля казалась незнакомкой на светском рауте, недосягаемой чужой женой. Он вздохнул невольно. Отец готов подарить ей весь мир, что там тряпки!

А он? Он так и не созрел для решения развестись во второй раз. Велико искушение – никогда не разлучаться с нею, но отец еще при первом разводе научил его рассчитывать на себя, ни от кого не зависеть, зарабатывать самому, иметь свое собственное. Научил быть мужиком, хоть и художником.

Да, они могли бы жить здесь счастливо, плодотворно, это был бы идеальный вариант, но это папина дача. Каждый сам создает свой дом, тем более наследников предостаточно, не в первом браке он рожден… Она явилась легким недостающим штрихом для уюта в этой комнате. Смех утратил привычную загадочность, разливался колокольчиком… Никому не нужно стараться понравиться, натягивать непринужденную улыбку. Можно быть собой, приятно быть собой, и ее не надо учить соблюдению этикета, одергивать как бывшую, а ныне и молоденькую жену. Вот ведь досада… Он женат и забыл об этом…

Я поднимался на вершину по камням и тропам, а она просто присела на край скалы, осмотреться… Что станется с ним, когда ей наскучит неустроенный быт подвала? Как понять то, что так давно происходит с ними? Он вырос в очень благоприятных условиях, которые были созданы отцом. Ранние дошкольные воспоминания сплошь из ярких красок экзотических стран. Ребенок не может оценить блага, даруемые родителями. И если сравнить достижения папочки со своими, то нападает досада или ностальгия по детской беспечности.

По соседству бузили мальчики-мажоры, визжали девки, патрульная машина шуршала шинами по сосновым иголкам, отец прикапывал экзотические растения в оранжерее, что-то даже приживалось. Лето, зима, этюды на морозе, опоздали на электричку, остались на ночь. Беременность, свадьба пышнее некуда, ребенок, перестройка, аспирантура, развод, дележ и на вольные хлеба с папиной шеи. Свободен!

Пять лет прожить на Маврикии и не выучить французского языка! Дура! Ладно, образумилась, сына родила, а второго мужа однозначно здесь на вечеринке присмотрела. Правильно, что отец не позволил быть джентльменом и оставить ей квартиру. Джентльменом можно быть только за свой счет, жен может быть много, а родители одни. Жестко, но мудро. «Художник – от слова худо», – словно прокляла меня, дура… Идет ей это имя, в семье сразу было понятно, – о которой жене идет речь.

Глубокому почтению к отцу, конечно, приручила незабвенная бабушка Оля, растившая всех внуков от всех браков, все для нее были родными. Не было чужих детей для дореволюционного поколения. Любое недовольство долгим отсутствием родителей или строгостью она гасила, подняв палец к небу, как бы указуя, – побойся Бога, чадо.

– Если бы не лампочка Ильича, то и не было бы твоего бати…

– Как так?

– А так. Лампочку вкручивал, она возьми да лопни, осколок в глаз. Вот и бельмо осталось, в армию не взяли. Опять же до войны уехал учиться в Красноярск, под немца не попал. Я-то была в оккупации, в самой гуще. И младшие дети погибли и родные. Так цени жизнь, уважай, сколько их сгинуло, сколько не родилось. Первая жена старше его была на шесть лет, с мальчиком взял, как и твою мамку. Так вот первый у них мертвым родился, тут война вовсю, а она еще Аркашу рожает в эвакуации.

– Бабуль, что ж, папа не выключил электричество, чтобы лампочку поменять?

– Э-эх, чадо… так ведь не было выключателей никаких. Крутнешь лампу, – есть свет, на ночь снова крутнешь в обратную сторону. Это у вас кнопочки-пищалки, а мы и этому были рады.

Отец явно был влюбчив, если решился на развод в советские времена при его-то должности. Мать моложе его на пятнадцать лет. Разница со сводными братьями была столь велика, что он смутно помнил их как дядей, если они навещали бабушку. Баб-Оля никого не осуждала, – что ж, мужик, конечно, моложе взял. Словно в жены берут для того, чтобы детей народить…

Тимей чувствовал себя изгоем в поселке, не ценил привычной респектабельности, пока не увидел Алису в этом интерьере. Ах, как вписалась, как ей это идет, словно это ее естественная среда, как бы он хотел для нее такой благоустроенности, воздуха, тишины, спокойствия, письменного стола у окна, кофе при свечах у камина. Полнолуние и майские жуки. Сказка. Утопия. Она в большей степени художник, чем я. Коллеги. Я работаю от ума, ничего я делать больше не умею. Она от души, в этом ее суть. Ни для кого, бесцельно, иначе просто задохнется, и муж, вероятно, знает это… отсюда ее вседозволенность и его терпимость. Ухватил жар-птицу, так терпи.

Тимею стало зябко, он закрыл двери на террасу. Отец комментировал видео, снятые в последней командировке, Аля посмотрела вопросительно. Что он решил? Ничего. Утопия.