Читать книгу "Каким он был. Роман о художнике"

2.12. Желтая книга

Было уже совсем поздно, когда вернулся Антошка, взял поводок, молча ушел с собакой. Антон смотрел на Алису, отодвинувшись от компьютера, она ждала упреков в баловстве младшенького. Она тоже умела держать паузу безо всякой злобы, напряжения.

Он, промямлив что-то под нос, выдал, наконец, что звонил Тимей.

– Когда? – Невозмутимо откликнулась она.

– Днем, у тебя урок был, не позвали.

– Он мог бы на сотовый позвонить, я бы увидела.

– Он решил, что так легче. Я же старый, я все выдержу…

– Что-то серьезное случилось?

– Случилось.

– Если ты хочешь сказать, то говори, не рви душу.

– Одним словом, его бедная жена сломала спину. Теперь уже не выпрыгнет в окно. И он просит помощи. Наверно, надо подежурить у постели.

– О, Господи! То мама умерла, – хоронить некому было, сынок по курортам возил несчастную, денег на билеты не хватило. Где он? В больнице?

– Нет, в милиции, подозревают, что он мог выкинуть ее в окно.

– Как ты думаешь, надолго задерживают? Можно сейчас туда ехать?

– Зачем, дорогая? Не волнуйся, все будет нормально с твоим Тимеем. Следователь утром принимает, могу с тобой съездить. Только зачем? Соседей – свидетелей опросят, тебя же не было ни там, ни с Тимеем, – если он не виноват, – то отпустят.

– Так презрительно говоришь о нем. У человека беда за бедой, он помощи просил, а ты утрируешь.

– Отнюдь нет, дорогая. Я просто оценил все возможные варианты. Надо спать ложиться, утром встать пораньше.

– Хорошо-хорошо. Ты прав, конечно. Я только сына дождусь.

– Спокойной ночи, милая.

– Спокойной, – она закрыла дверь за собой.

Антон не любил спать в одной комнате со зверьем, закрывался в кабинете. Алису эта перемена спального места только порадовала. Набрала номер Виолетты, она не спала, отправила Семена в отделение. Он обещал поднять прессу, если сразу не отпустят. Телефон Тимея заблокирован. Телефон Валентина долго не отвечал. Бродяга давно вернулся, но не на родину – под Минском, а еще три года бродил по монастырям России, писал иконы за кров и хлеб, учился в семинариях разных городов, бросал, женился на такой же бездомной в Москве, снова учился, скитался по съемным комнатам и друзьям. Освоил купольные работы, завел страницу в интернете, выкладывает настенные росписи, достойные восхищения.

– Почто колобродишь, матушка, – ответил он. Ситуация ему ясна, благословил не впадать в уныние, он будет молиться за нас, грешных… Оказалось, что работы по реставрации храма в Рязанской глубинке он не закончил, выехать не сможет, связь прервалась, значит, денег на телефон ему надо подбросить.

Катастрофы, перевороты, войны-конфликты, взрывы, черный вторник, дефолт, подарок на миллениум, 11 сентября 2001 года, пожары две тысячи второго. Уходя из дома до вечера, мы не догадываемся о том, что уже не вернемся.

– Однажды мы проснемся знаменитыми. Или просто не проснемся, не захотим просыпаться. Зачем просыпаться, если без тебя? – глупо как-то пошутил Тимей и весь кураж пропал. Алиса стала одеваться, Тимей перебирал бумаги на столе. Он собирался на выставку в Париже, спросил скучным голосом, – что ей привезти?

– Букет фиалок, – вздохнула она.

Впечатление, что Тим ее не слышит. Он стал очень сдержанным, легкость в отношениях таяла. Нельзя спросить о том, как дочка-подросток справляется с лежачей матерью, если он почти не бывает дома. Он ушел в свои дела, бросил преподавать, слишком востребован, особенно на дорогих виллах новых русских.

С Валентином они не ссорились, но продвигались в прямо-противоположных векторах. Нехотя Тим навещал его, – обычно сельские церкви не могли оплатить дорогостоящие работы, оставлял ему – для поддержки штанов. Выехать Валентин мог только с оказией, если московские дачники соглашались захватить его. Недавно он жил здесь, – на рабочей квартире Тимея, сканировал Библию в картинках восемнадцатого века. Хозяин альбома готов был продать за три тысячи баксов, естественно, Тим хотел купить ее только для себя, а Вальке досталась электронная версия для работы. Он нашел себя. Оставалось смириться с реальностью, – полностью положиться на волю Божью и не роптать, как внушал отец Валентин всем, кто подступался к нему. Женился он на кроткой «матушке», – холостым прихода не дают. Но он не доучился в семинарии, – обстоятельства не позволили.

Тимей не горел желанием «посадить его себе на шею». Каждый взрослеет самостоятельно. Один раз зимой они уже вывозили его больного, голодного с летней дачи добродушного алкаша, пустившего перекантоваться. Был декабрь, обогревателя не могло хватать в морозы. Скопом собирали ему одежду. Где тот пижон в белом костюме с тросточкой на площадке, с которой открывается отличный вид на Римские Форумы и руины? Он не жалел ни о чем, даже не позаботился о прописке. Дом матери снесли, брат и сестра подавали на него в розыск, чтобы приехал, не тормозил получения жилья. Он не приехал, работал. А теперь, спустя годы, нужно нанимать адвоката для восстановления прав, а денег нет. Придет возраст менять паспорт, а он человек-призрак, уезжавший из СССР учиться. Возможно, он своевременно купил гражданство России. Разговаривать об этом было бесполезно, всякий разумный житейский довод он гасил изречением из Библии. Должны быть меценаты, а их нет, только нувориши, – решила для себя Алиса.

Новые технологии, интернет позволяли быть на связи, отслеживать перемещения Тимея по свету, шлейф каких-то недоброжелательных намеков на личную трагедию тянулся в комментариях к любой новой работе, размещенной им на своей странице. Он закрывал ее, открывал новую, но кто-то старательно пенял ему, – обвинениями в жестоком обращении с домашними. Предположительно – тесть чернил его, а может быть – дети? Недолюбленные, недокормленные, лишенные внимания, средств. Но другого отца у них не было, увы. Они договорились, что Аля никогда не будет фигурировать в сети, даже «лайкать» события и картинки.

Вначале Алиса в любое свободное время наезжала в их гнездышко с цветами, осенними букетами. Если не заставала Тимея дома, то отвлекалась акварелью, натюрмортом. Перед уходом протирала пыль, полы, проверяла запасы чая-кофе, почтовый ящик, забирала квитанции. На ее письменном столе стояла граненная антикварная чернильница из толстого стекла с медным колпаком, перьевые ручки, дорогие «паркеры». Желтая книга – год от года – заполнялась их перепиской, – иногда шуточной и очень откровенной в признаниях. Потом – чаще сожалениями, что время для встречи не совпало. Весь их роман был записан. Последние полгода она раз в месяц делала быструю проверку – уборку – стрику пропылившихся вещей. Квартплату, свет, телефон она проводила с домашнего компьютера.

Желтая книга для записей закончилась, Тим привез новую, разлинованную и с полями, в красном кожаном переплете. Чернила на атласной бумаге расплывались. Прощай, виньетки, профили и ножки на полях. Перешли на гелиевые и шариковые ручки. Она обещала ему, что когда-нибудь олитературит записки, издаст как мемуары, изменив имена, дабы дети не оскорбились тем, на что предки потратили свою жизнь.

Желтая книга закончилась на эйфории ожидания встречи. Предвкушение гораздо красочней рисует свидание на облаках и нигде больше. Когда Тимей оставался один, он перечитывал тексты новых сюжетов, писал свое мнение, смеялся, критиковал, хвалил, пугался натурализма и вычеркивал. Алиса серьезно занималась разбором рукописей, сразу редактируя, набирала в электронном виде. Этот домашний компьютер не имел выхода в интернет. Вскоре Алиса завела свою литературную страничку, на которой он понимал все, читая меж строк.

Этим искусством обладали все советские люди. Любое упоминание о ностальгии по родине означало, что он возвращается через неделю, два-три дня на домашние склоки, и он постоянно будет спать здесь. Они уже привыкли не загадывать о дате, а интуитивно чувствовать возможность незабываемой встречи. Угрызения совести им больше не докучали. Приезжая, он сразу составлял четкое расписание своих дел, оставлял пригласительные билеты на свои мероприятия. Не было ничего странного, если они нечаянно встречались на выставках или концерте. Антона не смущали эти совпадения, он сам постоянно приносил различные приглашения на тусовки. Москва часто дарит нечаянную радость, для своих она все-таки большая деревня, разминутся трудно.

После гибели дяди Федора Аля уже никогда не садилась за руль, Тимей не бывал на даче, даже по делу. После сорока пяти год пролетал как месяц, день – как минута. Редкость встреч уже не обескураживала, не было лишних сил на забавы, ждали еще дела. Они с удивлением вспоминали, что когда-то было время и силы по четыре часа позировать за двести павловских рублей за вечер. Потом еще общаться, любиться, стряпать портреты на скорую руку. Возвращаться домой, заниматься детьми, утром идти на уроки. Просматривая архив работ на большом экране, Тим заметил, что все фигуры летящие, все в движении.

– Это после стажировки в Германии у тебя началось. Никакой статичности, все кувырком.

– Знаешь, у меня тоже есть тетрадка, дорожные наблюдения, беседы с тобой. Мне так не хватает возможности поговорить с тобой, что скоро начну заговариваться вслух.

– Тим, а ты где ее хранишь?

– Она всегда со мной, в кармане.

– Тим, это неосторожно, зачем нам эксцессы?

– Брось, Алька, бедная девочка не встает с постели. Никто за нами не следит. Мы малюсенькие муравьишки, коих миллионы в мегаполисе. Антон и тот в Мадриде, пока чемпионат не закончится, он не вернется. Хочешь, махнем на море?

– Как в Туапсе? Ночные купания, погранцы загребли, а мы без паспорта…

– А я на пустом перекрестке чмокнулся фарами с дедом, а ты убежала в свой номер – к сыну и подруге. Прихожу домой, помнишь летний домик у частников, а тебя нет!

– Но ведь ты сказал, – беги домой и жди! Я и ждала.

– А я как упал на пустую кровать, так и отключился. Сколько можно было не спать?!

– Велико искушение… Мы сто лет не просыпались вместе. А куда мы можем махнуть?

– Куда скажешь! Я сказочно богат с тобой! Сейчас посмотрим. Красное, средиземное?

– Наверно, слишком жарко.

– Жарко-холодно… Давай в Венецию! Погнали, есть две горящие путевки.

– Сумасшедший…

Улетели в Грецию, нигде толком не задерживаясь, смывая дорожную пыль в море, чтобы снова мчаться к неизвестным огонькам на арендованной машине. Вернулись в отель, отмылись, прокувыркались, едва не проспали на самолет. Летели домой в блаженной истоме, сцепленные пальцы рук продолжали игры любви. Ненасытные глаза ласкали друг друга. Они не проронили ни слова. Легкое путешествие без багажа чудесно.

Тим забрал машину со стоянки, доехали без пробок, Москва еще не проснулась.

– Не снимай жемчуг и сарафан не снимай. Я вечером напишу – Девушку в красном. Ждать буду, не хочу просыпаться без тебя. – Алька, смеясь, убежала в подъезд.

Едва она поставила телефон на зарядку, зазвонил домашний. Антон извинился, что так рано, спросил, что случилось с сотовым, сообщил, что вечером в среду прилетает. Дом был пуст. Дети у бабули вместе с собакой, – кошки на сухом пайке. Она прикрыла кран на кухне, налив им воду в миску, подсыпав свежего корма. Поставила кофе, раздеваясь, пританцовывала и напевала. Запищал сотовый о пропущенных звонках. Она насчитала за неделю – три звонка от мужа, за вчерашний день – семнадцать от Виолетты. От Евсея ни одного. Вот и хорошо! Надо перекусить, отоспаться и можно будет перезвонить.

– Тимей с Вами, Алиса Ивановна, – строго спросил Семен, позвонив на городской номер. Алиса опешила от такого тона.

– Нет, почему ты так решил? Позови маму, если она уже не спит.

– Никто не спит, – перехватила трубку Виолетта. – Аля, Алька, Тимей куда-то пропал, его все ищут.

– Господи, я-то каким боком? Я отдыхала по путевке горящей. Раз в жизни отдохнуть вырвалась без детей и Антона.

– С ним?! Впрочем, уже неважно. У него сегодня похороны, жена умерла, вторая… —

Виолетта бросила трубку. Аля осела на стул, короткие гудки стучали в висках… Что делать? Ах, да… Он уже на месте. Мы как дети, выключили телефоны, чтобы нам не мешали, так и не включали до возвращения. Теперь никто не мешает, но это ничуть не радует. Бедная, такая молоденькая, так рано… Царствие небесное.

Закончив уборку, Аля позвонила сыну, – возвращайтесь. Поспать не получилось, напряжение не отпускало. Виолетта молчала, она оставила ее в покое. Ночью она бродила между кухней и своей комнатой, кошки вопросительно наблюдали с постели. Взяла собаку, прошлась бульваром. Не помогает. Взяла такси, рванула к нему. В логово Тим не приезжал. Записала в тетрадку всевозможные пустые слова соболезнования о безвременной потере. Ничего человеческого, действительно, утешающего на ум не пришло. Она вернулась домой. Гробовое молчание продолжалось до тех пор, пока она думала о том, как он справляется с ситуацией. Виолетта сказала, – что все идет так, как обычно бывает после смерти любимой жены. Тимей в шоке – потерял дар речи. Бедный ребенок сидел с больной матерью, теперь от отца отойти не может. Тем же вечером в спальню заглянул Антон.

– Читаешь? Извини, плохие новости. Тимей жену потерял.

– Царствие небесное… Звонил кто-то?

– Нет. В интернете прочитал, его в психушку положили.

– Давно?

– Нет, вчера. Сама можешь найти, если хочешь.

– Не хочу, потом посмотрю. Извини, дорогой.

Аля выбрала время, проверить гнездышко. Тимей заходил не разуваясь. В красной книге была запись о том, что девочке не хватило его любви, чтобы жить…

Она убрала желтую книгу в сейф. То ли сожаление, что он не любил жену, то ли ей укор, что из-за нее не смог более любить покойную. Заправила постель, перекрыла воду. Скачала на флешку часть архива, места не хватило, собрала свои разбросанные вещи в мусорный пакет.

На столе остался ежедневник – потрепанный – карманного формата – занимательное чтение, чтобы узнать душу человека. Дорожные записки. На первой странице, после цветочков и замысловатых узоров, красовалось: «Аля, ты дура. Я всегда любил тебя. Ты вошла в вечность, моя неповторимая в каждом портрете. Я никогда не расстаюсь с тобой, но ты верна только себе. Молодец»!

ЧАСТЬ 3 Старт в бесконечность

3.1. Дежавю

В преддверии 2017 года стационары стали резко закрываться. Алиса, никому ничего не говоря, добралась на электричке в загородный особняк. Растерянную дамочку подвезли на иномарке, и лицо водителя ей показалось очень знакомым, в ответ его жена предположила, – что она актриса. В больнице был переполох, стихийные сборы подписей, стайки белых халатов уже не перешептывались, а высказывали громко свое негодование, что снова будут девяностые, если выпустят настоящих психов. Третий этаж уже освободили от больных и сейчас сумасшедших раздают родственникам. Было две очереди, сначала к зав. отделением, потом к главврачу. Ждали тихо и в недоумении прислушивались к восклицаниям врачей, сестер. Больные были закрыты по палатам в дневное время. Прошла комиссия – «люди в черном». Вошла в свой кабинет заведующая и, быстро пройдя по коридору, рассовала сидевшим визитки с ее новым номером телефона, который она подключит только в январе.

– Никто не знает где и что с нами будет, но им всем понадобится помощь, тогда звоните. —

Главврач, поздоровавшись со всеми, просил подождать минутку. Сестры и санитары стали приводить больных, одетых как на прогулку, пару слов от заведующей, на подпись бумаги о выписке к главврачу. Кто-то охал из родственников:

– Да как же мы довезем-то до станции? Автобус только вечером! —

– Автобус подадут, ждите внизу.

Пришел Тимей, всегда невзрачный, выглядел еще и бледным, сутуловатым. Алиса и супружеская пара поднялась.

– Привет-привет-привет, прошелестело ей навстречу. Брату он ткнул руку, тетке просто поклонился, посторонился, желая пропустить ее вперед. Официально поздоровался с врачом.

– Тимофей, ну ты-то не сумасшедший, вот и Алиса, и брат за тобой приехали, я не могу здесь тебя оставить, здание продали, ты понимаешь?

– У меня нет мастерской, мне некуда идти, – упирался Тимей.

– Не беспокойтесь, у него есть дом, хороший дом за городом, там и будет мастерская, – внушительно сказал старший брат, встряхнув Тимея за плечи и развернув к выходу. —

У главврача тоже возникла пауза.

– Вы вместе? Вы знакомы? Придется знакомиться ближе, без Алисы он точно не поедет…

– Надо, значит, познакомимся, – спокойно ответил седой лунь, супруга только кивнула. Главврач вытащил запылившуюся коробку-планшет из-за шкафа и протянул Алисе: «Это только Ваше, просмотрите наедине. Я разрешал ему рисовать, для него это как дышать. Это тяжелое, мужчины помогите ей». —

Тим вышел первым из кабинета и, легко сбежав по ступенькам, наслаждался на крыльце снегопадом. Наконец-то все расселись, машина прогрелась, молчание не тяготило, фигуры расставлены на доске, кто-то сделает первый ход! Тронулись.

– Герцогиня Альба, куда едем? – Тимей улыбался снежинкам, прилипавшим к боковому окну, Алиса перестала рассматривать кольцо и натянула перчатки. Он не хотел прикоснуться к ней, посмотреть в глаза. Объяснить, зачем он так помпезно передал ей папку с рисунками.

– Кто это? – Удивленно посмотрела на мужа жена брата. Тот смотрел на дорогу.

– А, давайте отвезем Алису Ивановну домой, сделаем подарок Антону, отомстим по-царски. Десять лет без музыки и света – десять лет! —

Аркадий Аркадьевич решил все правильно, успокоив Алису, что сначала устроим больного, а там можно и такси вызвать.

– Аля, а тебя во сколько дома ждут? Или уже не ждут? Ой, прости, сыну уже двадцать, зачем ему свидетели.

– Если ждут, значит, дождутся, не волнуйся, Тим. Все в порядке. Дураков здесь нет. – Спокойно парировала Алиса, гадая какую пакость, мог подрисовать Тимей к ее лицу.

Странно, Тим никогда не говорил, что у него есть брат на 17 лет старше его. Да, они могли и не общаться, конечно, лишь случайные картины в доме отца. Ах, да… каталоги. Вот откуда дежавю у супругов. Она догадалась, что везут Тимея на дачу покойного Аркадия Тимофеевича.

Но почему она этих родственников не видела на похоронах, как-то не по-людски. Смерть и бывших жен примиряет, не только детей. А отцовская порода в старшем брате особенно ярко проявилась. Красавец-мужчина, удачлив и умен. Общее для всех троих – узкое лицо, высокий лоб, голубые глаза и знатный нос. При худобе остается только нос. Она прочувствовала сильное притяжение – животный магнетизм, а не только любопытство, часто встречаясь взглядом в зеркальце заднего вида с глазами водителя. Какое-то бабье, совершенно ей несвойственное, чириканье о детях, внуках, хозяйстве на своей даче и обустройстве мастерской в холле на первом этаже, прорвалось из речи Алисы. Опешившая супруга Аркадия Аркадьевича, сначала было поддержавшая болтовню, вдруг возмутилась.

– Как же так – на первом этаже?! Там тепло, кухня, да и мы там живем, и зимой тоже там живем. Нет-нет, у него своя комната на втором, с балконом. Хватит ему места, хватит. Он молодой, спустится по лестнице, он вообще должен быть благодарен, что столько лет сберегаем место, налоги платим за него, порядок и газоны всегда прокошенные. А то скрывали, что папа умер, чтобы наследством не делиться. А потом нам же и пришлось мачеху хоронить. Детям-внукам наплевать было…

– Хватит, приехали, будьте как дома, Алиса Ивановна, я отвезу Вас, куда прикажете. Верно, Вы лет 20 здесь не были… Время стремительно. Творческая пассионарность вечна.

Шлагбаум. Элитный поселок. Заснеженный участок неузнаваем. Перед домом, где прежде была полянка для шашлыков и беседка, стояло несколько иномарок. Высоченные заборы с сигнализацией и освещением. Все уже не то, узнать нельзя места этюдов. Алиса попыталась замкнуться в себе от чужести места, но что-то неведомое притягивало, вызывало неуместное желание прижаться к плечу водителя, а, может быть, просто разреветься.

Хозяева ушли в дом, а они все еще сидели рядом, как замороженные динозавры. Не было ни слов, ни чувств. Вот так сбываются мечты, что и сказать друг другу наедине – нечего. Пронять Алису театральным молчанием не удалось, Тимей хлопнул дверцей, ушел по тропкам осматривать дом. Алиса поежилась, вышла из машины, закурила. Вечное одиночество, никакой пассионарности.

3.2. Замечтательный день

Из уютного застолья большого семейства с Тимеем простились безболезненно, его кто-то теребил за рукав, но Аркадий настоял на скором отъезде, – обещали снегопад. Кто-то из старших детей закрыл ворота.

– Знаете, Алиса, живите сейчас, завтра может не быть. Я родился в эвакуации, в тайге.

В Японии, еще брат родился, были няни в посольском дворце, затем случился разрыв дипотношений, об этом не говорят… Куда нас? К бабке в деревню, учиться нужно, голод, выжили на одной брюкве. Мне лет девять было, когда нас в Москву забрали, а старшего сводного брата на завод слесарем. Когда из коммуналок выбрались и обзавелись этой дачей, я уже был студентом. Приезжал к баб-Оле отъесться, но если огород не вскопаешь, то ремня, а не еды получишь.

– Обидно было?

– Ох, как обидно, но как на пользу. Я ведь таким хулиганом рос, школа мужская – драки-драки-дракачи. В 1954 году батя ушел от нас, Викторию Петровну взял с ребенком, уехали в теплые страны, – Тимку родили. Мы сильно тянулись к отцу, стремились доказать, что стоим доброго слова. После войны все хвастались, у кого батя есть. Он вернулся из командировки, а я уже первокурсник МГУ, физмат. Тут он стал закидывать нас одежкой, помогать, но нам это не повредило. Никогда я не был мажором, в отличие от мачехиного старшенького. Я рано женился, дети, диссертация. Я уже не нуждался в признании, некогда было… После отставки батя хандрил, не мог он без службы. Время летит, я все собирался позвонить, заехать, ан поздно… год как схоронили, почти следом за моим младшим родным братом. Дача, квартира – всем мачеха распорядилась. Тимей же беззлобный, рос как изгой у них, с ними почти не жил и рано обжегся на женитьбе. Вмкиория позвонила мне, когда уже заболела, все плакала. Ее сын – первенец даже воды не давал. Это у него я выкупил родовое гнездо. Конечно, похоронили по-христиански к папане, правда, – кремировали, срок еще не вышел для нового захоронения в землю. Время было другое, в крови уважение к старшим. Я, конечно, человек неверующий, коммунист, но чувствую, что у меня есть ангел-хранитель.

– Вы верите, только иначе хотите назвать.

– Конечно, все мы крещенные, бабки позаботились, но я материалист, мне это непонятно – мистика-лирика, для меня все конкретно и точно.

– Хорошая у Вас семья, большая, дружная, Тимею будет тепло.

– Это не моя семья, это второй жены потомство. Но я привык, лет двадцать уже. А Тимке… разве ему угодишь? Его никогда не было дома, слава, вояжи, нищета, трагедия со второй. Вы знали ее, я вот ни разу не видел. Первая еще мелькала в поселке, вышла за местного. Тимка так и не вышел из своего чувства вины. Жаль, жаль, конечно. Одно знаю, надо поступать по-человечески. Вам проще понимать, вы творческие люди, вы художники, – что же вы такое видите? Правду? Будущее? Знаете, как жить красиво и мудро?

– Знаете, Аркадий, недавно отвечала на тему ВЕСНЫ стихами и прозой, и заметила, что я не весенний писатель и поэт. Лет 20 назад было модно употреблять слово «небожители», – говоря о творчестве. Сейчас могу сказать, – я житель осенней вселенной. Созерцатель. И мне уютно. Уединение. Общение на уровне прочтения других авторов на разных ресурсах. Мне уже нравятся новые технологии. Может быть, возраст? Шумные компании и безудержная радость никак не отразилась в моих творениях. Мне и самой это странно. Все написанное сбывается, и мы в ответе за все слова в своих текстах. Они придут в реальность через 10—30 лет. Несомненно. Давно ничего не пишу, опасаюсь, перечитываю, правлю. Все образы притаились, не записанные концовки романов занимают досуг. Записанное сбывается. Напишешь и сбудется. Сбывается всегда. Мое слово воплотилось в судьбу Тимея.

Беседа смолкла, нужно было выезжать на МКАД. Алисе позвонили, Аркадий вышел размяться.

– Там, куда ты меня послал – связь плохая…

– Когда? —

– Днем в электричке. Ладно-ладно, я на такси заеду, я сама позвоню. Привет-пока-привет.

– Такси – так такси. Знаешь, Алиса, хватит на «Вы», не такой уж я и старый. – Сказал Аркадий, садясь за руль. – Знаешь, куда поедешь с компроматом?

– А Вы уже видели?

– Нет, но не отказался бы… Мы едем? Не волнуйтесь, я отвезу и довезу до дома. Знаете, когда я увидел на станционной пустоте фигурку на шпильках, ожидавшую, вероятно, такси в глуши у меня сердце екнуло, а когда увидел Ваши глаза в зеркале заднего вида, то сразу понял, что я для Вас все сделаю. Проблемы в семье из-за Тимки?

– Нет, надо сегодня заехать на квартиру, мы сдаем, понимаете, на пенсию не проживешь, забрать квартплату, а телефон там не отвечает. Там я и оставлю наброски, там есть место под ключом для хозяйских вещей. Мужикам доехать всегда некогда.

– Это прекрасно, я помогу. Становится все труднее в этом хаосе. Проблема лежит гораздо глубже, чем просто усталость современных женщин. Октябрьский переворот 1917 года лишил людей многих инстинктов (самосохранения, материнства), нарушил природу взаимоотношений мужчина-женщина, лишил целомудрия, исказил это понятие. Женщина отдавалась целиком и полностью во власть мужчины, так как руководить, само организовываться, грамотно направить вектор своей энергии, ей не дано природой.

– Женщина отвечает за свои поступки перед мужем, а он отвечает за семью перед Богом. Церковные устои (распорядок жизни – расписание дел и отдыха) – посты и службы, праздники, все целесообразно и на пользу здоровью физическому и психическому. Навык утренней и вечерней молитвы – время и право остановиться, отдышаться, отвлечься от мирского, навык просить благословения на дело, попросту привычка подумать, прежде чем начать портить, – имеет очень глубокий смысл. У человека был духовник, а сегодня личного психолога иметь дорого. Но и сейчас есть целомудренные браки, где женщина полностью принимает мужа, таким как есть и во всем полагается на его волю, не перечит, не пилит, а верит, что он все сделает для нее и семьи, то есть верит в него.

– Это мощный мотиватор для мужчины. Сейчас женщины не отдаются, а просто дают и взгромождают на свои хрупкие плечи непомерно тяжелый воз. А зачем? Доказать, что сильнее, умнее? Это не так. А если так, то вам от этого не легче. Пренебрегаете молитвой, нет времени для медитации, денег на психолога и отдых? Напишите на зеркале помадой: А не дурак ли я? И утром, пока красите ресницы, думайте об этом, подсознание выдаст вам способ – когда и как остановиться. Водитель, уснувший за рулем, может погибнуть. Умный водитель перестанет спешить, съедет на обочину и поспит, а потом наверстает.

– Берегите себя, будьте цельными и мудрыми. Хорошая лекция.

– Дураком-то я не был. У меня вот все по расписанию, нет времени на скуку. А чем заняться деревенской бабке? Где ее распорядок жизни, внутренний стержень? Я не фанат и РПЦ меня порой коробит, но ведь народ-толпа-овцы, их нужно направлять. Если вектор – заблуждение, то достаточно трагедий знала история человечества. Осень жизни – не старость, а сбор урожая, наслаждение плодами труда. Природа засыпает зимой, и умирает, чтобы родиться. А старость – это болезнь, психический недуг, навязываемый обществом человеку со школы. Каждая жизнь индивидуальна, не надо задумываться о том, кому какой срок отведен, надо просто радоваться годам, ведь кому-то не повезло даже родиться… —

Алиса задумалась, полезла за сигаретами, Аркадий покачал головой, она вышла из машины, закурила. Каблучки увязли, она чуть оступилась, он приобнял ее за плечи, немного отстранился, чтобы посмотреть в глаза, поправить выбившийся локон. Усадив, отряхнул щеткой снег, чтобы ножки не промокли.

– Замечательный день!

– Включите навигатор, я быстро найду…

– Извини, я не пользуюсь этой фигней, я все-таки москвич.

– Тогда МКАД-Север. Замечтательный день.