Читать книгу "Каким он был. Роман о художнике"

3. 6. Странный разговор

Аркадий с грустной серьезностью в голосе не раз спрашивал: «Почему ты выбрала меня, а не вернулась к Тимке»? – Спросил с непререкаемой уверенностью, что они были любовниками. Алиса не хотела врать ему, но и выкладывать все начистоту не собиралась.

– Почему-у-у? У! Думается, что десять лет, выраженные в картинках, лишь затяжное прощание с музой. Видишь, он посылает мне 100 иксов в кубе в спину. Он был зол на меня потому, что его «девочка» умерла… Что ж тут непонятного? А теперь ему безразлично прошлое, он выговорился, но не выдохся ничуть. Начал с азов, с акварелей, пейзажей, смены моделей. С зарисовок начинается всякий художник. Мне нравится творить образы, я любила не человека, а творящего в одной стихии со мной, он понимал меня с полувзгляда, понимал молчание, понимал без слов. Понимание твоего творчества – вещь редкая, почти невозможная в окружении. Ибо каждый судит по себе. Как он стал чужим мне в творчестве? Он сложился, я воплотилась – все нормально, даже очень хорошо. Возможно, нельзя мешать, домашние проблемы нас доконали. Вдруг открылись глаза: а жизнь-то продолжается, и будет продолжаться и после нас. А мы вот здесь, зашифрованные в строки, в штрихи и недомолвки останемся навечно, наблюдать и посмеиваться над происходящим после нас. Это ясно – ему, мне… Да, это просто. Писать хуже мы не стали, потеряв друг друга из виду. Нас это успокоило. – Задумчиво размышляла Алиса вслух, просматривая рисунки с лупой.

Высокой ценой далось это спокойствие. Бесконечные скандалы дома, угрозы жены покончить с собой. Алиса приняла волевое решение – самоустраниться, уйти в тень, выйти замуж. Ненужные жертвы – преступление. Ни Тимею, ни его супружнице это не помогло.. Никто никогда не узнает, что бы они создали в творческом союзе. Они пренебрегали желанием, ради нового шедевра, оставляя на потом, если будет на то время. Как знать? Притяжение и сейчас работает. Возможно, эти терзания, неутоленность физическая породила шедевры. Надо же чем-то занимать себя. Тим боялся утонуть в чувственных открытиях и забыть о том, что она хотела записать на досуге. На досуг времени бы не оставалось. Все эти годы она разгадывала в рассказах, романах правильность своего поступка. Только Аркадий открыл ей чудо любви живой, действенной, восхитительной. Она забирает всю тебя, без всяких НО, никаких – потом.

– Послал, так послал… сто иксов в спину, ха-ха-ха, в превосходной, десятой, сотой степени. Ха-ха-ха.

– Мы друг друга поняли. А еще… это же шедевры. Дооформить их могу и я, доделать традиционный периметр золотом в один миллиметр, подобрать рамы. Я же училась у него, рука набитая, у меня нет своего стиля, это же не проза. И я не профи, я этим не зарабатывала хлеб.

– А дальше что? Будешь продавать?

– Это миллионное состояние – на черный день. Тимей знает цену своим работам. Он доверил мне страховку своей жизни. Оказал честь. Нельзя говорить никому. Главврач ему поверил, попросил меня срочно приехать, поэтому все мы познакомились, я же редко навещала его. Когда звонил, справлялся о делах, не просил ни о чем… «Хотел бы видеть меня, – Но Вы, мадам, замужем»… Мы берегли репутацию.

– Лиса-Алиса ты маленькая врушка. Не говори мне никакой правды, я по Пушкину «сам обманываться рад». Не обижайся, я представить не мог, что можно так безумно ревновать, это же нерационально… Иногда ты меня одариваешь взглядом – тем самым – магнетическим – с портрета. На него ты смотрела только так!

– Кеш, радость моя, я позировала, повторюсь, – создавала образ! Он говорил, убрать складку, расслабить плечо, – я модель. Он предугадал этот взгляд, теперь мы им наслаждаемся.

Алиса усмехнулась. Тимей просил открыть секрет, как она включает «маху». Ей тогда было стыдно рассказать, что она представляет, о чем думает, когда взгляд становится магнетическим, вызывающим вожделение с портрета. Он гений, поэтому передавал то, что видел, не задумываясь, отвергая собственное чувство – к женщине.

– Не пойму, как можно знать наперед, что рисунки можно дорого продать, что они стоят тех денег, что ты озвучила?

– Талант всегда знает себе цену, и что все окупится после… Странный ты завел разговор, Кеш. Что значит: «выбрала», «НЕ вернулась»? Мы забылись совсем: я всегда замужем, ты женат, Тим в работе (а это его обычное состояние – «некогда»), дети выросли, я вышла на пенсию, – отношения исключительно безупречные… Ему всегда было некогда заниматься бытом… У него сейчас идеальное равновесие, удаление от хлопот и сбыта работ, никто не пилит, деньги не требует. Он работал для души. В дурке – он от нас всех прятался, кто-то из коллег ему подсказал. Не иначе. Легкое безумие – это шарм художника, должен же он как-то отличаться от человека, бабника, любителя хорошей кухни и комфорта. Назови мне любое лицо, и я разложу действия на составные жанра и докажу, что он сумасшедший. Так просто наклеить ярлык, как дать герою имя. Эпатаж нужен людям, чтобы привлечь внимание к себе, сейчас бы сказали: маркетинговый ход. Вдумайся, Москва – сумасшедший город. А я считаю, что Москва – город безумцев, – город не для жизни, страшный мегаполис, пожиратель душ. И летят-летят сюда как бабочки на огонь, чтобы погибнуть. Что за смерч гонит их?

– Бездумье, скука, иллюзии.

– Именно так… иллюзия, что здесь найдут себя, счастье, деньги. А это совсем не так.

– А счастье вот – в моих руках.

Аркадий запустил руку в кудри, повернув лицо Алисы к себе, любуясь сиянием, загадочным светом, исходившим от нее. Он чувствовал токи, циркулирующими меж ними. Левой рукой он снимал прилипшие прядки с влажного лба, измерял пальцами ее носик, примерял к своему – огромному, смеялся. Она жмурилась, не желая выходить из чувственной эйфории.

– Хорошо тебе? – шептал он на ухо, зная и радуясь тому, что ей сказочно хорошо, как никогда не бывало с нею.

Алиса нехотя приоткрыла глаз, потянулась всем телом, вытянулась в струночку, запрокинув руки. Аркадий чуть приподнялся на подушках, чтобы лучше рассмотреть ее. Изумительно красиво. И глаза, и руки выласкивали тело. Она перевернулась на живот.

– У тебя шелковые прикосновения.

– Кожа у тебя атласная, сколько выглаживаю, придраться не к чему. Отдыхай, я тебе массажик сделаю.

Алиса умурлыкалась как кошка, задремала. Аркадий прикрыл ее пледом. Хотелось пить, надо что-то приготовить к ее пробуждению. Ему казалось, что они всегда жили в этой хрущобе, совершенно не замечая обшарпанности, ветхости, даже вековой грязи.

Когда бывали у него, Алиса чувствовала себя как дома, словно они всегда здесь жили. Дуся вылизывал ему руки, попрошайничал вкусненького, не покупаясь на сухой корм, лакал, обрызгивая голые ноги, вновь подметал пол хвостом, наблюдая за человеком на кухне.

А человек был счастлив, он варил дачную картошку к традиционной семге слабо-соленой, чуть жирноватой буженине. Он забыл прошлое: разве он жил без нее?! Разве станет жить без нее? Все сказки заканчиваются одинаково: «Они жили долго и счастливо и умерли в один день». Они сейчас в сказке. Аркадий понял, что от большого ума – он занимал время делами, статьями, диссертациями, лекциями… Он рассеянно смотрел в окно, наблюдал снующих по бульвару людей, никому не нужных ни в этой стране, ни в этом городе, ни в этом доме. Было немного странно, что он похож на старика, на безумца – в семьдесят три года начинающего открывать вечную любовь – как наивный юнец.

На лекциях он замечал, – как кадрилась молодежь. На лице выпирало самодовольство девчонки, сумевшей заарканить умного, подающего надежды, студента. Он сам был таким теленком, – двадцать девять лет хранил верность супруге, шарахался от откровенных предложений, боясь испортить себе репутацию, оскорбить девушку своей похотью. Воспитание, мля! Явилось открытием, что бабам позарез нужно отдать себя в чью-то власть. У них нет своего вектора, они теряются в одиночестве. Он долго улыбался парочке, если видел, что руке дозволено – не только гладить коленку, но и забираться выше. Так и хотелось сказать первокурсникам, – ваши невесты еще не родились, а аспиранту, что невеста твоя пошла в первый класс. А вот доценту пора окрутить второкурсницу, пока ее никто не испортил. Семнадцать лет, оптимальная разница в возрасте для брака. Тимофею просто не повезло, бич скрытой болезни, когда рождение ребенка становится непомерной нагрузкой на психику молодой мамочки.

Алиса – неплохой психолог утверждает, что первая жена просто не любила, ей пришло время – устроить свою жизнь, она сделала это. Во втором браке он искал привычно устроенного быта и уважения, и получил его. А все перипетии, горькие разочарования вели к незабываемой встрече. Иногда досада душила, – что ж так поздно?! Но накатывало умиротворение, что все обрело смысл, цвет, запах, вкус. Вкус к жизни.

И чем бы он занимался без Алисы, тупо играл с компьютером в шахматы, включал глухаря на жалобы жены?! Ей интересны ее дети, внуки. Но это ее кровь, вот они и заполняют ее день, да еще оранжерея бати… А дочь раз в год официально поздравляет его с днем рождения. О том, что он дед, он узнал, когда внучке исполнилось шестнадцать. Она считает, что он черствый академический сухарь, что она в папу пошла, поэтому и не сложились отношения. Никто никому не нужен. Странное время настало. Способов общаться изобрели немерено, а сказать родным нечего. Из писем родителей, бабушки можно исторический роман составить, только некому заниматься историей. А ведь Алиса была на похоронах бати, а ему не сообщили. Тимка, конечно, даже не осознавал, что у него есть старшие братья. Виктория не считала нужным подобное общение, да Бог ей судья… сами себя перехитрили. Сколько лет упущено – полных сил – лет.

На картинах Алиса – сама картина, а в постели дикая кошка. Всякий раз – как в последний раз! Чудо! Она неслышно подошла к нему, зацеловала седую макушку, виски, глаза, картошку носяры. Ох, как он не любил свой нос, а она восхищалась.

– Я проснулась, а тебя нет. Нет нигде! Я так испугалась! Я не могу без тебя, я не хочу быть одной, сколько я предчувствовала тебя, – искала и все напрасно.

– Прелесть моя! Я не хотел мешать тебе, хулиган начал бы приставать, а ты у меня – слабенькая, тебя кормить пора. Пора, радость моя? Я без тебя не смогу жить, знаешь сама, а просто так уйти – бросить, – разве я могу? Я тут в окно засмотрелся, задумался. Вот была бы радость познакомиться с тобой даже в траурный день. Ан, не судьба.

– Вечный вопрос: что есть судьба, а что есть глупость? Я тут высчитывала возраст для идеального брака. Если бы мы встретились в семнадцать и тридцать четыре? Ты был женат и не развелся. Я была окружена таким количеством кадров, что пролетела бы мимо. Благоверный пытался привязать меня ребенком, Тимей тормознул меня своим творчеством, Антона выбрала я для жизнеобеспечения семьи. Инстинкт материнства сработал. А так, я очень оберегала неприкосновенность своего личного пространства.

– Алиса, ты сейчас такую чушь говоришь. Какое тебе нужно личное пространство, когда мы растворяемся друг в друге. Все это игрушки разума, а ты пытаешься перехитрить меня – старого страшного волка.

– Не старый, и совсем не страшный. Ты красавец. Я обожаю твои руки, когда ты властно запускаешь их в мои волосы, меня восхищает твоя наивность. Ты честный – как пионер, докладываешь жене нашей расписание лекций, а потом придумываешь заумную глупость, чтобы оправдать опоздание.

– Нет, я уже прячу расписание лекций, я научился врать о вечных пробках и заседаниях кафедры, словно мы решаем глобальные проблемы.

– А еще мужики говорят, – я в гараже, телефон разрядился… Она верит?

– Верит, а что ей еще делать? А, если серьезно, что значит, что Тимка пригласил тебя на этюды?

– Ты не знаешь, что такое этюды? Просто этюды.

– И ты приедешь, будешь с ним?

– Я не знаю, кого он еще позвал. Это довольно тяжело тащить на себе этюдник, значит, ребята меня захватят на своей машине. Это вылазка на природу, общение. Живое общение зазнаек.

Аркадий хмыкнул и начал мыть посуду, время истекло давно, пора разбегаться. Ему ничем не удавалось скрыть свою озабоченность, ни ссылками на предстоящий переезд, к которому они не подготовили сегодня ничего, ни темной дорогой. Странный разговор – всего лишь ревность, – решила для себя Алиса. Ей важно дать определение ситуации, поставить точку над И, – чтобы уже закрыть тему логическим завершением. Они шли к машине, держась за руки, молча. На детской площадке малявка перестал стучать лопаткой по снегу, смотрел на них во все глаза.

– Какая красивая, – дернул он бабушку за подол. Она поправила его: «… красивая тетя и дедушка гуляют. И мы гуляем, да!»

Аркадий обнял ее, прижал к себе.

– Ты моя женщина, ты всегда была моей, просто не случилось.

– Я всегда была твоей, только заблудилась. Наших бешенных кровей жилочка забилась. Ты женат и я жена, горькая досада. Было все: весна, война, отрада. Бла-бла-бла… забота – работа? Рифма ушла. Ладно. Мы красивая пара, если дети смотрят, открыв рот.

– Ты красивая, а я дед. А разве стихи так вот пишутся?

– Радость моя, они так вот и складываются из всякой чепухи. А ты не слушай, что бабка сказала. Ты кому больше веришь? Мне или завистнице? Господи, я когда-нибудь смогу вот так просто взять внука, чтобы слепить снеговика. —

Аркадий промолчал. Сел разогревать машину. Алиса прижалась к плечу, жужжание убаюкивало. Зачем куда-то ползти по пробкам, прощаться, снова ехать в пустоту, в ожидание новой встречи или звонка? Но, если они делают это, значит, им это необходимо.

3.7. Безумная весна

Департамент провел переселение с полпинка. Алиса хотела проверить старую квартиру на предмет забытых мелочей, прежде чем сдать ключи смотрителю и взять справку на закрытие лицевого счета, но замки уже сменили: день в день – по договору.

Домашние ничем не помогали. Аркадию надо отдать должное, он умело комплектовал коробки с книгами, решал – бросать вещи или все же забрать. Он настоял забрать высокий холодильник на первое время, пока появится что-то новое, овальный деревянный стол на одной ножке тоже ему нравился. Но вот против старого телевизора Алиса взбунтовалась. Дома она метровую панель не смотрела. У холодильника оказалась отрезанной евровилка, он починил, сам нашел, чем починить. Ей нравилось, что он никогда не спрашивает, что и где взять, мужскую работу делает без помощи и просьбы подержать что-либо. Только не мешай. В старом доме собирается столько всячины, лет за сто не разобраться в нужности хлама.

Переезд случился экспромтом. В новом доме плохо топили, не было спального места, а тащить старье не было смысла, но домашние ушли в тень, обещая что-то невнятное, отвезти ее, – посмотреть в Икее, в Меге, в интернете. Голова шла кругом, Алиса заказала в ближайшем торговом центре, Аркадий оплатил. Ждали месяц лежбище. Привезли кривое, но с красивой обивкой. Забрали в ремонт, вернули, рабочие злились, тащили без лифта, собрали. Горба в разложенном виде не было. Вечером заехал Евсей, забраковал, диван не складывался, а должен бы летать за такую цену.

Было обидно. Одни нарекания и обещания, но никто не спешил доехать, просто глянуть новую квартиру. На радость маме, сын забыл перфоратор и красивый чемодан с инструментом. Сказал, что все соберет, какую бы дрянь она не купила. Антон не собирался оставлять обжитую квартиру Тошке, которому очень сильно грозила армия, а она свободна в выборе. У него еще есть два насосика, вытрясающих карманы. Алиса догадалась, что он думает, что Евсей помогает ей – матери, а подкинуть на обустройство дачи пару сотен отчиму не собирается. Затаенные обиды, замалчивание о своей зарплате раздражали неимоверно. Он перестал перечислять ей на карточку деньги на расходы по хозяйству. Смс-оповещение из банка: Автоплатеж не исполнен из-за нехватки средств…

Аркадий прикрутил вешалку, выставил двустворчатый шкаф со штангой на четырехметровый балкон, но не было света. Он выбрал люстру, шторы. Удивительно, вкус у них совпадал. День за днем они что-то прикручивали, собирали, покупали. Ей было стыдно за сыновей, что за все платит инкогнито. Простая арифметика показывала, что он тратит больше, чем получает. Он не поменял колеса, не купил костюм, как собирался и так далее. Начальный этап беззаботных отношений остался в старом доме.

В новом было чисто и пусто. Переселенцы дружно заказывали дизайн кухни, гостиной, влезая в кредиты. Старая мебель не проходила по высоте. В хрущевках потолки были чуть выше. Муниципальная застройка. Самое дешевое оборудование – китайское. Из крана невозможно набрать воды в ведро, носик короткий. На кухне воды в чайник не набрать, высоты крана не хватает. После сдачи дома, недоделки и халтура всплывали по мелочам. Все надо менять, полы из ламината гремели. Если наверху пробежала кошка, то внизу казалось, что рассыпался горох. Наверно, существует тайная технология – показать готовое, сдать работу, и только после гарантийного срока все начинает трещать и разваливаться. Угнетала тишина, только посторонние звуки свободно проникали сквозь картонную дверь визг дрелей, таскание мебели на этаже.

Евсей заказал дверь, но улетел отдыхать, не оплатив. Ждали две недели, чтобы узнать номер телефона фирмы и номер заказа. Аркадий, конечно, оплатил, но Алиса не находила слов от возмущения. Зачем обещать?! Они догадались, что не стоит надеяться на детей. Они умеют брать, а тратить свои кровные на чужую квартиру жалко. Обескураживало то, что в итоге элементарные затраты – вложение в собственное наследство. Этот больной вопрос для всех родителей называется неблагодарность. А виноваты сами, – так воспитали. Аркадий успокаивал постоянно кипящий холодный гнев на жадность детей, говоря, что пока он жив, она ни в чем нуждаться не будет. Алиса чувствовала себя неловко, задаваясь вопросом, имеет ли она право бессовестно пользоваться бюджетом чужой семьи. Конечно, не имеет!

– Но ты моя любимая женщина. Мы грудных детей не обкрадываем. Мы уже в том возрасте, что можем себе позволить жить только для себя, баловать, тратить безоглядно. Будет совсем худо, – займусь бизнесом. Это уже считается, что у нас общее хозяйство.

– Не надо бизнеса. Время неподходящее, рынка сбыта нет, сам знаешь. И так редко видимся, я не могу обходиться без тебя. Никогда не думала, что можно так сильно зависеть от чувственности. Действительно, это наш дом, мы сами справимся. Ключи только у нас и это чудесно.

Скопилась задолженность по квартплате, волей-неволей Алиса поехала на квартиру Тимея, года три она туда не наезжала, оплачивая счета через личный кабинет, заодно прихватила срамные картинки, спрятать в сейф. Почтовый ящик был пуст, в квартире чувствовалась женская рука. Тем лучше, если он женился. В комнате были все те же обои, мебель, вещи, посуда. Она заварила кофе, в холодильнике было молоко. Она вышла на любимый когда-то балкон с чашкой и сигаретой. Неописуемое удовольствие.

Вдоволь насмотревшись на небо, вернулась в комнату, открыла сейф. Все было на месте. Тимей здесь не живет. Она перебрала бумаги, взяла необходимую сумму. Аккуратно втиснула папку с рисунками, выложила из сумки флешки, куда скинула весь архив – литературный и фотоснимков. Вернула его серую тетрадку, перелистав на память. Роман дописан давно, уже от лица самого художника. Немного подумав, пересчитала доллары, поделила поровну, оставила приписку в красной книге. Они их вместе заработали. Закрыла сейф. Ключ Тимея был покрыт толщей пыли, никто не нашел его тайник. Она перебирала бусины на шее, неужели она ждала все эти годы, что он нарисует девушку в красном с ниткой жемчуга. Она сняла украшение, положила в блюдце, оставила на столе, ушла помыть чашку. Она долго сидела в кресле, курила, поджидая жильцов.

Казалось, Валентин утратил способность удивляться, еще не видя ее, забасил:

– Голубушка, душа добрая, наконец-то дождались тебя. Я ведь сердцем чуял, что это ты надоумила вызволить нас из ямы. Вот, знакомься, матушка моя, Верочка.-

Кроткая беременная женщина поклонилась легко, по старинке. Алиса опешила, не ожидая такой покорности судьбе не книгах, а в реальности. Оказалось, что ключи у него остались еще с первого заезда. Все эти годы он опекал Тимку, иногда забирал сюда, надеясь помирить с дочкой. Но она поменяла дверь, замки, делить квартиру не собиралась, ожидая естественного исхода.

– Но, видите, сударыня, Семен не стал художником, а пошел на юридический. Он хотел помочь, ноТимей не хочет судиться с родной дочерью. Занимается самоедством, себя винит, что не занимался ребенком. Так и выходит, что посеешь, то и пожнешь.

– Как вы живете, не голодаете? – Вопрос прозвучал немного надменно, но Верочка поклонилась и вышла на кухню. Алиса добавила проникновенности в голосе, расспрашивая Валентина о том образе жизни, который они выбрали.

– Где же ты откопал это чудо? Дали тебе приход? Все еще нет! Прописка нужна, да?

– Да, Тимей почти согласен. На селе тяжко жить. Она дочка священника. Да вы же приезжали туда за мной.

– Так ты тестю купола золотил?

– Сударыня, Богу – Богово… Стыдно не знать. Ты не волнуйся за нас, она курсы милосердия при монастыре закончила, она и дома может полечить Тимея. Гордыня вас терзает, в прелесть впадаете, думать страшитесь. Не молитесь. Вот все сокрушаетесь по хрустальным замкам. Хорошо-то как было, когда вместе в одну смотрели. Хорошо. Знаю по себе, жизнь радостная по всем жилочкам растекается. Вот все читали «Маленького принца», а до большего не доросли. Как в «Цитадели» точно сказано и понятно, лучше прочитай сама.

– Я читала Антуана де Сент-Экзюпери, все читала и перечитывала. Что ты хочешь сказать, что люди Бога забыли. А разве они думают об этом, наслаждаясь жизнью?

– Вот за это им чудо и не открывается. Любовь, когда двое смотрят в одном направлении – на Бога. Глядя друг на друга, видишь образ и подобие Божие, как можно не любить, обругать человека?

– Мы слепые, глухие и немые – получается так. Нам нужен пастух?

– Нужен, голубушка, еще как нужен!

– Валька, пижон, ты говоришь, что я слепой поводырь, если я пишу, то кто-то следует за мной. Значит, я всех веду в пропасть.

– Ведешь, конечно. И непременно в пропасть, но кто-то додумывает сказанное, прозревает. Я-то, пижон и гуляка, шел по твоим следам, споткнулся о камень не один раз, прежде чем очнулся от наваждения.

– О каком наваждении ты говоришь?

– Все наваждения от нечистого. Инфернальный огонь сжигает вас. Думать потом будем, пора трапезничать, я до службы ведь не ем, идем же! Радость-то какая! У нас гостей-то не бывает. А тебе я по гроб жизни обязан, ни за что не скажу – почему, даже не проси, если не поняла сразу.

– Что тут нового, я всех детей учила думать.

– Вот-вот, учила, не поучала. Ну-с, приступим, помолясь.

Валентин хорошо поставленным голосом пропел Отче наш, перекрестился, благословил пищу, ел истово, улыбаясь в бороду. Верочка расцвела, любуясь мужем. Алиса знала эту незабвенную улыбку счастливой женщины.