Читать книгу "Каким он был. Роман о художнике"

2.5. ЭТЮДЫ

Жизнь – река. Нет, течение реки. Обстоятельства создают события, случаи, мы реагируем, принимаем или сопротивляемся этому, думаем, что принимаем решения, а жизнь течет своим чередом и это стремление называется тем, что длится во времени… как-то запутано… что ж… Мы что-то делали или игнорировали, а время расставляло по местам. Зачем говорить, что мы были не правы. Мы есть. Мы будем.

– Тим… Коньяк и кофе. Ночь без сна. Мы заболтались с папой.

– Я думал, что ты спишь… Когда есть возможность спать одному, я пользуюсь этим. Иногда я человек и просто устаю. Честно говоря, я первый раз был на даче без посторонних.

– Вероятно, запах всех изгнал… Ты лег отдельно, чтобы не подмочить репутацию в глазах отца.

– Ой, не смеши! Бывало, и по трое складывали в одну постель. Могли бы и вместе спать, но к завтраку выходить из разных комнат. Можно и с женой не спать, но выходить из одной комнаты. Просто этикет. Существующее положение вещей, как замужняя женщина рожает только от мужа. Кто и что понял или догадался, или подсмотрел, не имеет значения, если об этом не заявлять. И ты, и я все будем отрицать, зачем кого-то, чье-то мнение допускать в мысли?! Для этого существует духовник, литература, живопись. Общество принимает то, что мы показываем, а почему мы показываем конкретно это, – уже наш творческий выбор. Заметила, как желтая пресса сейчас создает «сенсации». Столько грязи придуманной, чтобы прикрыть зловоние или дыру в паркете… Любопытствуйте, господа, вас накажет случай. Никого не волнует, что чувствует человек, допустим, когда его ругает начальник, важно то, как он отреагирует. Все игра, условности. Внутреннюю свободу не изъять.

– Тим, а что имеет значение?

– Реализация скрытых побуждений. Чувства, которые мы испытываем наедине в пустой комнате. Только в уединении, ты вновь и вновь переживаешь, перечувствуешь испытанное, наслаждение продлевается, аккумулируется, наступает осознание счастья умом, это и есть познание радостей, равно как и горестей, кстати. Тебе нужно работать на результат, на реализацию, а быт нельзя разрушать, он и так в бывшем Союзе весьма нескладный.

– Я по звонку встретилась с каким-то дядькой в Моссовете, тут же на подоконнике написала заявление с просьбой помочь-ускорить, бумажка получила ход аж через Верховный совет. Я уж и забыла об этом, и вдруг из жилотдела письмо о том, что принято распоряжение об отселении меня с сыном «без снятия с очереди». Если бы в народе знали законы, скольким разведенцам удалось бы не только сохранить лицо, но и без ущерба для психики завести новые семьи, детей народить. Вот кому это мешает?!

– Понимаю отца… Мне показалось, что он влюбился, но он ждал назначения в спокойную страну… И стишок, кстати, не самый лучший, тоже по звонку напечатали? Я очень удивился, у тебя же есть серьезные вещи.

– Есть… Но кто бы читал и зачем? Кто меня допустит к кормушке? Сам литконсультант за десять лет один раз тиснул четверостишие, а я его хорошо знаю по семинарам, там такая техника, стройность, гармония в венках сонетов, что зачитаешься… Сочетание формы и смысла просто идеальное.

– Все сейчас рушится, идеологическое давление на творчество закончится. Уже сейчас картины продать легче, выставку организовать проще. Допущен – не допущен – сам решаешь, что выставлять. Мне дышится легче, только краски, кисти, холст – уже не знаю где купить? Благо папа привозит с запасом, а теперь для двоих старается.

– Да, для двоих. Мы общаемся по телефону. Не знаю, не знаю… Ступор какой-то во всем. Как автору чувствовать ценность творения, нужность? Если некому читать? Как художнику понять, что это хорошо?..

– Слушай, это же просто. Вкус или есть, или его нет. Я или олух, или творец. Я ощущаю себя творцом, я самый жесткий критик для себя. Нас не пугает полное одиночество, нам есть чем заниматься. Нам не хватает времени и пространства, заботы о хлебе насущном, конечно, тяготят и уже начинают раздражать. Избыток сил выплескивается на картины, с которых ты смотришь на меня. Я не расстаюсь с тобой, веришь?

– Я не тебе верю, а в твое предназначение. Мне также хватает того, что я читаю тебе с горячего листа, остальное в стол, совершенно некоммерческая лирика. Я дилетант, а ты профи… И знаешь, столько личного вкрадывается в строки, что я стыжусь делиться этим дома. Столько дел, событий, новостей. Невыносимо, уложив сына, с чашкой чая глазеть в окно, не перекинуться словом, не позвонить. Люблю уединение, но не одиночество. Быт отвлекает от грустных мыслей о несбыточном, но что-то неладно в этом миропорядке. Цельности нет. Рассеянность, разбросанность, разрозненность, разбитость…

– Интенсивная светская жизнь утомляет, Аля, поверь… Твое всеобъемлющее понимание создает очень комфортную атмосферу, к сожалению, для всех. А тебе, надо полагать, так было комфортно только с моим отцом, хотя он из другого теста, из мира вещей, связей, взаимных услуг. Это удобно, полезно, правильно, разумно, но это еще не все, что нужно нам… Нам это тоже, конечно, нужно, все мы люди живые… Но нам удобно стоять на этом, чтобы дотянуться до звезд. Но и без этого всегда были и есть люди, устремленные к необъяснимому. Тебе станет страшно, когда ты поймешь, как нас мало, нас – белых ворон… Я понял, почему он настоял, чтобы я съехался бабушкой моей… – Тимей рассмеялся до слез. Алиса отстранилась от мольберта, ждала.

– Мудро… чтобы мы с тобой не наделали глупостей. В нашем доме слово – художник – ругательное. Я его вычислил. Он все просчитал, разведчик, однако… Не хотел, чтобы ты мучилась со мной. Творческая пассионарность! Грамотно. А я не заблуждался, чувствуя, что ты больше, чем просто радость моя… Душа моя! Мое продолжение, рука, кисть, сердце, воздух… Держи, держи кисть, все-таки акварелью работаешь, Аля!

– Что это, Тим? Земля дрожит.

– Танки! Танки, Аля… Я к машине, фотик возьму, а ты… Ты не зевай, все растекается, промакни, а то раскиснет бумага, – много желтого взяла.

– Дело к осени, все желтеет…

2.6. Апатия

Апатия. Но не депрессия. Ни один день не похож на другой. Странно слышать? Но это так, хотя мое бездействие продолжается. Внутренняя жизнь захватывает без остатка. Отсутствие простых человеческих желаний и уход от забот. На этой волне нет страданий, нет обид, разочарований. Нет тебя. Только очищение духа и познание. Наслаждение ноумена. Пауза. Все остальное не имеет значения. Стемнело. Вспыхнул свет. Я зажмурилась, и словно некто столкнул меня в невесомость. Свершилось. Никакого любопытства. Пресловутое де-жа-вю. Без слов. Без тебя. Рой каверзных историй продолжает дымиться сигаретой в опущенной руке. Незначительные диалоги с тенью. Ничего страшного. Я привыкла.

– Ничего страшного и не произошло. Ты изысканно ленива и ищешь этому оправдания. Вероятно, сложно обходиться без прислуги. В моем присутствии ты не напишешь стихов.

– Ничего страшного не произойдет.

– Для тебя?

– Прости, ты уедешь, и я скажу себе: вот и еще одна жизнь позади. Это грустно? Нет, нормально… Мне плохо, мне трудно обходиться без тебя, но ты не хочешь знать…

– Прости, я не достиг чистоты линий, это последний эскиз… Желанная, ты ли не знаешь, насколько ты желанна, я все чувствую, знаю, но что я могу изменить?

– Уйти… Я из твоей неопознанной жизни. Мистика… Я мечтаю о старости, где условности не помешают нам насладиться тихой неспешной беседой у камина, когда мы будем всем безразличны.

– Разве я обидел тебя?

– Нет, но уходи.

– Ты невыносима, Аля, ты уже вошла в мою жизнь, в вечность, ты неповторима в каждом портрете.

– Запомни меня злюкой, не сокрушайся о временном. Черты моего лица остаются на кончиках твоих пальцев. Для нас не наступит прощания. Все вечно, незыблемо между нами. Естественно. Как глупость. Жизнь продолжается. Не надо печали. Мы живем многими жизнями, ибо мы талантливые, многогранные. Поэтому мы можем отказать себе в плоском благополучии.

– Ладно, отдохни, мне не нужна эта складка между бровей. Я не хотел огорчать тебя, засорять переживаниями, беспокойством. Мы не увидимся год и все же… это такие пустяки. У нас высшая степень духовного общения. Человек, любивший не однажды, не отрекается от прошлого, но и не вмешивает прежние образы в настоящее. Чувственность – лишь верхушка айсберга любви. Все остальное – тайна. Мое удаление дает нам возможность понять суть наших отношений. Смерть дана человеку, чтобы понять, как чудесна жизнь… Повседневная жизнь с ее мелочностью и суетой не для нас. Избыток чувств наполняет плотью холсты, картины несут восторженную энергию неутоленного желания. В творении все – стремление и порыв, что и есть мы.

– Твоя популярность растет на неутоленном желании? Ты жесток. Уходи.

– Я беру эскизы на презентацию, завезу тебя переодеться, приходи с благоверным. Не унывай, душа моя, увидимся, еще не раз увидимся.

– К семи я буду готова, захватишь меня, и не спорь.

Горчинка от сигареты или досады преследовала ее весь вечер. Она оделась в бесстыдную роскошь, свекр хмыкнул и закрыл за собой дверь, Евсей зачарованно глазел на маму в прихожей, муж отвернулся в темноту кухонного окна. Родственникам не нравилось ее поведение, пора было уже и съехать на свою жилплощадь.

Волна студенческих браков сменялась волной разводов. Молодым не было скучно под одним одеялом, но зачем-то каждый стремился стянуть его на себя, не задумываясь о том, что окружающий мир не пощадит никого. Глупость, вырастающая в трагедию, изувечит лучшие годы, но человек существо упрямое, не верит на слово, проверяет на собственном опыте. Холодная насмешливость Алисы не придавала значения ни словам, ни цветам, ни подаркам, сохраняя рой поклонников достаточно талантливых, чтобы любить их, видеться с ними, покровительствовать им.

Антон перешагнул порог зрелости с потерями, долгами, болью и не был склонен к лирическим отступлениям. Встречи ни к чему не обязывали, что казалось важным в панике инфляции, безработицы и всеобщем неблагополучии. Творческая неудовлетворенность соблюдала дистанцию в общении, ссылаясь на богемную нервозность, бессонницы. В ущербном бытии личности не замечается уже болезненное восприятие живого.

Осознанное одиночество помогает выжить. Устоявшийся круг безупречных связей рождает замыслы привлечения капитала в проект. Заумная соотнесенность перечеркивала пройденный этап семейной грызни. Сегодня собирались единомышленники, шаг за шагом поднимавшиеся по ступенькам из бедных студентов в средний класс рекламного бизнеса. Приятель приятеля Антона пригласил в свой ресторан, Тим позволил разместить свои работы, красные пиджаки, новоиспеченные аристократы праздновали годовщину создания банка, модельное агентство выставляло цыпочек на продажу, музыканты тоже были свои.

Мир голодный, чумазый и злой не переставал быть таким, но они прятались в таких междусобойчиках, обрастая полезными людьми, искавших культурную элиту для украшения своих сереньких делишек. Алиса также внесла свой вклад, пригласила московского шефа своей инофирмы. Наивные времена, когда друзья-партнеры еще доверяли друг другу и начинали отгрузку без предварительной оплаты.

В зарождающемся демократическом обществе уже существовала иерархия, банковские служащие робко вытянувшись сидели в удалении. Девушки с подиума, представив несколько пантомим, разбрелись между столиками с важными гостями, предлагая свои портфолио, набирая визиток. Перешли на танцпол, заводить солидную публику, с шуточного аукциона ушли две картины Тимея в подарок новоиспеченному банку. Сокурсница Антона вела съемку для нового телеканала о вечерней Москве. Малиновый пиджак ангажировал Алису на вальс. Тимей пожал плечами, он не любил суеты, шуршал карандашом в блокноте, беседуя с покупателем.

Медленно погас свет, Тимей недовольно поднял голову и обомлел. Из темноты по подиуму неслышно скользила Аля, прожектор выхватил ее, и бриллиантовое ожерелье ослепило зал, она взмахнула рукой, и сноп искр с перстней полетел в зал. Она резко обернулась на повороте и исчезла с лучом света. Он уже знал, что картина назовется «молния». Публика была в восторге, веселье началось.

– Я не знал, что ты подрабатываешь дефиле у ювелира. Твой друг?

– Нет, шеф попросил для рекламы, Ларка же снимает, сбросит Антону на кассету материал.

– Здорово. Мне нужно несколько кадров, напомни ему.

– Но это твой друг, сам разберешься.

– Не друг, просто коллега по рекламе, а тебе он не откажет.

– Уговорил… Сделай одолжение, потанцуй со мной.

– Вот чудачка, время тратить, я бы лучше выпил, да за рулем, еще тебя везти нужно, а тут наброски в руках горят. Антон! Антон, окажите любезность, развлеките мою даму, ее опасно оставлять без охраны.

– С удовольствием! Против азартных игр не возражаете? Рулетка, карты, там и курить можно, сто фишек за счет банкира.

– Осторожнее с нею. Казино разорится. Ей всегда везет. – Напутствовал Тимей.

Алисе, действительно, везло, но она чувствовала нервозность и рассеянно отвечала на комплименты Антона, затем напросилась на танец, захотелось вдруг тряхнуть стариной. В фойе приличного заведения происходило что-то неуместное. Ревел ребенок, растрепанная блондинка визжала, охранники с трудом ее удерживали у входа в зал ресторана. Люди останавливались в изумлении, ожидая развязки, ти-ви-шники поспешили на скандал. Хозяин заведения с примиряющими раскрытыми объятиями подошел к ней, она замолкла, ее отпустили, ребенок убежал в зал с криками: «Папа-папа, мама с ума сошла, мама бьет меня-аа!»

Разъяренная женщина, влепив звонкую пощечину первому встречному, ринулась в зал и споткнулась о Тимея. Бледный с поджатыми губами он нес на одной руке дочку, второй взял за шиворот благоверную – на выход. Швейцар догадливо вынес ему пальто, они уехали. Праздник кончился. Гости разбрелись доедать, допивать, общаться-прощаться. Алиса собирала рассыпавшиеся листы эскизов, устало опустилась в кресло. Я помогу, – предложил Антон. – Картины Вы будете забирать? – Да и сейчас. Вы на машине? Нет. Тогда закажите такси.

В маленькой пустой комнате не было даже телевизора, интеллектуальная прохлада в интерьере манила. Кушетка, письменный стол с пишущей машинкой, мольберт, драпировки разных цветов и текстур. Ни одежды, ни посуды… да картины под потолок. Прозрения Алисы в чужую психику не давали ей покоя, рядом с ней не надо было бояться за разбитую чашку, сгоревшую кастрюлю. Противоречия быта и бытия здесь перекипали в спорах, здесь рождались новые замыслы неизвестного таинственного существования ослепительной богини, сошедшей с помоста прямо в коммуналку. Она не обратила внимания на шок Антона, сдвинула машинку и бумаги, приготовив место для чая. В коридоре шаркал и бубнил сосед, – да время было три часа ночи или утра, самое загадочное время на планете, когда совершаются чудеса, приходят прозрения, записываются стихи, истомившие бессонницей. Они не собирались здесь задерживаться, но имело смысл – дождаться открытия метро.

– Вы здесь живете? – Антон с изумлением искал шкаф, книги и не находил. Алиса рассмеялась.

– Здесь мое поэтическое убежище… Пещера. А так, дом, семья, ребенок – полный комплект. Все как у всех. И работа у меня неплохая на сей день. Все в порядке.

– А Тимей? Кто он?

– Художник, профи, в Строгановке преподает. Студию ведет, детей готовит к поступлению. У Вас есть дети?

– Да, есть. Двое. Но я ушел из дома, я так больше не могу.

– Напрасно. Не те времена, чтобы из дома уходить. Свобода – она внутри нас свобода.

– Я уже привык жить один, легче дышится, проще выживать. Я и журфак бросил, мужику зарабатывать надо.

– Да, с вас, мужиков, спрос другой…

Роились смутные подозрения, что она распутна, мужчины сплетничали не меньше барышень. Откровенность на откровенность, словно азартная игра, длилась до рассвета, подарив ощущение освобождения от лишнего груза, чемодана без ручки. Однако, любовь в своей отрешенности самостоятельна и ни на что не сводима. Она или есть, или нет. Лицо в ночи, словно выхваченное прожектором, сияющее, склоняющееся все ближе, ближе…

Первый подарок – имя. Непривычное, незабываемое, не уловка, не шутка, не обиходное обращение. Озарение, листопад, гололед, бег, с опозданиями на работу. Свершилось. Набухшая волна чувств сносит надуманные препятствия и саму необходимость делать что-то. Сдвинулось колесо времен, и он летит влюбленным мальчишкой, все ладится, получается легко, радостно. Если верить в чудо, то оно приходит, накрывает с головой, со всеми потрохами, смывая все чуждое, наносное, пустое…

Выросшим детям безразлично будет узнать, что предки предали запоздалую любовь с чувством выполненного долга. Отсутствие чувств не заменить осторожностью в выборе партнера или жертвами ради детей. Никто не застрахован от разочарования, и опрометчивые решения знакомых, разводившихся по второму кругу, подтверждали наблюдения Антона. Но нужно быть безумцем и врагом себе, чтобы спать с опостылевшей женой, тяготиться исполнением супружеского долга, словно сдавать экзамен по книжке «Радости секса», досадуя и недоумевая, почему надо вести хозяйство и общих детей в школу с чужой и злобной бабой. Объяснения банальны. А сердечная уверенность во взаимности нетороплива. Интуитивная достоверность происходящего не нуждается в пояснениях. Чудо свершилось. Незаметно растаяла стена отчуждения, рассеялись болезненные воспоминания о прошлых неудачах. И невозможно понять, как получилось. Если бы все смертные проносились по жизни на крыльях любви, то Господь, пожалуй, был бы вынужден увеличить скорость света. Для равновесия. Не иначе.

– Милый, милый мальчик, – пора по домам, метро открылось.

Она склонилась ниже, ниже, волна волос еще раз проскользила по щеке, она дотянулась до нетронутой чашки, убирая посуду на кухню.

2.7. Переезд

Благоверный деловито помог собрать вещи, упаковывал аккуратно, Алиса бродила по спальне, трогая безделушки, заглядывая в книги. Евсей не хотел съезжать из обжитого дома, из семьи. Конфликт был исчерпан, деда тоже можно понять, – вспылил, что немудрено. Иными ценностями жило поколение, пережившее войну. Что тут можно не понять. Сталин в умах и сердце, в изувеченных потерями душах. Исчадие ада, отменившее Бога, лишь бы войти в историю. Кучка сволочей охолостила великую державу, изуродовав сознание людей. Вокруг искаженные души, лишенные элементарных культурных навыков, инстинкта самосохранения и даже разумного эгоизма.

Болезни духовного уровня заразней чумы. За семьдесят лет сформировалось бесполое существо – товарищ. Бабы захлебнулись в равноправии, утратили инстинкт материнства. Аборт сделать, как зуб удалить. Больно, жалко, а надо. А почему вдруг надо, кто внушил?

Молодежь инфантильна, треть больны, треть слишком умны, чтобы обременять себя заботой. Правительственная программа повышения рождаемости есть, а толку нет. И не будет. Остается только смеяться, чтобы окончательно не свихнуться. Инкубаторные дети будут поклоняться кормушке.

Следующее поколение перестанет читать, затем разучится писать. Зачем? Есть куча рожиц, чтобы отреагировать на сообщение. Поколение НЕКСТ ВЫБИРАЕТ ПЕПСИ, поколение НЕКСТ-СМАЙЛИКОВ вместо подписи будет вводить пин-код. Безграмотное пушечное мясо будет окружать нас и наших внуков.

– Уж больно ты сурова, дорогая. У избранных белых ворон всегда крайности или это истерика по случаю переезда? – Благоверный присел рядом, заботливо собирал долгие пряди с лица, обнажая ушко, приник губами, крепко обнял за плечи. Отпускать ее очень не хотелось… Удержать невозможно.

Непреклонная, милая, не приспособленная к быту, девочка, живущая фантазиями, пастельными акварелями, уходит на вольные хлеба художника. Уходит из дома, который не стал родным. Уходит от него, от сына. А от себя разве уйдешь? Разве спросить об этом? Никогда он не будет спокоен за нее, никогда уже не быть ему счастливым, пусть даже «лопухом». В комнату заглянула мать, помялась, что не вовремя, позвала бывшую к телефону.

– Срочно, Аля, подмени меня срочно, жена с ребенком в мастерской, надо уехать.

– Но сегодня натюрморты.

– Вот и заменишь меня, пусть работают. Не позволяй курить. Деньги соберешь. Я из автомата звоню, закроешь, далее по расписанию. Все, уехал.

Ничто не проходит бесследно. За независимость всегда расплачиваешься испорченной кровью, нервами. Едва наметилась стабильность в доходах, появилось собственное пристанище, каменной плитой навалилась усталость, не оставалось времени для себя, даже пару строк записать в дневник не было желания. В офисе царила мертвая зыбь, но следовало присутствовать, отвечать на редкие звонки. Дела у киприотов шли прекрасно, они захватывали рынок уже в Хакасии, скупали фабрики и заводы по стране.

Тимей перед отъездом в Германию, осмотрел комнату. Даже после обустройства благоверным шкафов и полок, впечатление было удручающим.

– Ты собираешься тут жить? Где тут работать, места нет, света мало… А сосед не докучает? —

– Бывает. Любит пофилософствовать на кухне. Бывший интеллигентный человек, тихий пьяница. Ученый, радиоактивная химия, патенты показывал. Из курчатника турнули за пьянку. Да, некомфортно, первый этаж холодный. Но мне спокойней, мне нужно уединение. А ты лучше живешь?

– Да, интерьер у меня более приемлемый. Только интерьер да бабуля. Съехались, хорошую трешку папаня выменял. А мог бы мне позволить просто уйти к бабе Оле, вы бы поладили. Она вроде твоей свекрови – доброжелательная, хлопотливая, дом с пирожками теперь. Жаль, конечно. Все нелепо, нескладно. Глупо, хоть и очень умно задумано. Едем, мне нужно мастерскую сдавать.

– На год? Два?

– Как получится, может быть, брошу все, вернусь. Ты таешь на глазах, Аля, вернись домой, не валяй дурака. Тебе условия нужны, благоверный ждет тебя, сын обрадуется, а старики… что ж, старики всегда ругают молодежь. Все обыденно. Прошу тебя, у меня душа не на месте, оставлять тебя здесь.

– Не надо о грустном, они меня не оставляют заботами. Сын ужин приносит, на кухню я только курить выхожу, чайник поставить. Дома рядом, метро близко. Я хорошо отстегиваю бабке на питание, вот они и стараются загладить вину в глазах внука. В нашей ситуации нет виноватых, таковы обстоятельства, это надо просто пережить… Поехали.

– Я не буду тебя мучить позированием, буду нежен и покорен, буду самим собой…

Тимей уехал тихо, без провожающих. Она, едва прикрывшись занавеской, наблюдала за ним из окна, а он все медлил у открытой дверцы машины, но докурил, махнул рукой на прощание, уже не оглядываясь, еще миг в зеркальце заднего вида, и покатилась судьба под откос. Последнюю строчку Аля занесла в дневник, указав дату и время, но, не отметив события. Что-то вырастет из этого сора непрерывного потока сознания, в котором постоянно роились строки, обрывки полуснов, прозрения, сюжеты текущих и возможных вариантов. Она жила ощущениями – размышлениями ни о чем конкретном и даже не догадывалась, что есть люди, которые могут не думать. Вернее, такие просто не встречались. Было немного сложно обходиться без телефона, но свекровь исправно записывала всех, кто искал ее, передавала с сыном.

Какая-то сумасшедшая очень агрессивно хотела разобраться с ее дочкой – любовницей мужа. Но у свекрови не было дочерей. Благоверный установил определитель. Это оказался домашний телефон Тимея. Алисе было странно, как они могла вычислить номер из множества контактов в записной книжке. У бешеных особей иное чутье. Она переговорила с Аркадием Тимофеевичем, он никуда не уехал. Встретились. Стали иногда ходить в «Шоколадницу» у метро Октябрьской. Теперь там нет очередей. Говорили обо всем, ему все интересно, и все проблемы решались сами собой. Иногда они тихо бродили по Садовому кольцу, он вспоминал Москву довоенную, эвакуацию, свою первую жену. Она была дворянкой, если бы не голод, она не вышла бы замуж за красного командира, и за него бы не пошла – за крестьянскую косточку. Жизнь заставила, детей надо было кормить. Алиса напоминала о ней своей беспечностью, снисходительным отношением к миру, внешностью и неумением вести хозяйство. Это позабавило ее.

– Как такое может быть? Времена-то были жестокие.

– Времена? А мы знали разве, что могло быть иначе? Нет, собственно, мы из страха, наверно, не думали об этом. Были молоды, влюбчивы, хотели жить. Я уезжал и Макеевки учиться, поступал в ИнЯз на переводчика, на китайский и немецкий конкурс был, выбрал японский, забрал ее с сыном, мама с сестрами остались на Донбассе. Война, эвакуация, тайга. Да, всегда было голодно. Поэтому я так люблю вкусно, не спеша пообедать в приятной компании.

– Мне очень приятно с Вами, на душе становится легко, светло, Вы очень жизнерадостный человек. Тимей звонил Вам?

– Чаще бабушке звонит, а она мне передает, что у него-то все нормально. Интересно, полезно, стипендии хватает, проживание институт оплачивает – комнату в студенческой квартире. Волнуется о Вас, а телефона нет.

– А что, вы с бывшей женой дружите? Я чувствую, она Вам дорога.

– Конечно, перезваниваемся, дети же, внуки взрослые. Она словно и не заметила развода, скажем так, что она не умела скучать. Я уезжал надолго, она жила как жилось, детьми бабушка занималась, я ее сразу забрал, как только вернулся в СССР. Сталин любил ночами работать, вот и торчали все на работе, вдруг что случится. Она, естественно, работала, не унывала, ночами не рыдала от тоски. Она молодец.

– Как же вы решились развестись?

– Она, как и Вы, ни в ком не нуждалась, витала в облаках. Это нормально, когда мужчина любит женщин. А тут Тимке суждено было родиться, вот и расписались, почти сразу на пять лет уехали. У нее сын от первого брака – школьник, моей маме пришлось перейти к нам жить. Вот так все и получается, не так как мы хотим, и даже не так – как надо.

– Аркадий Тимофеевич, вот аналогия с первой женой к чему проведена? Вы мне советуете – устраивать свою жизнь, не ждать Тимея? Во мне Вы видите свои переживания – свою первый брак, не так ли?

– А Вы психологию изучали? В Японии мы жили во дворце, у детей были няньки – японки, естественно, она понимала, общалась с ними, не уча языка. Я все еще учил, запоминал, а она заговорила. На нее в посольстве заглядывались, она для меня была богиней, не меньше. В Таиланде вторая жена быстро заговорила на французском языке, – на бытовом, конечно, уровне. Ничего особенного в этом нет. Жизнь заставила. А Вы живите в свое удовольствие. Это я Вам говорю, я такое пережил, и вот на пенсию выперли, и я не знаю, – куда себя деть. Тимка эгоист, но двух дынь в руке не удержать, – восточная пословица. Звоните старику, не забывайте. Обещаю, скоро будет телефон в поэтическом убежище.

– Спасибо… Вы настоящий друг. Мне нужно с кем-то советоваться, новое прочитать. Иногда у меня бывает совершенно черная депрессия, кажется, что Тим меня предал, сбежал…

– Я не буду анализировать личное, даже собственного сына. Как правило, время все расставляет по местам. Будут ноющие воспоминания, они бывают на всю жизнь, но это лишь дань прошлому, не более. Я оговорился о беспечности моей милой. А вот как это было. Конфет на всю зарплату накупит, – дети голодные сидят до аванса. Обедаю в кафе, – она не готовила никогда, надо расплачиваться, а она деньги вытащила – все до копейки. Позорище! Часы швейцарские в залог оставляю, бегу домой, ее уже нет, занимаю трояк у матери, – чтобы расплатиться. Не в укор ей. Просто, действительно, есть богини, но богиням нужны соответствующие условия. Дипотношения с Японией были прерваны, мы оказались в коммуналке. Дом на Малом Харитоньевском переулке расселяли, отдали под ЗАГС, нужно было спросить о квартире, – разнополые же с сыном, четыре человека в комнате, – нет же! Соглашается на такую же коммуналку на Ленинском проспекте.

– Так это вы в Дворце бракосочетания, в Грибоедовском жили? Я там замуж выходила.

– Да, дом купца какого-то. Дворник еще с тех времен оставался, все бубнил о драгоценностях, а все думали – сумасшедший. Так ведь не врал, когда стали перегородки ломать в соседней комнате, нашли клад, замурованный в стене. Четырем рабочим, дали по десять тысяч, – больше законом не положено. Вот так бывает, человек думал, что еще вернется в дом свой. Все продумал, а не судьба.

– Да, очень интересный вопрос. Что есть судьба, что глупость и где тут счастьем считать. Веселая тема, я что-нибудь набросаю на эту тему. Мы с Евсеем приедем на шашлыки, ждите на даче, как договаривались – в субботу.