Читать книгу "Каким он был. Роман о художнике"

Послесловие

Тимофей Аркадьевич Онисимов пережил вторую супругу на тридцать шесть лет. Получив свободу, он тщательно скрывал свое прошлое, но кончилось все скандалом. Post mortem.

Семен серьезно увлекся биографией художника, сделал себе имя на этой теме и сколотил состояние, обнаружив в подвальном чуланчике двадцать семь портретов неизвестной женщины, принадлежащих кисти Тимея, и многочисленные рукописи.

Осень 1996 года Москва

Часть 2 Мастерская

2. 1. Мастерская

Алиса вытянулась на подиуме, делая упражнение ножницы для ног, рук. Четыре сеанса выстоять тяжело. Ополоснулась из шланга в яме для замешивания глины, встряхнулась. Чтобы прийти в норму, философствовала под чашечку кофе, размахивая сигаретой, меняя интонации и маски на лице в зависимости от текста.

– Однако же, ты, невыносимая зануда, – заключил Тимей, дослушав чтение Алисы. – Барышня чувственная, а пророчишь себе брак по расчету и мне дурку. Такими ты видишь нас через двадцать лет? Я прагматик, разве я похож на богемного сумасшедшего? У нас есть все для работы, даже мастерская, хоть и без окон! Талоны, сыр колбасный – кусочек, семьи, дети. И талантов нам не занимать. Образы, можно сказать, удачные. И, если бы это не было списано с натуры, с моей шкуры, я бы похвалил. Зачем ты дала склочные характеры моим женам? Я стараюсь не выяснять отношений. Зачем?! Время терять…

Алиса уже отдохнула, показала Тимею чистые страницы и расхохоталась. Черновиков не было.

– Тим, озарение нахлынуло, но так складно, что запишу, пожалуй. Ты подарил мне нестираемую, сияющую улыбку на губах, мерцающую в глазах. Бесценное украшение – улыбка. Сварим макарон, я запишу, набросаешь портретик, а завтра выйду на Арбат, постоять, вдруг уйдет что-то, все равно каникулы. А я талоны свекровке отдаю, не удается ничего отоварить… И потом, спасибо за критику. Конечно, имена подберу другие. Хорошо, что у нас нет знакомых Антонов, поэтому пусть останется соперник, без него ни один роман не бывает. Хоть зарекайся читать своим, ты художник или как?! Не можешь абстрагироваться от личного?

– Ну, прости, меня это как-то сразу зацепило, что мы можем стать чужими, что случается, конечно, записывай как есть – как хочешь. Как-то вдруг обидно стало, что мы вдруг расстанемся.

– Мы есть, запишу и будем жить вечно. А пока я одна – в портретах.

– Однако же, Аля, откуда в тебе столько минора, что проза, что стихи?

– От избытка вдохновения… В прозе – мне грустно за тех, кто не любил, кого не любят, мне всегда жаль таких, а других я что-то не вижу. Я слепая?

– Я-то вижу прекрасное, разве я позволяю зрителю видеть мерзость? Грусти и так предостаточно в нашей стране, истории. И зачем я тебе это говорю, ты же сама лучше меня знаешь. Перестань смотреть долу, смотри на звезды. Нет звезд, мало света? Зажги свой огненный ветер, только без грязи.

После условного стука, вошел Федор Федорович. Раздеваясь за дверью, сразу начал допрос:

– Мы сегодня остаемся или тебя дома ждут? —

– Нас всегда дома ждут… Значит, дождутся. —

«Дядя Федор» – редкий гость, случайно оказался в районе, замерз в очереди на техосмотр и заехал по нужде. Он не пропустил ни один мольберт без замечания.

– Вот, значит, как профессор учит детей?! Как можно не увидеть такой пропорциональной – безупречно классической фигуры? Ты просил их взять на карандаш девять голов по вертикали? И это четыре часа упорного стояния! Кстати, я тут на Кутузовском урвал половинку черного хлеба, банку килек в томате и какого-то вина. Целый день на ветру, из дома тоже взять нечего. Я и говорю, Алинька, нет талантов, кроме нас, чудаков. —

Тимей расстелил матрас на подиуме, накидал подушек, закрепил задник на стене. Поставил электроплитку, протянул провод удлинителя к розетке. Алиса принесла кастрюльку с водой, побродила между мольбертами учеников.

– Ничего примечательного, – согласилась она.

Они театрально восторженно разглядывали друг друга, с закрыванием лица ладонью: «Нет, не верю! Вы ли это дядя Федор почтили нас»?! – Затем церемонно расцеловались троекратно в щеки. Дядя Федор вновь развел руки, словно для объятий, приговаривая: «Шикарная натура! Шедевральная натура! Просто уникальная в каждой черточке! А они простых пропорций не увидели. Ну, никуда не годится»! – Возвел ее на подиум, поцеловал руку с чувством и проскакал по ступенькам как мальчик. Федор Федорович был коллегой и другом Тимея, преподавал промышленный дизайн, но живопись любил наравне с графикой. Поджарый, ловкий, с аккуратно-стриженной шкиперской бородкой, спокойный вдумчивый взгляд серых глаз, среднего роста, с классическими чертами лица потомственного интеллигента, любитель классики, – он всегда казался молодым человеком, хотя с удовольствием ждал выхода на пенсию, чтобы уже писать для души. Единственное, что у него не ладилось, так сбывать заказы, никак он не мог примириться с тем, что нужно уступать клиенту, даже если он дуб дубом в искусстве.

Алиса устроилась на матрасе с ногами, с папкой чистой бумаги на коленях, поискала ручку вокруг, нашла карандаш. Тимей принес развесные спагетти, расправил ворот халата, затем обнажил плечи, долго выбирал ракурс, взглядом спрашивая дядю Федора, и они принялись за наброски. Алиса строчила скорописью, взглядывая с ехидцей на Тимея, и чем пристальней был его взгляд, тем откровенней ее глаза выражали безудержное желание, умело сверкающее в очередном портрете.

– Мастер.

– Профи, – возражал он, взмахивая карандашом кверху, – Аля, вода кипит, засыпай. —

– Я не Маргарита, увы, засыплю, мой господин.

Горячая крышка с грохотом прокатилась по доскам. Тимей, досадуя, покачал головой.

– Карандашом надо работать, карандашиком!

– Пробочку от вина надо подрезать и вставить под ручку, чтобы не обжигаться, не думать о мелочах, дома я никогда не обжигаюсь. Соберу все крышки, попрошу благоверного обезопасить меня…

– От чего, от меня?..

– От тебя не спасешься. Ты везде и во всем… Мы неделимы, друг мой!

– Поменьше пафоса и я тебе поверю, – рассмеялся Тим, а дядя Федор постукиванием карандаша отсчитывал паузу в работе.

– Желанная, ты нас с ума сводишь. —

Алиса отстранилась, помешала в кастрюльке и вздохнула.

– Господа, или макароны или наброски… Страсть у вас умопомрачительная. В повседневности так не бывает. Не можем мы прожить всю жизнь в наивысшей точке кипения, а иначе, боюсь, будет пресно. Забег по вертикали, а финиш печален. Не складен быт, не краток век…

– Мой друг писатель и поэт – Аля! Мы живем многими жизнями, записываем, Федор, зарисовываем наше бессмертие. Мы колдуем!

– Если колдовство закипело в кастрюле, можно выключить плитку и накрыть крышкой. Стоп, Аля, я сам накрою. Такие макароны не надо промывать, но съедать лучше сразу, ибо завтра их придется резать. Но! Если было бы масло и холодильник, то завтра могли бы просто подогреть.

– Говорят, любовник не может быть другом, впрочем, как и муж.

– Дураки пусть говорят, Аля! Ты меня пугаешь сегодня. Забудь записанное. Это хороший сюжет – в память о Валентине – я понял, но пусть будет сие срисовано не с нас… Очень прошу, не проецируй это на нас или от нас в будущее. Я не мистик, но мне как-то стало не по себе, словно перед разлукой.

– Я не записывала начало, слишком хорошо запомнилось. Писала продолжение, больше читать не буду. Допишу и сожгу, – имею право как Автор. Прости… Вернемся к портрету?

– Уже нет. Есть хочу.

– Рано, дети мои, урок не кончился, еще двадцать минут, и устроим пир. Если есть что-то новое почитать, я возьму с собой. Не слушай этого деспота, Алинька, ты неповторима, ты просто богиня. Египетская богиня, а они были грамотными. Если Алинька пишет грустное, то этот бездарный мир заслуживает наказания. Автор имеет право, художник – нет. В классике строгие каноны, в литературе – новое – это проекция будущего. Стерка здесь не работает. Если пришло, значит, надо записать. Крест у нее такой, – фиксировать послания сверху. Зачем, почему? Какая нам разница, все равно, не успеем узнать – зачем так, а не иначе.

Мастерская оказалась в древней пятиэтажке с высокими потолками, с каменными ступенями в подвал с улицы и дребезжащей винтовой лестницей внутри. Пахло паровым отоплением и пылью, крыс и блох не было, окон, впрочем, тоже. Антон прошел половину коридора и заметил световой периметр двери, других признаков деятельности не видно.

Учебу на дневном отделении пришлось задвинуть, жена и теща готовы были сожрать его вместе со вторым высшим. Реклама стала внедряться в развалившуюся страну, появился хоть какой-то заработок журналистам. Он бродил по Арбату и воплощал в жизнь прочитанную книгу о продвижении продукции. Художники тоже хотели есть, продавать свои работы, но не знали при чем здесь он.

Один пожал плечами и согласился просто побеседовать. Дощатая дверь тихо открылась наружу. Его услышали по скрипу половиц, но модель с обнаженной спиной не повернулась, отставила тарелку и запахнулась в халат. Тимей с трудом вспомнил причину визита и отвел место для беседы за грядой мольбертов на скамейке у противоположной стены.

Друзья недовольно переглянулись, – остынет же. Дядя Федор подмигнул, и они с Алисой упорхнули в бытовую, закрыли дверь, дабы прикончить трапезу горячей. Тимей быстро расправился с посетителем, только услышав его имя, обещая попробовать себя в небольшом студенческом агентстве.

2.2. Сила желания

Почти скушно. Почти… Странное, непривычное слово. Скучно. Чувство? Состояние духа или души? А кому-то просто образ жизни. Неприятное растянутое шипение: ску-у-шш-шшшшшш-но. Умение жить сравнением – необходимое – спасительное качество счастливой советской семьи, умудрившейся сохранить свободу, личную неприкосновенность, одухотворенное лицо, элементарное благополучие. Вопреки всему происходящему свежесть ощущений-открытий, запахи счастливого дома, да и само наличие дома, как забытое понятие.

А сегодня… что-то происходит? Или не видно, не слышно неблагодарной мышиной возни по хозяйству. Поэтому и вонзается занозой это «почти скучно». Несколько притихших дней без домашних хлопот, перестукивания пишущей машинки, сметающей все мысли музыки «Алисы», напомнившей, что сын уже вернулся и пора его отвлечь обедом, иначе можно сойти с ума. Сегодня все не так.

Я нежусь в подушках. Под рукой пульт, но я ленюсь сменить диск. Мне всегда нравилась леность после завтрака в постели.

Так было и семнадцать лет назад. Пусть это было в снимаемой девяти метровке, мы просто нищие студенты, бурно отметившие экзамен и безумно, в бешеном ритме истратившие остаток ночи. Друг для друга мы ничуть не изменились, а самое смешное для чужих глаз – мы так и не изменили ни себе, ни друг другу. Некогда было скучать, терять время на пустое. Было как-то недосуг, ибо при всей бездомности мы позволили себе роскошь любить, а получилось – не предать, ссылаясь, что время было тяжелое. Трудности сроднили. А что же ныне?..

Я знаю, но не хочу анализировать ситуацию. Приятно, отбоярившись от проверки сочинений, заняться пирогом, стиркой, приборкой. Бытовой автопилот перебирает недоделанную мелочевку и таковой не находит. Я уже приготовилась, обо всем передумала, распорядилась на все случаи. Я готова. Могу наслаждаться запыленной листвой за окном, перебирая маленькие радости первых лет, гимн пакету муки и сухим блинчикам на воде в чудом полученной коммуналке, своим умным трудам, детям, понимающих нас, еще не старых родителей. Трудно выбрать день, год, когда мы были наиболее счастливы. Может быть сейчас?! Когда кругом распад, инфляция, голод, нищета… А мы все так же позволяем себе роскошь быть вместе. Я удивленно озираюсь вокруг и не могу представить, что будут делать мои ненаглядные мужчины здесь… без меня.

Хрупкость мира материального острее ощущается, если любишь. Словно на горячей ладони тает льдинкой отпущенное время на жизнь. Красивая колючая льдинка. Становится страшно, стараешься не пошевелиться, не потревожить этот странный подарок. Мысли? Какие тут могут быть мысли? Осторожностью называется нечто иное, из земного измерения. А у меня в руках моя жизнь – леденящие душу пальчики моей девочки. Эйфория наркотического бреда меняет маски на ее лице, но две косички заплетены с умыслом, ведь такая красота может сваляться, и будет жаль такую прелесть, если…

Я не стал труслив, суеверен, но не спешу предугадывать благополучный исход, это несколько больше, чем осторожность. Ожидание. Едва пробивается дыхание, и мое чуткое ухо не желает улавливать комментарий к последнему европейскому матчу сквозь стену из соседней палаты. Время посещения приходит к финалу, а я не поэт, я не умею разгадать несказанных слов, хотя губы, словно растрескавшиеся вишни, чуть дрогнули, почти улыбнулись. Что-то ей снится, ей кажется, что она все еще дома, что ей столько всего хочется переделать, но нет сил. Это мучительно.

Это действительно мучительно. Я жду малейшего признака, что она все еще здесь, со мной. Мне непонятны объяснения доктора, что наркоз еще не скоро отойдет, что нет смысла ждать, – приходите завтра, пора покинуть помещение. Как выглядят обезволенные черные провалы памяти? А они черные? Или невыносимо-светлые облака? Доктор не знает, он не Господь Бог.

А я чувствую, что моя ненаглядная может заблудиться, затеряться, увлечься и забыть, оставить все мучительно-земное. Боязно сжать на прощание тающие льдинки пальчиков, я не хочу остаться ни с чем, с безвольной остывающей кистью руки жены и навеки запомнить мороз по коже до озноба, ужаса…

Сегодня она почти подросток, мечется, торопится куда-то, проступает сквозь сеточку морщин, лицо светлеет… Сейчас я верю, не знаю во что, но верю. Я эгоист, конечно. Что ждет ее дома, усталость, ожидание семейства к ужину, боли, чуточку внимания до начала футбола. Все чудесно, если есть желание порадовать любимых, если есть силы. Время, которое деньги, превращается в пустой звук, обессмысливается вся моя везучесть в делах, прибыли, процентах, семейные реликвии становятся прахом… ибо льдинка тает, и я не умею найти пульс.

– Да и надо ли, – шутила она в последнее время. Мы родимся, болеем, умираем в одиночестве, никто не помощник, и не нашего ума это дело. Живи! —

Живу. Просто живи. За что? Почему? Неужели за счастье, надо платить недомоганием, скрытым от глаз ближних, неужели боль можно заглушать домашними хлопотами? Оказывается, можно, легче огород вскопать, чем сидеть бесконечные минуты ожидания.

Вновь заглянул скептически настроенный доктор, грубо открыл ей глаза и недовольно предупредил, что ежели проснется, то нельзя давать пить, только смачивать губы. Всему свое время. Время и терпение.

– Ждите, если делать вам нечего.

Нечего…

Нет ничего, даже время остановилось. Она лукаво улыбалась мне вчера в отражении зеркала, заплетая косички. Бессознательное приводит в беспорядок, особенно волосы. Косы, разметавшиеся на подушке, замерший восторг на сияющем лице, открытие счастья земного… словно вчера. Разве мы могли знать, сдав экзамен, что бывают бОльшие радости?! Жадная жажда, алые кружева трусишек, разве мы думали, как это называется. Брак? Страсть? Жизнь, просто жизнь. Наверное, это есть счастье. Бессознательное поглотило ее, она не здесь. Затяжной прыжок в пропасть.

Он робко тронул языком запекшиеся корочки на склеившихся губах. Я здесь, я с тобой, девочка моя, еще рано… мы еще так молоды… Неуместное вожделение бросило в пот, он поежился, стряхивая озноб, поерзал на стуле, привстал, всматриваясь в безучастное лицо. Ни тени в ответ. Ни хитринки под ресницами, ничего. Наверно, я вскрикнул от желания и ужаса, ничего страшней той ночи беспамятства в моей жизни не случалось.

Утром ее перевели в палату, несколько осторожных глотков воды и мягкий упрек: «Я проснулась, а тебя нет. Нет нигде…»

– Прости, – развел я руками. – Вчера был футбол, я и его пропустил.

Тимей время от времени прижимал карандаш к губам, глядя на Алису в упор, дочитав, она удивленно смотрела в ответ.

– Что не так, Тим? «Сила желания» – хорошее название и концовка оригинальная. Что тебя заставило бросить работу?

– Я слушал внимательно. Заслушался… Выходит, я разрушаю крепкую советскую семью? Я бы не хотел, – чувствовать себя виноватым. Я тут продал тебя на Арбате, звоню, а тебя нет, нигде нет.

– Я в Питер моталась, потом отсыпалась, а это в поезде накропала, думаешь, слабенькая вещь получилась?

– Такое неприятное чувство – когда тебя нет. Ты должна быть рядом – всегда.

– Оставь что-нибудь на стене, не все продавай.

– Какую именно оставить? Все наспех, все на продажу сработано. Чувства не хватает, а у тебя не тексты, а одни эмоции, даже коробит немного. Я-то знаю, что ты свои ощущения описала.

– Не ревнуй, Тим, глупо…

– Оргазм – это то бессознательное, о чем ты сейчас прочла, это всегда глупо, не эстетично на чужой взгляд, не уместно, не ко времени, но это и есть соль жизни, вечный двигатель наших устремлений. В мужском подсознании стремление к продолжению рода всегда наготове. Все наши действия, мысли, достижения, творчество все настроено обеспечить полную готовность к исполнению долга. Генетически возложенная задача. Женщины устроены иначе, они регулируют частоту и необходимость контактов, они знают интуитивно время для зачатия, поэтому иногда долго водят нас за нос, вернее, – за причинное место. Досадно, что ты с любым впадаешь в беспамятство… Извини, я даже работать не могу, одевайся, ты во мне первобытного зверя пробуждаешь.

– Спасибо. Рассказ так и называется «Сила желания». Научись и ты так натурально писать, чтобы картины вызывали силу желания у зрителя. Возьми чистый лист, смотри мне в глаза… смотри-смотри, не смущайся, не злись, ты единственный для кого я пишу, кому я читаю. Не отводи глаз… Ну, иди же, я так соскучилась. Расскажи мне, какими красками ты передаешь чувство на портрете?

– Масло, разве по запаху не слышишь?

– А я работаю со словом. И цвет, и запах, и свет я ощущаю в слове… Никогда я не была в реанимации, я по тебе скучала, вот и написалось. А хоррошо! Мне удалось нарушить твою невозмутимость. А что, мужчины все время думают о соитии?

– Перестань, я работаю, а ты смущаешь меня.

– Ну, пожалуйста. Я хочу препарировать эту тему. Ты говоришь, что мужчина всегда думает о том, о чем говорить не принято. Так?

– Не так.

– Не думают, но делают?

– Аля, ты зануда.

– Постой, расскажи. У вас что? Мозг отключается, когда мужское взыграет?

– Да, у нас мозги отключаются, а у баб мозгов не водится. Достаточно?

– Нет, непонятно. А как же чувства, верность?.. Кроме физиологии.

– Речь началась с бессознательного, а ты стала бессовестно меня допрашивать. Это некрасиво, вульгарно. Препарировать! Нашла же слово. Вот когда бессовестно смотришь на меня и молчишь на портрете, – это будоражит воображение. Но когда ты напрямую заговорила о том, о чем не надо говорить, а просто наслаждаться, все возмутилось в душе, это отталкивает. Хотя, когда мы головой думаем, то выражаем мысли об этом народным языком, не литературным. И хватит, перекур, молчок, я сбился с ритма.

– Понятно. Во всем нужна мера, чтобы отличить эротику от порнографии. Сдается мне, что существует мужской сговор о продолжении рода, чтобы оправдать свое любопытство на стороне. Вам – как детям – всегда хочется новую игрушку сломать, забыть.

– Ну и что, если даже и так? Мужская природа – найти, отобрать, сломать. Женская доля – родить себе забаву и еще найти себе заботу. У нас разные игры.

– Да, разные…

– Но зачем все это? Не догадываешься? Нет? Чтобы двигаться – искать самую увлекательную, которую никак не найти, не отобрать, не разобрать на части. Самую недоступную – это к вопросу о верности. Физиология дает сигнал – задача выполнена, можно делом заняться без помех. А нечто из подсознания сторожит добычу – неосознанный набор качеств и собственного восприятия определенной самки, единственной и неповторимой. Вот так – после препарации. Довольна?

– Нечто противное получилось. Так, все-таки, вы думаете или не думаете?

– Думаем и не только головой. Вот то, о чем можно рассуждать по дружбе, не прошусь в соавторы, не следует писать. Нельзя лишать читателя собственного опыта познания чувств, возможно, ошибок, но и целомудрия. Он знает, что есть любовь на свете, об этом уже много написано, он читал, так пусть шевелится, догоняет, обжигается, пробует на вкус… Да, обманывается, не раз, не два. Но ищет, выбирает сам. Право на ошибки – в этом его творческий порыв. Единственная возможность проявить себя, он не поэт, не художник, он не живет многими жизнями, как ты, допустим, как актриса в разных ролях. Это все, что есть у него. Не лишай читателя иллюзий, это такой сладкий яд, когда будни горчат.

– Мудро. Согласна. Франсиско Гойя прикрыл обнаженную Маху – свою герцогиню Альбу белым флером из этических соображений. Мужская солидарность.

– Никакой солидарности, тому причиной – строжайший запрет инквизиции изображать обнаженную натуру.

– Картина двойная, сам знаешь…

– Надо поработать, а то сейчас перейдем на двойные стандарты. Голову чуть влево, подбородок, хорошо. Включай «маху».