Читать книгу "Каким он был. Роман о художнике"

3.10. Разлад

Гнетущее лето закончилось полным разладом в семье. Евсей не сразу собрался поехать с мамой за кошками. Сиамцы совсем одичали, бегали через дорогу в сад пустовавшего дома, где происходили бои за владение деревней. По кошачьим законам свои территории надо обходить, метить, охранять – гнать даже местных, не менее бойцовских котов. Если Алиса жила на даче, они не отходили от хозяйки. Разлад с Антоном начался с гибели Тоськи, ее накануне сбила машина. Ксюк дождался их, но он не ел, не пил, скрипел от обезвоживания зубами как человек. Вечером вышел к семье на кухню, отворачивался от пипетки с молоком. Алиса взяла его на руки, ушла к себе. Он лег на грудь, тихим мурчанием успокаивал беззвучные слезы. В начале шестого все резко проснулись. Кот вытянулся у стенки, – ушел по радуге, – лапки застыли, словно он бежал, догоняя Тоську.

– Семнадцать и пятнадцать лет, серьезный возраст для животных, – успокаивал Евсей маму. Его похоронили рядом с боевой подругой. Сын уложил кирпичи на доски, чтобы лесное зверье не добралось до любимцев. От печальных всхлипов перешли на грустные темы. Поборы в армии взбесили Антона. Ему невозможно объяснить, почему еженедельно надо высылать деньги на карточку сына, – на бушлат украденный, порвавшиеся берцы – летние облегченные, зимние, еду в буфете и так далее. В итоге, он попросил освободить квартиру от личных вещей, а что останется, – сложить в его кабинете. Он решил сдавать квартиру, так как его сократили, а до пенсии еще пару лет надо дотянуть, хотя невозможно прожить на копейки. Евсей просил не делать резких движений, что он согласен в разумных пределах компенсировать затраты на его воспитание.

– Грех с сироты деньги брать, себе дороже выйдет. Никогда я ни от кого не зависел, тем более от тебя. В следующий раз тебя тормознут на таможне за долги по квартплате. Ты там прописан, вот и возьми уже на себя труд оплачивать поборы ЖКХ. Я не знаю, как матери удается крутиться на пенсию, но твой долг оплачивать и ее квитанции.

Мать с сыном переглянулись, но не стали уточнять детали. Немного помогли по хозяйству, что-то созревшее собрали в огороде, что-то наладили. Доехали в райцентр, накупили еды впрок, забили холодильники под завязку. Антон только хмыкнул, напомнив, что свет, бывает, на три дня отключают. Столбы старые, никто не меняет, падают, провода рвутся. Воевать бесполезно, – денег нет. Соседка снабдила вареньем, она не ленилась собирать ягоды и на ее грядках. Они договорились, что Антошку не нужно расстраивать, спокойно уехали, Евсей сказал, что навсегда.

Закончив разбор вещей, книг, техники, развоз по квартирам, Алиса сообщила Антону, что можно сдавать, приезжать разводиться. Он попросил показать квартиру его агенту, подписать договор, деньги просил кидать ему на карточку, а разводиться он не приедет. Лишнее. Оставалось только согласиться. Она не стала выяснять свои права. Собственно, с Аркадием она ни в чем не нуждалась, забыла, что такое магазины и тяжести. Но он не любил ночевать у нее, жена звонит ему на домашний, автоответчик заполнялся упреками. Недолго думая, Алиса нашла информационную базу животных, искала похожую парочку сиамцев. В результате натыкалась на взгляд, вызывающий приступ жалости до истерики, ехала и забирала. Таких спасенышей набралось четыре души, а старо сиамский окрас все не попадался на глаза. Евсею ничего объяснять не нужно, а вот возлюбленный больше беспокоился о ней, не хотел понимать, – зачем ей лишние хлопоты.

Грибной сезон открыли сразу, как деревенские сообщили, что пошли белые. Подруга заехала ночью, Алиса в шесть утра сообщила Аркадию, что она в лесу, что кошки на его совести, Евсей не может их забрать, так как у него нет ключей от маминой квартиры…

Он никак не ожидал, что это затянется на две недели. Можно сказать, что он взвыл от разлуки. Места в морозилке уже не было, только поэтому соседка отвезла ее среди ночи на станцию, ничего не спрашивая, уехала. Аркадий мчался, переживая, что она одна на пустом автовокзале, опаздывал, не уложился в расчетное время. Быстро закинув кучу пакетов в багажник, они отъехали на берег озера. Передохнули, но бабье лето хорошо днем. Замерзли и уже торопились добраться в Москву до пробок на МКАДе.

Выбравшись на прямую трассу, вели машину в обнимку. Доехали к дому Аркадия в три утра, пока Алиса готовила перекусить и чай, он полчаса таскал сумки, взлетая на третий этаж. С кухни он унес Алису в постель, словно жених в первую брачную ночь. Уже светало, он отвернулся, чтобы прикорнуть немного, не соблазняясь взглядом. Она уткнулась лбом в его спину, задремала. Шаги на верхнем этаже скрипели половицами. Она погладила мощное плечо. Всегда горячее тело показалось ей странно прохладным. Мороз пробежал по коже, она прижалась ухом к спине, но не услышала ударов сердца, он не шелохнулся. Она с ужасом подумала, что даже не знает адреса, на который надо вызвать скорую. Алиса попыталась просунуть ладонь под руку, чтобы приложить к груди. Не получалось. Она встала, подошла с другой стороны, нащупала область сердца, прижалась губами ко лбу. Аркадий развернулся на спину.

– Как я уснул, проспал? Прости, я так устал что-то. Я со своей дачи вывозил тыквы. —

Алиса накинула халат, вышла на балкон, присела на скамеечке перекурить. Надо спросить адрес. Невзначай. Аркадий был уже на кухне, ел бутерброды, пил чай и был крайне доволен и свеж.

– Поищи в холодильнике, жена мясо запекала. Проголодался как собака. Сколько же тонн ты наготовила? Это жуть как тяжело. Замороженные грибы горчат, зачем они тебе?

– Я замораживаю отварные грибы, чтобы места меньше занимали. Горчат сырые грибы, если их замораживать.

– Сколько ж ты наготовила? А еще коробки, там что? Неужели банки.

– И банки. Мало наготовила, что-то Антону надо было оставить. Он собирается зимовать в деревне.

– Его дело, хотя меня это радует. Я что-то не готов сегодня садиться за руль. Отоспимся, потом решим.

– Давай отоспимся, я поеду домой – на метро. Хорошо, что у тебя места много оказалось в морозильной камере.

– Мы еще не вывозили запасы с дачи для детей. Тыквы в гараже, захватить тебе завтра?

– Захвати одну. У нас тоже уродились и яблок море.

– А у нас слива ломится до земли. Любишь сливу?

– Очень.

– Захвачу. Может быть, останешься? Я так соскучился до озверения.

– Вот поэтому я и поеду к себе. Я тоже могу озвереть. Нам надо отдохнуть. А какой здесь адрес, я все время путаюсь, когда иду к метро одна? – Аркадий назвал, помахал ей полуголый с балкона, убрал пепельницу.

С начала учебного года время летело незаметно. Аркадий умудрялся заскакивать в после лекций, оставался крайне редко. Алиса прочувствовала вкус одиночества, когда в праздники и каникулы совсем нечем было заняться. Весь год – терпеливое ожидание встречи, звонка или смс от сына: пришли пять тысяч, украли… Все обмундирование покупалось уже по третьему кругу, не говоря уже о телефонах. Евсей аккуратно занимался счетами. С Тимкой встречались чаще по делу у Виолетты. Каждый жил своей жизнью.

Алиса шлифовала все набранное ранее, понимая, что нет предела совершенству, но пора где-то остановиться. Она подготовила сборник ранних стихов, разбила на циклы, придирчиво выщипывала очень личные, затем возвращала назад памятное. На литературных сайтах ее засыпали комплементами. Верить им, ей казалось странным. Когда-то на поэтических семинарах в журнале «Юность» эти же творения подвергались жесточайшей критике, так что она давным-давно ушла в прозу, которую понимал Тимей и обожал дядя Федор. Освоив правила сообществ, она попробовала размещать по одной главе самый ранний роман. Виртуальный коллега по перу посоветовал оформить авторские права, прежде, чем выкидывать в сеть незаурядные вещи. Алиса уже всерьез занялась чисткой романа тридцатилетней давности. В советские годы это пренебрежительно называли потоком сознания, а ныне – фэнтези.

Она проанализировала ситуацию, а что, собственно, ждать? Первую книгу тиснула тиражом в сто экземпляров, лишь бы застолбить авторство. Долларов Тимея еще хватало на пару романов, стихами она не стала заниматься. Книжка была бы тонкая и неполная. Строки приходили волнами, после каждой встречи с возлюбленным. В молодости думалось, что издание своей книги будет величайшим событием. Однако, прошло много времени, пока она собралась распечатать блок в двадцать книг, оказался в руках третий роман, пролистала, стерла пыль и шерсть. Кошки любили спать на сложенных пачках, иногда обгрызая углы упаковок. Что с ними делать? Продукцию надо продвигать, нужны молодые силы. Ну не самой же мотаться по магазинам, чтобы выставить их на продажу. Она распотрошила по одной пачке, отложила в личную библиотеку – архив, раздала соседям по старому дому – на память.

Усталость ожидания окончания службы Антошки отпечаталась на настроении Алисы. Аркадий беспокоился о ее здоровье не напрасно. В легких всплыла загогулина неизвестного происхождения. Анализы и обследования не показали категории новообразования. Оставалось верифицировать диагноз оперативным путем. Если начался необратимый процесс, главное – не знать о том, что этот процесс необратимый. Думать об этом, совершенно невыносимо, мучать себя воображением: а как будет?.. Увидим.

Вернемся к делам и заботам семейным. Хотелось забыть – забить на это, как говорят молодые. Она не было смысла делиться тяжестью неизвестности. Никто не Господь Бог, чтобы избавить или сказать, – сколько еще осталось.

Молодые решили встретить братишку по своему усмотрению. Евсей отслеживал движение пассажирского поезда, оповещал заинтересованных лиц, координировал действия нетерпеливых. На полпути телефон сперли. Антон приехал заранее, проверил квартиру, забрал свои вещи. Остановился у Алисы, спал на балконе в раскладном кресле, читая ее романы. Она не разрешила притащить телевизор, новости можно и по компьютеру посмотреть. Он завел котеек-подростков, брошенных дачниками, поэтому сразу предупредил, что остаться надолго не сможет. Позвонил Аркадий, они поговорили на волнующие темы. Антон неприлично оживился.

– Кто звонил?

– Любовник.

– Тимей что ли?

– Доктор, – задумчиво ответила она. Стоило зарыться в его плечо, как отступали все грустные мысли, ничего не болело, дышалось полной грудью, сразу и аппетит и настроение повышались. Доктор, конечно. Зачем врать?

– Хватит ныть, вырежут, и забудешь как страшный сон. Наконец-то, курить бросишь.

– Брошу, конечно, непонятно, сколько от легкого останется, – нечем будет табачить. Помощь мне нужна будет после операции в домашних делах, а все это нескоро. Обследование доскональное, как в советские времена. Им не нужна смерть на столе.

– Полный капитальный ремонт – дорого?

– Нет, бесплатно. Подозрение на туберкулез, поэтому верят только своим результатам.

– Ты детям сказала? Нет, конечно. Надо сказать, глупо скрывать. Они еще думают, что успеется навестить – порадовать предков, просто позвонить – поговорить ни о чем, о котиках, погоде… Им всегда некогда, потом будет некому. Пока мы живы, они играют во взрослых, а жизнь – жестче… Сама же об этом пишешь.

Антошка словно еще вырос, загорелый, худой, мускулистый, выскочил из вагона, подхватил на руки и маму, и жену с ребенком в охапку, смяв цветы. Евсей повез всех к себе, Ниночка накрыла праздничный стол. Алисе хотелось прижаться к сыну и разрыдаться в плечо. Не верилось, что дождалась. Антон, смахивая слезу, хлопал его по спине, иначе не подступиться, друзья слетались как по команде. Жена тоже что-то шептала об уединении, – звала домой. Тесть и теща были заняты, они не могли оставить без присмотра своих больных стариков. Антошка похудел на двадцать килограмм, мелькнули шрамы на лице, руках, спине. Дрался или били? – у каждого было на уме, пока подбирали джинсы. Вот он и в гражданской одежде! А теперь домой и спать-спать-спать! Кавалькада из машин и мотоциклов провожала молодую семью.

Утром Антон ворочался, видно, давно уже не спал. Алиса сделала кофе, вышла на балкон. Кофе без сигареты – никакого удовольствия. Антон позвонил сыну, боясь, что разбудит. Но сноха, почти вежливо, ответила, что он уже на работе, будет зарабатывать курьером у подруги на рынке, хочет одеться, закончить учиться. Предложение – пожить летом на даче, им не подходит. Антон присел рядом.

– Вот и встретились. Поговорили. Знаешь, я был счастлив с тобой, прости, если обидел… Все-таки внешние обстоятельства напрочь меняют жизнь, чувства теряют свою актуальность. Я поеду, спасибо за помощь. Звони хоть иногда. Приезжай малину, смородину собирать. И не позволяй болезни вертеть тобой, будь себе хозяйкой. У тебя это хорошо получается.

– Сейчас самые пробки начинаются, успеешь уехать – завтра пораньше.

– А куда торопиться, в пробках есть о чем подумать. Я привык жить один – как хочу. И кошки заждались, скучаю по ним.

Алиса засуетилась с бутербродами в дорогу. Попался целый пакет сухого корма для кошек, в деревне кроме лежалого вискаса нечего купить.

3.11. Ближние твои

Тимей не находил себе места, метался вверх-вниз по даче, обрывая телефоны знакомых, пропустил встречу с организатором выставки. Алисы не было нигде. Аркадий забрал жену в город, она сильно опасалась оставаться с ним в одном доме. Тимей был на квартире Антона, квартиранты объяснили, что они уже давно снимают эту квартиру, что хозяева живут в деревне. Он заехал к себе на автопилоте, как ни странно заплаканная дочка открыла дверь, явно обрадованная тем, что папа помнит день смерти матери. Он поел блинов, помолчал, обошел квартиру, пересмотрел вещи в письменном столе, не нашел серой тетрадки, наткнулся на записную книжку, там были забытые номера. Дочка стала рыхлой и неинтересной теткой с расплывшимися кривыми татуировками, которую замуж никто не берет.

Она открыла спальню родителей, зачем-то держала ее на замке, думая, что отцу негде ночевать, вручила ключи в знак примирения. В комнате все осталось нетронутым, как пятнадцать лет назад. Но он отмахнулся, ушел. Сидя в машине, он перелистывал страницы. Евсей! Конечно, Евсей. Старший сын пояснил, что Алиса уехала на дачу, – смородина осыпается, через две недели должна вернуться, а сотовый у нее старый, постоянно разряжается и выключается. Все правильно, разумно, но на душе только нарастало тягостное предчувствие беды. Алиса в беде, а никому из ближних и дела нет. Он рванул на дачу. Смородина осыпается… Важнее заботы нет.

Тимей вернулся внезапно, застал в постели сплетенную пару…. Сел в кресло напротив, делая наброски карандашом, углем. Сделал несколько снимков, если ему помешают. Выбрал ракурс, поставил свет. Все готово, чтобы перейти к мольберту, он закончил натягивать полотно на раму, загрунтовал.

Гнева, обиды на измену Альки не испытывал, но желание выговориться ей, как прежде – в подвале, вывело его на мысленный диалог. Доспорились до того, что он услышал наяву ее голос, полный отчаянья. Он потрогал их, – уже окаменели, он сдернул простынь на пол, оголил белесую пятку брата. Его левая нога, подсунутая под щиколотку Алисы, чуть согнута в колене, рука накрывала грудку, но разжались пальцы. Голова уткнулась в висок Алисы, она что-то шептал ей, прежде… Она застыла в блаженной улыбке, чуть опустив веки, правая рука в последний миг крепко сжала его плечо и, оставив следы на коже, отпала безвольно в сторону. Волосы разметались в эйфории, прядка пересекала лицо, прилипла ко лбу. Тимей убрал лишнюю деталь, расправил всклокоченные волосы, раскинул кудри по смятой влажной подушке, наткнувшись на пальцы Аркадия, держащие голову Али… Алиньки. Не удержался, поцеловал в лобик неумелую гитану, приложился к полуоткрытым пересохшим губам, в шею, под ушком. Пот был не смертный, чуть солоноватый – любовный.

Альку невозможно было остановить, она не читала экспромт, а терзала его, словно хотела оправдаться, говорила и говорила, словно началась истерика, которую пощечиной не сбить. Он понимал это. Тимей с досадой сообщил о ситуации Семену, Вальке, вызвал себе скорую помощь. Уже не обращая внимания на затеянную Алькой склоку, встал у мольберта, наметил контуры тел под картину маслом. Работа спорилась. Его не особенно заботил фон, пусть будет банально белым, с которого он начнет вытягивать фигуры на зрителя. Он спешил, подсушивая полотно, чтобы перейти к фигурам, заложить сразу цвета тел, волос, чтобы не додумывать потом.

– Алька! Просто замолчи! Это будет шедевр!

Семен с ужасом наблюдал за работой, волосы встали дыбом. Как давно он работает? Остановить его, – самому стать трупом. Чего добивается безумец?! Подъехала скорая помощь из Москвы, он встретил и переговорил с ними еще на первом этаже. Они вызвали милицию, не рискуя заходить в комнату, где шел творческий процесс, Семен позвонил старичку-психиатру. Тимей ничего не замечал, – беседуя мирно Алькой. Работа спорилась. Отец Валентин подъехал раньше, чем ожидалось, поднялся к Тимею без страха, присел на диван, рассматривая творение на полотне.

– Мертвые сраму не имуть? – спросил он художника.

– Ты об чем, батюшка? – оглянулся Тимей на священника.

– О тебе, чадо. Их прикрыть бы надо. Сейчас полиция приедет. Скорую помощь – себе, зачем вызывал?

– Как зачем, она трещит как сорока, но мне раньше не мешала ее болтовня.

– Тим, Алисы здесь нет.

– Я знаю, поэтому мне нужен врач, – потому, что я слышу ее. Она здесь, – он потыкал кончиком кисти себе в висок. —

– Пойдем к доктору, свертывай работу, убрать надо на время. Давай помогу.

– Отец Валентин, я не дурак, могу и в морду дать. Я всегда пишу, пока краски не остынут. Уймись.

Валентин выставил ладонь, ожидающим у двери, прося не вмешиваться. Вышло солнце, разрумянив телесным живым светом комнату. Тимей не сразу понял, что произошло. Алька живая, с его братом в постели, бесстыжая, откровенно счастливая. Он вскричал от дикой боли, запрокинув голову, Валька подхватил его, уложил поперек себя, сдерживая судороги. Врачи принялись за работу. Семен завесил мольберт, унес в кладовку. Вошли менты. Осмотрели, опросили адекватных, соседи сообщили, что Аркадий Аркадьевич приехал три дня назад. Шашлыки у них сегодня пригорели немного.

– Во, поколение! Так они три дня и кувыркались в постели. Ясно, какое сердце такое выдержит. Охренеть! Криминала нет. Вот подпишите протокол, а это наш похоронный агент, если не хотите волокиты. С родными свяжетесь сами? —

– Да, конечно, – пробасил отец Валентин.

Посторонние ушли, Тимей еще вздрагивал. Было решено, что ни дети, ни супруги не должны этого увидеть. Валентин и Семен спустились на кухню, хотелось перекусить. Нашли шашлыки, они еще не остыли, укрытые домовитым колпаком, в холодильнике нарезки всякой всячины красовались в тарелках. Они любили себя побаловать. Они, действительно, любили, вот за это следует выпить. Не успели они махнуть по третьей стопочке, нарисовалась шустрая женщина, села рядом, заполняя бумаги.

Валентин сообщил, что не отдаст Тимея в психушку, даже самую элитную, заберет к себе. Семен не думал о больнице, ради него он приехал, забрать к себе, мама давно хотела так сделать. Они налили еще и насторожились. Скрип ступеней не обманул их. Тимей остановился у стола, осмотрел накрытый стол, выплеснул сок из стакана, налил водки до краев и пил медленными глотками, не морщась. Тяжело опустился на стул, ему вкатили приличную дозу нейролептика, ему бы еще сутки спать…

– Я никуда не поеду с вами. Это мой дом. Я тут вырос. У меня есть неоконченная работа. У меня еще много незаконченных дел. Погостите тут, сколько можете. Ведь приедет старая карга, будет на что-то претендовать, мне недосуг заниматься пустяками. Валька, ты как думаешь, где Алькины тайники? Или Виолетта должна знать, позвони-ка ей.

Виолетта все прояснила, оказывается, Алиса уже давно живет одна – в отдельной квартире, которую получила при сносе пещеры, назвала адрес, Семен старательно записал, просил мамочку не беспокоиться, – с Тимеем все в порядке. Он был готов ехать. Отец Валентин покачал головой, ему не понравились хищные искры в глазах молодого человека. Семен обещал найти все, что не подлежало огласке. Тимей локтями распихивал тарелки на столе, удобно укладывая голову на руки, вяло напутствуя, – забрать тетрадки, неприличные картинки, старый компьютер…

Вдвоем они перетащили его на диван, укрыли, пусть спит, Валентин подежурит. Семен уехал. На пороге сидел Кабыздох и тихо скулил, его никто не впускал в дом. Не веря человеку, он крадучись пробрался на кухню, быстро полакал воды, два раза хрумкнул кормом и прижался к Тимею, тот автоматически погладил и прижал собаку к себе. Валентин допил рюмку, убрал со стола, позвонил матушке, чтобы его не ждали к вечерней службе.

Батюшка оглядел просторную кухню, затем принес из машины дорожный набор. Запалил свечу у складной иконки, исполнив короткую литию, начал вычитывать Псалтирь, поминая на каждой Славе имена новопреставленных. Дело было привычное, обычно, близкие люди даже не знают, что это есть наиважнейшее дело, которое надо успеть до похорон. Они даже не догадываются, как и – живым – это помогает. Читал он в полголоса – без слез, но с чувством. Была глубокая ночь, когда он закончил чтение. Тимей смотрел в потолок, он не спал уже, а слушал и крестился. Отец Валентин грузно повернулся к другу, сообщил, – что родные должны читать Псалтирь до самых похорон, – непрерывно.

– Оставь мне книгу, если тебе пора… С утра, наверно, эта бабка со сворой родни нагрянет. Кончится, как обычно, скандалом. Мой дом будут делить чужие люди. Совсем чужие. Аркадий – молодец! Его обманули с наследством, а он выкупил отчий дом у пасынка. Где-то должны быть документы и на мою долю, Алька знает где… Наверно, в логове, она тебе ключи не отдавала?

– Нет, не отдавала, только жемчужные бусы, вот они – я четки сделал из них… Ты, Тим, приходи в себя. Скандалить не надо. Семен у нас юрист, доверь ему эти хлопоты, а сам молись за них. Ты лампадку не гаси, я все оставлю. Как это в доме ни одной иконки нету?

– Все было при баб-Оле, надо поискать… Тебе уезжать нужно, я вижу, ерзаешь, как на уроке… Я вот слушал и думал: «Кто ближний твой»?

– Да, Тимофей, я поеду, утром служба. А ты читай, читай Евангелие и думай: «Кто ближний твой»?

Тимей проснулся с первым солнцем, Кабыздох просился во двор, он вышел, умылся в уличном душе, болела задница, вчера друзья натравили врачей, обкололи как психа. Он пил кофе на террасе с удовольствием и с сигаретой. Что-то щемило сердце. Господи, как же мне ее не хватает! Он силился вспомнить, что же случилось. На память пришла постаревшая дочка, недовольные соседи, книжка. Он нашел ее в машине, позвонил Антону, попросил позвать Алису. Тот послал его равнодушным голосом. Звонить москвичам в начале седьмого – самое подлое дело.

Чувство голода вернуло его на кухню, пир горой, немытая посуда. Старуха сбежала, наверно. В мастерской было натоптано, постель нетронута, не хватало мольберта. Да! Он работал. Он обошел все комнаты, на чердаке он вчера все перерыл. Что же он искал? Не вспомнил. В кладовке портреты были упакованы, – он готовил их к выставке. Он нашел накрытый мольберт, зачем он его спрятал, от кого? Он восстановил рабочий порядок, замел мусор, раскрыл створки балкона, открыл картину – пусть сохнет на сквознячке, спустился – навести порядок на кухне, покормить пса. Набрал еще раз Антону. Оказалось, что у Алиньки была операция, она еще в реанимации, дал телефон ординаторской, предупредил, что посещений в туберкулезную больницу не бывает. Ломиться никуда не надо, все переживают, но терпеливо ждут, не буянят.

Отповедь сработала. Тимей еще раз позавтракал, помыл машину, нашел в бардачке связку ключей с брелочком «папочка». Сентиментальность и глупость женщин обескураживает мужской мозг. Он недоверчиво посмотрел на записанный номер, набрал, ответил дежурный хирург.

– Да, я вчера оперировал Алису Ивановну, стандартная диагностическая операция. Лишнее убрали, ничего плохого не нашли. Что передать ей, кто звонил?

– Скажите, что Тимей все еще любит ее.

– Тот самый Тимей? Скоро выставка, порадуете нас новым шедевром?

– Порадую, приходите, доктор, – воскликнул он. Ну, конечно, он прочувствовал, что с нею творится неладное, поэтому так сходил с ума от неизвестности. Что скрывать-то было?! Перепугала насмерть.

Работа спорилась, но словно бы живого света не было в картине, и он никак не мог подобрать цвет естественного румянца. Он присел на диван, он помнил ночной кошмар, – как он носился по Москве, как увидел их на своей постели. Даже руки помнили холод тел. Он нашел фотоаппарат, просмотрел все кадры. Пустая заправленная им постель. Он подправил мелкие завитки за ушком Алисы. Разве бывают сны, когда ты явственно чувствуешь прикосновения? Как тут не закричать! Почему же он увидел рядом с нею брата? Или отца? Мы все одна кровь. Картина была готова, но он не видел в ней ночного шедевра, который поразил его как молния.

Вечерело, залаял пес. Отец Валентин приехал, извинялся, что вчера он не мог никак. Выслушал, отобедал с наслаждением, поднялся посмотреть, уселся на диван, долго смотрел на мольберт, расчесывая бороду пятерней. Тимей, робея, рассказывал, что ему мерещилось и что было правдой. Друг молчал. Муж может входить к жене с единственной мыслью о зачатии, – остальное – блуд, даже в венчанном браке.

– Тим, зачем ты убил ее и себя? Ты так сильно ревнуешь? Четверть века прошло, пора подумать о вечном. Прикрой наготу, добавь солнечных лучей в интерьере, тогда получишь благословение на выставку. Грех смотреть на смерть от невоздержания. Давай по-человечески, поедешь со мной на службу, исповедую тебя для начала, а то врачи тебя залечат. Поможешь мне, легко ли одному иконы писать и служить?!

– Ты хороший ученик, отец Валентин, – согласился Тимей. – Я закрою комнату, не надо, чтобы видели незавершенное. Будет, как заказано – «Одетая Маха».