Читать книгу "Каким он был. Роман о художнике"

3.3. Квартиранты

Из всех кранов хлестала вода: горячая и холодная, журчал бачок в туалете, горел свет в комнате. Аркадий отпрянул, поставил планшет у стены, нашел вентили и перекрыл воду:

– Чем это пахнет?

– Котик метил, не убирали, видно.

– Съехали и не заплатили, кот живой?

– Ищу, пока не видно свежих следов. Ни кота, ни собаки, съехали, а милые студентки из Ставрополья, и парень старшей сестры.

– Значит, парень без работы остался. Все очень просто. Но воду мог бы перекрыть.

– Понятно, но я могла подождать с оплатой. Слова твои имею силу,

Мои слова внушают злость… м-м-м… что-то дальше не лепится рифма. Ёп-перный театр! Холодильник выключили, а рыбу оставили.

– Суки, – заключил Аркадий, огорчившись, что такой милой крале придется пачкать ручки.

Они были в шоке. Надо было немедленно проветривать и выгребать мусор и мусор отъезда. Для переезда квартирантам пригодились ящики из мебели, телефонный провод для увязки. На хлопанье крышки мусоропровода выглянула соседка слева, явно обрадованная появлению хозяйки и наведению порядка. Алиса покорно выслушивала жалобы соседей сверху на вечные скандалы, битье посуды среди ночи, а особо – тараканов, которых в их хрущобе не было лет двадцать. Никто не видел, когда они съехали, день-два уже как стало тихо. Кто-то дал уксус для устранения запаха кошачьей мочи, Алиса открыла кладовку, нашла что-то спортивное для уборки, совсем забыв о спутнике, занимавшимся сантехникой, которую пора менять и завтра он это сделает… Эта новость заинтересовала подругу.

– Представляешь, скоро переезжать, а у нас холодильник дохнет, можете посмотреть, я украду твоего друга на минутку, может быть, можно как-то настроить. —

Так Алиса вдруг узнала, что Аркадий – друг, что дом идет под снос, что на яндексе и гугле нового дома не увидеть – старые съемки, завтра наш подъезд в департаменте получает смотровые ордера. В полном недоумении Алиса пошла к соседке, за чаем спокойно обсудили новости и предстоящие хлопоты. Холодильник не реагировал на манипуляции.

– А Вы кто, Аркадий?

– Когда я выпью, Майя, то у меня мания величия, – мне кажется, что я мясник в Елисеевском магазине, а так просто технарь, профессор МГУ. Верите, что продукты надо спасать, нет у Вас холодильника. Крякнулся.

– Ой! А у меня же есть второй, маленький. Да и этот грязный не очень-то уже нужен, теперь квартиру уже не сдать. Еврейский погром черносотенцами, – иначе не назвать.

– Перевозить будут бесплатно и с грузчиками, это им надо, чтобы мы быстрее переселились. В наших квартирах еще менты поживут до самого сноса, общежитий теперь у них нет, вот и кочуют, бедолаги.

– Бедолаги беспросветные. Что ждет их здесь? Что с детьми будет, когда подрастут? Нет перспективы. Бросить свои края, чтобы лететь за блестками ненасытной Москвы.

– Понаехали тут… Ладно, хватит о грустном, давайте по делу. Смотрим – тащим «Саратов» 1979 года, окна закрывать не буду. И какие документы завтра нужны?

– А департамент переехал на Октябрьское поле, их сократили и еще сократят. Представляешь, объявление и двух часов не провисело, кто-то срывает. Мы всех обходим, все ли знают: что, где, когда.

Соседские любезности закончились. Советский холодильник затарахтел на совесть: не дождетесь! Разошлись по квартирам.

– Алиса Ивановна, Вам, пожалуй, сегодня уже не до Тимея… Я могу Вам завтра позвонить, узнать впечатление о новостройке? И Вы мой номер сохраните, Тимка теперь на моем попечении. А сейчас уже поздно, я домой Вас отвезу.

– Так странно, шестнадцать лет ждали сноса, женились-делились-разводились-судились, а сейчас понимаю, мы были молоды и счастливы, детей здесь вырастили. 14 апреля я стала бабушкой. Великое трепетное чувство.

– И не замечали счастья в обыденности. Невозможное было и уже не мечта. Долги отданы и начинается жизнь для себя. Это так просто и так хорошо. Нам сегодня везет на водоворот событий.

– Голова дана, чтобы думать, счастие – чтобы жить, беда – чтоб победить, судьба – чтобы творить. А? ХОРОШО!

3.4. Многогранник

Антон спешно накидывал в тарелку перекус, – шел футбол, на известие о долгожданном сносе хрущобы отмахнулся: «Это ваши проблемы… Почисть мне пару морковок. Почистишь»? – Алиса обошла дом, словно чужой. Чьи проблемы – мои и детей? Странный ответ.

– Ты получила деньги с квартирантов? Нет? Их там совсем нет, и уже не будет?.. Ты там Тимея разместила, поэтому так долго! Ладно. Ваши проблемы, краны, квартплаты, переезды. Тошка из института вылетел, в армию пойдет. Хватит уже нянчиться с ним.

– Тимея родственники забрали, подвезли до метро. —

Алиса вдруг поняла, что умалчивает, почти врет, а его совершенно не интересуют новости. Младший тоже самоустранился в планшете. Ау-у-у! Что-то рухнуло в доме, смеха не стало, солнца… Устроился современный быт, подступают пенсионные годы, дети… внук. Она прошла в свою комнату, кошки недовольно подняли головы, предупреждая: не вздумай плюхнуться – раздавишь, а собаку мы не пускали на кровать, нет-нет, не пускали. Она скинула сапоги, пес принес тапки и поволок сапог в прихожую. Она могла и здесь рассмотреть творения Тимея, что в них такого, чтобы прятаться, сюда никто и не входит.

Аркадий хотел позвонить… Завтра. Непременно. Тепло разлилось по уставшим ногам. Крепко он придержал за плечи, а поцеловал в щеку на прощание так истово, что забытый мороз пробежал по коже. Импозантность мужчин ушедшего века сквозила в каждом жесте. Что-то от папы. Да – значило – да, нет – было неоспоримо. Что ты можешь для меня сделать? Ты уже разрулил неразрешимый вопрос о Тимее. Конец желтому трезвону и петициям Семена о спасении художника, кривым усмешкам Антона. Мне ничего не нужно, уже всего в избытке. Покоя, тепла, и на дачу, на грядки, в лес…

Уединение, но не одиночество. Каким ты стал, Тим? И все-таки чужим мужем ты был и я… Чужая жена – искушение более яркое, чем просто легкая интрижка на стороне от семьи. Уже не треугольник, а крученый многогранник – кубик-рубик. Более чем за четверть века, Тим, долги отданы, твоя Аля живет для себя. Я дарила вдохновение, а «твоя девочка» просто была больна. Умерла внезапно, сколько еще печалиться. «О сколько их упало в эту бездну…», – прекрасно исполнила Алла Пугачева на стихи Цветаевой. Страшно вспомнить…

Из острых углов и резких поворотов судьбы вырос кристалл, чистой воды бриллиант, еще несколько штрихов и он будет готов лететь в бесконечность, каждым всполохом граней отвечая любопытным о том, каким он был – астральный гений живописи. Всех нас окружает мир людей, не стряхнуть… Ты предвосхитил встречу со своим творением – меня. Аа! хорошо!..

Смещение во времени реально. Осень – не старость, старость это зима – забвение – сон – вечная жизнь. «Я все на свете сделаю для тебя»… Аля так и уснула с блаженной улыбкой предчувствия весны. Никто не проведал. Кошки загнали тапок под кресло. Дома было тихо, сотовый уже разрядился, и его предупреждающее попискивание разбудило ее. Собака спала на шубе в кресле, уже с поводком. Значит, все гулены и кормлены, – пошли вон, поросята… Только Тошку не удалось приучить к тому, чтобы вытирать ноги себе и собаке. Она разделась и приняла контрастный душ, чтобы скинуть неуместное ночное наваждение: Я всю жизнь провела в ожидании тебя…

– Мы всю жизнь прожили в ожидании. Мы! Не ты одна. Ты уже не одна! —

Приснится же такое юное-несказанное… Крепкий, а стариком его не назовешь, глаза… живые, вдохновенные. Технарь, материалист, коммунист… Пацан, шкодный пацан. И я врушка. У меня брак по уму, прочный, детьми-внуками повязанный… Тошки нет, значит у жены, не должны замести в армию, – ребенок еще грудной. Поработает, осенью восстановится на платное обучение. Ой, опять платить… Когда-нибудь детки от сиськи отлучаются?..

– Мам-мам-мам-дай-дай-дай.

Может отсидеться от армии и в новой квартире, никто там не прописан, площадь в собственности. Ах-Ё! Мебель надо в новую квартиру! Где же бабушкино наследство, что они там с Ниночкой думают, что наш бюджет неисчерпаем?! Антон странно выразился, – ваши проблемы. Подумал, что я захочу там Тимея держать? Тимей не вещь, не обуза. Он всегда сам по себе. Позвонила Майя, напомнила, что сегодня едем смотреть. Едем-едем. След от машины Антона замело, рано уехал, до пробок. Почему она никогда даже мысленно не называет его мужем? Мужем был первый, благоверный, царство небесное всем моим соглядатаям и хранителям… И где-же Тошка? Неужели от тещи можно спрятаться только в армии?

Ордера получили быстро, соседи сверху прихватили ее к себе в машину. Рулила дочка, карьеристка, 32 года и не замужем. Взрослые повздыхали – время теперь такое наступило. Смолоду да сдуру – у студентов умные дети получаются. Пожалуй, даже слишком умные. Все рассмеялись, – себя вспомнили. Квартира Алисы была невысоко, лифт еще не работал, ее и посмотрели первую и все дружно одобрили. Дом выглядел просто шикарным и был чуть дальше от метро, чем сносимый. Алиса решила пройтись пешком, высчитать время пути, зайти в старый дом, вызвать сантехника, оценить ущерб от квартирантов. Зашла по-соседски Майя, ее совершенно не устраивала квартира с треугольной кухней, зашла за поддержкой, чтобы набраться сил для скандала по поводу замены ордера. По слухам тех, кто капризничает, расселяют в другие районы и по суду. Ушла советоваться по другим соседям.

Алиса раскладывала рисунки, карандаш, перо, редко уголь. Некоторая враждебность была в глазах, ее собственном взгляде на эскизах. Ей это не свойственно, она умела скрывать свои эмоции. Что-то незнакомое или незаконченное было в каждой работе. Витиеватый рисунок цветка увядающего, в обрамлении лепестков (ромашки?) лицо. Нарушен закон гармонии, нет овала – нет законченности, для портретов это особенно важно. Ладно, Тим, техника не утрачена, а эти стебли… Может быть, ты хотел перечеркнуть прошлое? Бог нам всем судья и будет с нас, дел полно, где-то был телефон сантехника.

Зазвонил сотовый. Аркадий! Чинные приветствия, доклад, что с Тимкой все нормально, уже съездил с молодой соседкой за акварелью, из кладовой достал мольберты, краски, раскрыл балкон, рисует, жену вымораживает, – жаловалась.

– Я в городе ночевал, вчера припозднились, лекции уже отчитал, приезжай в гости, родственники же на даче.

– Что Вы, нет-нет, я сантехника жду и вот картинки смотрю. —

Простодушная прямолинейность Аркадия насмешила ее: действительно, хата свободна, ЧЁ время терять?! Смех и грех. Никак не ожидаешь такого подвоха от профессора, сухаря точных наук. И жена старая, студенток, мало было для второго брака?! Тимей отбоя не знал…

– Тогда я за сантехника сойду, могу приехать, уже еду и адрес помню.

Алиса заметалась как барышня, что там есть на кухне: чайник, чашки, кофе, правда без молока. Содрала с диванов покрывала, свежего не нашлось покрыть убогую обстановку. Шкафы без ящиков зияли пустотами, на антресолях были какие-то свои вещи, но только все посыпалось на голову, добавив пыли и хлопот. Хватит! Это просто брат Тимея, имеет право видеть, с кем придется иметь дело. Все ищут признаки сумасшествия в работах, а это просто замысел художника – послание в будущее. Нравится это или нет, особенно родным, которые всегда враги тебе. Аркадий властно обнял Алису на пороге, чмокнул в щечку, весьма смутив ее. Быстро заменил прокладки в сорванных кранах. Уже не текло. К чаю-кофе у него оказались бутерброды и круассаны, именно с любимой вишневой начинкой.

– И как Вам удалось угадать то, что я люблю?

– Как?! Мне кажется, что я знаю все о тебе, даже то, чего ты сама не знаешь. И, все-таки, пора уже перейти на ТЫ.

– Я так не умею. Быстро.

– Ну и какова замена этой халабуде? Достойная или надо побороться?

– Квартира-студия, балконы от первого до семнадцатого этажа прозрачные от самого пола и во всю ширину комнаты, смотрятся чудесно. Я просто в восторге.

– Видишь, Алиса, я тебе несу удачу.

– Обычно, везло тем, кто рядом со мной. Вы будете смотреть эскизы Тимея?

– Да, только очки найду… Ничего себе… С ума сошел Тимошка, просто шедевры…

Алиса опешила, Аркадий на коленках с лупой рассматривал ветки, лепестки на рисунках. Она тоже взяла очки для чтения и охнула, вспомнив сразу вселенского человека, состоявшего из миллиона фигурок. Год работы над каждым рисунком, пересчитала. Десять лет – десять работ, уголь не в счет. Только здесь были использованы изображения фаллосов…

Когда она обернулась, Аркадий стоял без штанов, демонстрируя мужское начало. Изумлению Алисы слов не нашлось, руки сами потянулись расстегивать рубашку на мужчине. Уже стемнело, пищали пропущенные вызовы, оказалось, что шесть часов они прокувыркались в постели и оголодали. Это их рассмешило. Колени у него и спинка у нее стерты в кровь, но они заметили это, только одеваясь. В зеркале ванной отражались юные раскрасневшиеся смешливые лица. Какие годы?! Чушь! Боже, какое же это чудо отдавать себя без подсчетов разумом всех «за» и «против», забыв все – зачем и почему. Просто ЖИТЬ. Прежде не говорили, что те-то любовники, говорили: они живут… Заливистый смех, мурлыкающий тембр в голосе, волны чувственного восторга, словно круги на воде раскрашивали дом в радужные цвета.

– Господи! Какие же мы юные в отражении зеркала! При чужих мы совсем иначе выглядим, дышим, чувствуем, думаем… Нет прожитых лет, никого нет, только ты да я! «Обратный отсчет» – Сказка для взрослых. Нравится? С каждой встречей мы становимся моложе…

– Нет. Неуместный термин. Ты всегда что-то сочиняешь?

– Я всегда думаю, первый раз в жизни мозг просто отключился.

– Чудесно, это и есть жизнь, радость моя!

– Радость моя, это наши имена теперь, а то вырвется в семействе, начнутся упреки-подозрения. —

Они давно так не хохотали, может быть, со студенческих посиделок. Алисе позвонил Антон старший, удивился, почему городской номер не отвечает, Алиса ехидно заметила, что проводку срезали для увязки багажа его хорошие квартиранты. Он доложил, что устал и уже лег спать, что псина на ее совести, если Тошка не придет сегодня.

– Давно вы так дружно живете?

– А я никогда не спорю, не скандалю, – неконструктивно и себе дороже. А вы иначе живете?

– Меня трудно разозлить, но в гневе я страшен.

– Я такая же. Только вместо гнева я исчезаю из жизни провинившегося человека.

– Так что? Завтра приедешь ко мне?

– Завтра будет завтра, а мне еще собаку выгуливать. Сегодня нет футбола?

– Вот уж не знаю, я больше в шахматы играю.

– Все-все, иначе не доползу домой, здесь усну.

– Слушай, здесь шикарная квартира, жаль сносить.

– Не смеши меня, мы столько ждали, что не выдержали и купили нормальную квартиру. Завтра я тебе буду травить анекдоты про профессоров-импотентов, которые за вашими спинами любят рассказывать студенты.

– Удивил я тебя? У тебя глаза были круглые-круглые.

– Этакое бесстыдство ни один муж не позволял, а тут мне еще и понравилось. Действительно, просто красавец. —

Они, обнимаясь и толкаясь, ходили как подростки на тропинках бульвара, заехали за собакой, никак не решаясь расстаться, пока псина не начал метить машину.

3.5. Скользкий путь

Став на скользкий путь блеадства приходится быть и хитрым, и наглым и изворотливым. Некое дуновение сквознячком прошло по аудитории. Профессор дописал формулу и огляделся. Лица внимательные и со смешинкой, словно у него штаны треснули, когда он наклонялся за упавшим мелком, – никто не посмел откровенно рассмеяться, но что-то произошло. Лица внимательные у всех, то-то и странно. Никто не задремал как обычно. Неужели он сказал вслух то, о чем постоянно думал. Никогда не предполагал, что он начнет двойную (двуличную!) жизнь в свои солиднейшие годы. Говорят, что на переправе коней не меняют, – правда, она тоже так думает. Переправа-переправа, – берег левый и мы правы…

Одно время на всех. Одно на всех, а всех слишком много. Они послужили нам, мы им, на этом можно бы и остановиться, но годы. Думать о них не хочется. Уже не поднять новый бизнес, не уйти, оставив все второй жене; а там цербер – первая жена ждет наследства для детей и внуков, которым все безразлично. Его выставили из дома в никуда – лишь по той причине, что он не смог торговать на рынке, как они с дочкой…

1993 год – профессор без зарплаты и квартиры, время жесткое. Он выжил и преуспел, и устал, и забросил бизнес, думая о покое. Лишь привычка преподавать, ходить на кафедру, слушать анекдоты бабника Мещерского, избегать похорон сослуживцев. После заседания, друг заметил ему, что он сильно изменился, как-то неуместно помолодел. Аркадий промолчал. Чудом не хвастаются, его таят.

– Что там было? Я опоздал, знаешь пробки…

– Да знаю я твои пробки. Что-что?! Измеряли расстояние от П до Ж. Мнения разошлись.

– Действительно, все зависит от того, чем измерять.

– Чем-чем? Членом. Можно в квадрате. Движение прямо перпендикулярное, возвратно-поступательное.

– Вращательно-поступательное?

– Ну, ты совсем извращенец. Видел на заседании этих, помнишь две аспирантки: белая и черная, – не дали, суки, морды воротили, а время-то их ушло. Смотрю сегодня на них: две страшные клячи, вредные, обе седые, одна с клюшкой.

– Да, а не дали даже мне… Блеа-ляди. Злые стали, всех срежут. Скоро переаттестация, контракт на пять следующих лет, если мы их проживем.

– Жить надо, как теперь без зарплаты на пенсию-то прожить. Я вот не представляю и взяток не беру.

– Нашей кафедре не дают взяток из-за таких как ты коммунистов. Не приручили, а зря… все хлеб. За соображаловку надо платить. Ты пить-то сегодня будешь или опять торопишься на дачу, буржуй советский?

– Да, господа, я вас покидаю.

На скользком крыльце едва отделался от приятеля и студентов, как позвонила жена с жалобами на Тимея, соврал, что кафедра еще не кончилась и после сабантуй такой, что не отвертеться, что он и машину бросит у ВУЗа, переночует в городе, а утром рано лекции отчитает, приедет и разберется. Наконец-то он смог набрать ее новый номер, специально купленный вчера для скрытного общения, услышав звонкий голос, гнал как юнец, нарушая правила, чтобы скорее увезти ее с условленного места на собачьей площадке.

– Ко мне?

– А его куда денем? Натопчет, гад.

– Полы помою, да и все. Моя раскудахталась, что замерзает, что Тимей совсем ее заморозил, зачем он сам на балкон не выйдет, а бродит туда-сюда. Что за чушь?

– Палитру в тепле держит, акварель же. Так удобней. Когда он работает, ему окружающий мир безразличен.

– А вот она свалит с дачи, нам трудно будет общаться, и ему станет голодно. Хотя, три молодухи ему позируют, чуть не дерутся за его внимание, жена рассказывала…

– Жена-жена! Жена наша, только о ней и переживаешь.

– Переживаю. Мы же решили – не разводиться, не афишировать отношения, нам не жить вместе, это ясно, слишком много трагедий обрушится на нас – на всех нас…

– И проклятий. Сами себе не простим. Всегда надо поступать по-человечески. Извини, я тоже ревную.

– К кому? Зачем? Я лет пятнадцать назад как увидел отвислый дряблый зад, так и объявил себя импотентом.

– Ой, не смеши, кто тебе поверит с этакой потенцией. И ты не скучал, она всегда у тебя на даче сидит.

– Все ноет, о смерти говорит, невыносимо рядом находиться. Сначала боялась, что Тимошка сумасшедший, теперь видит, нормальнее некуда, – баб и покушать любит. Послушай, и бабы его любят. Значит, еще способен.

Алиса расхохоталась до слез. Так вот что волнует мужчин, чем измеряется их достоинство, невзирая на ранги и возраст: может или не сможет. А он продолжал, понимая, что ее смешит, глупышку.

– Ей не привыкать – хозяйством заниматься, у нее-то легко получается, не мучается как ты, но холод ей совсем некстати. Это проблема назревающая. Вторая – пес, если Тошка уйдет в армию, тебе совсем тяжко будет управляться, ты такая слабенькая, хрупкая… А твой старший не думает тебе помогать? Они бездетные что ли?

– Они очень умные. Они Тошку нянчили, не горят желанием нянчить собаку и делиться от продажи сквекровиной квартиры, видно, не собираются. Старшего понять можно, ему мои разводы и творчество, романтика сведения детей от разных браков в одну семью уже поперек горла. Сведенцы всегда останутся сведенцами. Евсей всегда все понимал, всем уступал, своих всех хоронил: деда, отца, бабку, а теперь нас избегает. Антон бесится, теперь все трудно дается: и работа, и деньги, и здоровье уже не то.

– Все трудом дается, мужику грех жаловаться. А он пристает к тебе? Лучше не отвечай, я ведь с ума схожу, как представляю, что он трогает тебя… Я бы приставал.

– Не пристает, успокойся. Деньги его волнуют больше.

– Я бы приставал. День и ночь.

– Не зли меня или давай разводиться, гробить всех и себя.

– Ну, прости! Я тоже пытаюсь понять. Как можно обходить вниманием такую красавицу?

– Кеш, я ведь на пенсии, я бабуля, ты один этого не видишь.

– Глупостей не говори, бабуля. У тебя кожа шелковая двадцатипятилетней, а уж про любовное огниво я вообще молчу, не насытиться, не налюбоваться. Богиня!

– Сам красавец, люблю тебя!

– Ох, как я-то тебя жду, не налюбиться нам никогда! Лекции автомат-двойник читает, а я с тобой все мурлыкаю. В дом зайдем, – некогда слова будет сказать, пацан с вечера дежурит.

– Как ты с этим жил, ходил, учился, танцевал?

– Стыдно, мешал, гад, вот только шахматами и отвлекался. Коммуналка, просыпаешься, все трусы мокрые, тут мать, бабка, стыдоба. А в транспорте, как притиснут. Жуть как натерпелся от хулигана. А девки, суки, не давали. Всем дают, а мне – нет. Уж и на дачу к бате возил, фигушки. Так и женился на первой, что дала. Дурак был.

– И это профессор МГУ! Пацан-то николаевской закалки! Слушай анекдот про двух дедов, которым в кадетском корпусе бром в еду подсыпали. А на тебя и сейчас не действует?

– Так ведь рано еще, девяносто лет не исполнилось. Только семьдесят три, а чувствую себя на сорок восемь, как в те годы, когда освободился от семейства, от партии, страхов, стеснения, научился деньги зарабатывать. Конечно, батяня, выручил этой дачей. Ну, вот представь меня – в чем есть – остался на улице. Где спать, в чем завтра на работу идти, где помыться, чем проезд оплатить, а я профессор: мне библиотека нужна, статья недописанная осталась на кухне, а меня в ментовку, – заявление поступило: «унитаз спер и продал». Унитаз-то на месте стоит, говорю… Проверили, я рукопись забрал.

– Беги, мужик, от этих стервоз, пока они тебя не посадили. —

Подумал, постоял у ментовки, послушал внутренний голос, поехал к бабуле. А все-таки, объясни, у вас-то как так получилось, что ты с мужем в разных комнатах живешь? Кажется, ради него ты Тимку оставила в покое. Батя ждал, что он приедет из Германии и разведется ради тебя. Ты же была свободна от первого брака, довольно необременительного…

– У тебя полное досье на меня?

– Что ж, батя – шпиЁн под прикрытием, по-другому быть и не могло. Ты наш злой гений, семейная тайна старого дома. Он окрестил портреты – герцогиня Альба. Их много было, пока мачехин сынок не разбазарил, мало памяти осталось о предках. Ты очень похожа на мою маму, я тебе альбом покажу, единственный, довоенный. Она дворянка, разорившийся род, от голода вышла замуж рано, ребенок, муж погиб, вот и спряталась за рабоче-крестьянского парня, то есть уже за батю. А тут неудачные роды и снова роды в сорок втором году, неженка была. Меня несла из родильни, речку вброд переходила, меня упустила, потом выловила, занесла в первую избу, а тетка там все причитала: ой, не жилец, не жилец, а я только пузыри пускаю, наглотался воды. Так вот жилось всем, батя работал на заводе, в выходной пошел за кедровыми орехами в тайгу, потерялся, три дня блукал, но вышел, чуть не посадили. Поверили, да он еще и учился, что наверно, и спасло. Японский мало кто мог освоить. Это сказки, что в эвакуации не надо было хозяевам за комнату платить. И за жилье, и за прикорм для детей, и за присмотр. Суровая школа. Бабуля у меня молодец, все мне рассказывала, да наказывала, чтобы знал и помнил. Поэтому я жить люблю, короткая она всегда, сколько ни положи Господь.

– Кеш, ты так с кем-нибудь откровенничал? – Спросила наблюдательная Алиса.

– Нет… никогда. Накопилось, видно. Устал в себе держать. И все-таки, почему врозь? Потому что Тимей нашелся? Не смогла?

– При чем тут Тимей? Не терплю сцен ревности, предупреждала же. Как-то при переезде, уже на новую квартиру, упал и раскрылся его дневник, где он пишет о тоске к другой женщине замужней, и записано было в тот день, когда мы только вдвоем смылись на концерт «Машины времени», собственно, с чего он и начал ухаживание за мной. То есть, он вернулся с концерта и писал ей, и меня уже понуждал к отношениям! Зачем эта ложь? Мне непонятно, а уж теперь неинтересно. С ним удобно, практично. Мы сложившаяся пара, прекрасно смотримся вдвоем, все привыкли. Никогда не лезет в душу, не пытает. Хоть в чем-то должна быть константа.

– А я пытаю?

– Иногда, хотя сам знаешь ответ, и чувствуешь меня, что иначе быть не может. Тебе ли сомневаться, радость моя ненасытная?!

– Я так люблю тебя, так скучаю, что готов завыть как этот Кабыздох. Все-таки его надо Тимею на дачу определить, мешает он нам. Вот снова гулять с ним, а тебе домой уходить. Может быть, придумай себе этюды, уедем дня на три отдохнуть?

– Его Дуся зовут. Придумаю. Собираемся уже?.. Или пробки переждем? Хотя, можно и на метро, намордник есть.

– Иди ко мне, прижму тебя к сердцу и никуда не едем. Нас нет. Этот мир не существует, это иллюзия.

– Наш скользкий путь блеадства разрушит звонок домашних, и мы великодушно пощадим их в угоду реальности.

– Зачем ты так грубо выражаешься? Фу…

– За тем, что это так и называется. А мир, в котором живем мы, еще более иллюзорный, скользкий до неуловимости, опасный для жизни.

– Не надо говорить о плохом, я не буду жить без тебя. Я ведь знаю, что каждая наша встреча может оказаться последней, и нужно будет исхитриться, чтобы узнать, что случилось, почему ты молчишь…

– Или ты молчишь…

– Я знаю и стараюсь не думать об этом. Придумать, как быть хитрыми, изворотливыми, лживыми, чтобы дружить семьями, и иметь возможность, – открыто позвонить друг другу. Я даже не Тимка, к которому привыкли твои. Почему, если вот она – единственная любовь, так рядом угроза трагедии? Все так запутано и досадно. Может быть, просто разрубить Гордиев узел? Будь что будет…

– Сильна как смерть любовь, – сказано в Библии. Закон жанра, всего лишь. Ручаюсь тебе как писатель. Но до развязки, то есть до конца – есть начало и середина. То, чем мы живем. Теперь мы знаем, что надо наслаждаться, не гнаться за будущим, а жить в сей час. Наслаждаться даже ожиданием звонка. Едем?

– Закон жанра, всего лишь.

– Жестко.

Аркадий разбудил Алису. Шесть утра. Кофе готов и ехать надо. Алиса только рассмеялась: будь, что будет за невозможно сладкую ночь. Ехали в счастливые, лучисто переглядываясь, благо еще дороги были пусты и ночью почищены. Погружение в иное измерение, и возврат домой, словно с другой планеты… Она ожидала увидеть Антона в окне и, действительно, он приветствовал ее поднятием чашки с кофе. Забей на все, – говорят сейчас взрослые дети на все сетования.

– Ты уже пила кофе, – спросил Антон вместо приветствия.

– Да, но еще выпью чашечку.

– Я уже делаю.

Алиса разделась, загнала на коврик в ванной радостную Дусю и сама умылась, утром не успела. Некогда было. Антон не заметил, что она закурила на кухне и почему-то не ворчал.

– Рано он тебя сегодня поднял или тебе самой не спалось?

– Да, бессонница, – буркнула она в ответ и сразу почувствовала, что устала от неистовой ночи, истома во всем теле и нега волнами прокатывались по телу и в затуманенном мозгу.

– А я-то постеснялся разбудить тебя, спросить у тебя на бензин…

– На бензин?.. – рассеянно и зевая, повторила Алиса.

– Да, на бензин, рублей пятьсот есть?

– Есть, конечно. Что, совсем худо?

– Нормально, спасибо, проверь давление. Хотя прогулки тебя омолаживают, румянец появился. Днем еще погуляй, а то сегодня очень рано вывела, набалуешь, придется в пять утра вставать.

– Ой, не хочется. Ладно, пойду отсыпаться.

Она обошла квартиру: Антон спал у себя в комнате и, действительно, не понял, что жена так и не ночевала дома, Тошки не было со вчерашнего дня. Кошки посмотрели злобно, их никто не покормил, она насыпала корм, сменила воду, – звери помчались в туалет и в ванную, просидев закрытыми в ее комнате. На столе была записка от сына:

«Я честно хотел погулять с Дусем, но прости засранца, утром он тебя разбудит гулять, целую, люблю, твой Тотошка».