Текст книги "Штиллер"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shtiller-3404.jpg)
Автор книги: Макс Фриш
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Смешно и уродливо, что подобные вещи могут играть роль в отношениях двух любящих людей, но, увы, это так. Конечно, Юлика никогда словом не обмолвилась на этот счет, почти никогда. Но она это чувствовала, например, в тот вечер, когда Штиллер кричал ей вдогонку: «Губи себя, мне-то что за дело!» Наверно, это было ужасно. Потом он раскаивался в таких вспышках, просил прощенья, придумывал всякие милые штуки, чтобы загладить свою вину, – стряпал ее любимое блюдо, которое он один умел приготовлять; покупал шелковую шаль вместо старой, которую она потеряла; приходя за нею в театр, приносил охапку сирени, уворованную за каким-то забором. Все опять налаживалось, и, собственно говоря, брак их был очень счастливым, покуда не появилась та, другая.
Произошло это семь лет назад.
Юлика ничего не подозревала, ей и в голову не приходило, что это возможно. Она, молодая женщина, без памяти любившая мужа, не предполагала, что Штиллер способен предать ее, вернее, просто ни о чем таком не думала. Бедная Юлика – воплощенная жертвенность как в отношении своего искусства, так и своего мужа – впервые заподозрила что-то, только когда Штиллер перестал всерьез относиться к тому, что она уже годами температурила; правда, каждый вечер, когда она возвращалась со спектакля, он осведомлялся, сколько раз ее вызывали, сколько раз поднимали занавес, но все с оттенком насмешки. Он был способен в том же тоне спросить: ну, а как твой туберкулез? Когда же Юлика рассказала про наглого рецензента, даже не упомянувшего в своей статье ее имени, Штиллер, ее супруг, Сей поборник справедливости, небрежно посоветовал ей не принимать этого близко к сердцу – может быть, критик не упомянул о ней просто так, по забывчивости, без злого умысла. Но особенно озадачило Юлику, что теперь Штиллер тоже ставил свое искусство превыше всего, пропадал в мастерской дни и ночи, как-то прожил там даже целую неделю, пока в одно прекрасное утро Юлика сама не отправилась его проведать. Штиллер, насвистывая, перетирал стаканы; Юлика сразу поняла, что накануне вечером у него были гости, но сказать об этом постеснялась. На полу валялась пряжка для волос, Юлика молча подняла ее и молча положила на стол, рядом с двумя пустыми бутылками шато-неф-дю-пап – вина очень недешевого! Она не была мелочной, и черный волос на его светлых брюках, по ее мнению, тоже ничего еще не доказывал. Душевные силы Юлики иссякли не от того, что у него в гостях была женщина, нет, невыносим был его холодный, покровительственный смех, его, в сущности, садистическая нежность, которой он пытался усыпить ревность Юлики, невыносим и неуместен так же, как его грубость, когда он заявил, что раз навсегда запрещает устраивать истерики из-за пряжки для волос. Бедная Юлика так плакала, что вообще не могла произнести ни слова. «Юлика! – спросил он, заподозрив наконец, что ее слезы не имеют ничего общего с пряжкой. – Юлика! В чем дело?»
Юлика была у врача.
– Да? – сказал он. Она пыталась взять себя в руки. – И что же? – спросил Штиллер. Он сидел на кушетке, рядом с ней, все еще со стаканом и полотенцем в руках, а безутешная Юлика, содрогаясь от нового приступа рыданий, с такой силой впилась руками в подушку, что разорвала наволочку. Никогда еще она так не плакала. Штиллер вконец растерялся, бросил полотенце и освободившейся рукой стал гладить волосы Юлики, словно этими нежностями можно было спасти ее жизнь. Ему, видно, не с руки было, что Юлика ходила к врачу, это нарушило его покой, помешало ему бодро насвистывать. Юлика рвала ногтями подушку, а Штиллер только спросил: – Что сказал врач? – Его нежное сочувствие, его дружеская озабоченность – после вчерашней пирушки, и со стаканом в руке, – все это было ужасно и жестоко (Юлика и теперь продолжает так считать). Ее лепет прерывался удушьем, новыми приступами рыданий; наконец она нашла в себе силы выговорить, что должна как можно скорее уехать в Давос, в санаторий. Он ограничился сухим вопросом: – Когда ты об этом узнала?
– Скоро неделя, – ответила Юлика, полагая, что Штиллер поймет, как страшна была для нее эта неделя. Ничего не поняв, он только спросил:
– Почему же ты говоришь мне об этом только сегодня? – Штиллер вел себя чудовищно. – Это правда? – спросил он даже. – Правда? – Сперва Юлика звонко рассмеялась, потом вскочила, взглянула на него и заметила, что он смотрит на нее так, будто все это, возможно, женская уловка, дешевое преувеличение с целью испортить ему приятные воспоминания о вчерашнем вечере. Она крикнула: – Уходи! Уходи! Я тебя видеть не могу! – Штиллер покачал головой. – Юлика, – сказал он, – это моя мастерская. – Издевательское, бесчеловечное спокойствие, она не представляла себе, что ее муж может быть таким; он улыбался, когда она сказала, что ей грозит смерть! Улыбался! А бедная Юлика целую неделю, в одиночестве, сносила тяжесть врачебного приговора. Она не верила ни своим глазам, ни своим ушам: Штиллер дошел до того, что снова принялся вытирать стакан, будто этот стакан – самое хрупкое, самое дорогое, что есть у него в жизни, и больше всего нуждается в его заботах. Затем он пожелал – тон у него уже опять был самый нежный – узнать не об ужасах, которые пережила бедная Юлика, а только о том, что сказал врач. – Без фантазий, точно, дословно! – Я же сказала тебе! Немедленно в Давос, в санаторий, не то будет поздно! – Должно быть, Штиллер не сразу усвоил значение этой новости. Он долго молча думал о чем-то, прикусив нижнюю губу, потом весь как-то осел, съежился, стал похож на пустой мешок. Беспомощно смотрел на Юлику. Не он ли сам настаивал на том, чтобы Юлика обратилась к врачу, пошла на просвечиванье. Она исполнила его желанье, вот и все. Почему же теперь он так смотрит на нее? Поражено левое легкое. Поражено сильно: врач, избегая медицинских терминов, старался утешить ее только как добрый человек, говорил о случаях полного выздоровления, которые сам наблюдал. Он был удивительно мил и обходителен. Не болтал попусту, не давал обещаний, он слишком уважал Юлику как личность, как артистку. Но, видя ее безысходное отчаяние, все же счел допустимым сказать, что со временем прелестная Юлика сможет вернуться на сцену. Разумеется, гарантий он дать не может, но как добросовестный врач, отвечающий за свои слова, настойчиво повторял: она умрет, если будет медлить с отъездом.
Ей было тогда двадцать семь. Она уже знала, как называется санаторий, знала и то, что он расположен на опушке красивого леса, знала, сколько будет стоить пребывание там. Большую часть расходов покроет больничная касса. Если бы Штиллер, ее муж, вовремя поинтересовался этим, сказал Юлике, что больничная касса оплачивает санаторий, – она давно бы поехала туда и теперь была бы здорова. Штиллер не отрицал своей вины. Юли-ка увидела, что ее простодушные, незлобивые слова потрясли его, казалось, он вот-вот расплачется. Неужто Юлике еще утешать его? Она обняла его за плечи – робкой, сдержанной Юлике и это далось нелегко, да и не до того ей было сейчас. Равелевский «Вальс», «Треуголка» Де Фальи, эти два божественных балета будут ее последней премьерой. На следующий день, в четверг, Штиллер должен будет отвезти ее в Давос. Она показала ему свой календарь, день отъезда был уже отмечен крестиком. Что же так на него подействовало? Он встал с кушетки, даже не взглянув на ее календарик, с размаху швырнул вытертый стакан в кухонную нишу – тот разлетелся вдребезги, – сунул сигару в узкие бледные губы и, безмолвный, как статуя, засунув руки в карманы брюк, встал у большого окна мастерской, спиной к Юлике, словно она была виновата в том, что заболела и должна ехать в Давос. Более того, словно она своим вполне понятным отчаянием перечеркнула все его планы. – Почему ты молчишь? – спросила она. – Прости, – сказал он; это относилось к стакану, который, разбившись, испугал Юлику. Но вряд ли ее мог взволновать злополучный стакан. – О чем ты все время думаешь? – спросила она.
Штиллер подошел к шкафу, достал почти пустую бутылку джина, налил две рюмки, одну протянул Юлике – в утешение; она отказалась мягко, но решительно. Его манера заглаживать вину краденой сиренью или джином была ей нестерпима, а ему нравилось разыгрывать роль нежного мужа, заботливого друга, надежного опекуна, душевного человека, но за все эти годы удосужиться узнать, не оплачивает ли больничная касса стоимость санатория, до этого ее добрый Штиллер не додумался. – Спасибо, – сказала она. – Я пить не буду. – Почему? Алкоголь ничего не изменит! – Штиллер одним глотком осушил свою рюмку, потом рюмку Юлики. – Нет! – сказал он наконец. – Не твоя вина, Юлика, что тебе приходится ехать в санаторий, конечно не твоя, об этом и речи не может быть, виноват, разумеется, я! – Я этого не говорила! – Во всем виноват я, – упрямо повторил он. – Тебе незачем волноваться, милая моя, ты поедешь в Давос, бедняжка, а я останусь здесь, в городе, я-то здоров, а моя нечистая совесть будет для тебя мягкой периной. – Он улыбнулся знакомой улыбкой. – Что ты хочешь этим сказать? – спросила Юлика. – Вечно эти цветистые сравнения! – Штиллер взял пустую бутылку из-под джина, покачал головой, как бы порицая себя, и хладнокровно отправил ее вслед за стаканом, в кухонную нишу; осколки так и брызнули. Юлика до сих пор не может забыть, как безобразно он себя вел. Отвратительный эгоцентризм, безудержное себялюбие без вести пропавшего Штиллера!! Не могу не согласиться с Юликой.
Как-то в кругу друзей Штиллер, подвыпив, будто бы в шутку сказал: – У меня прелестная жена, каждый раз, бывая с нею, я не нарадуюсь, но каждый раз чувствую себя потным, грязным, вонючим рыбаком, поймавшим хрустальную фею. – И это было сказано вскоре после свадьбы. Надо думать, что Штиллер, как бы он ни был очарован Юликой, не разобрался в существе этой женщины, просто не понял, что она фригидна. Прелестная Юлика, должно быть, сама не знала, что это не болезнь, а особое состояние. Знает ли она сейчас? На днях, когда я мельком упомянул о научной теории, утверждающей, что, кроме женщины, ни одна самка в природе не знает так называемого оргазма, она искренне удивилась. Больше мы об этом не говорили. Вероятно, прелестная Юлика всю жизнь молча мучилась, по-настоящему мучилась от того, что мужская чувственность была ей в какой-то степени противна, хотя это, конечно, не причина считать себя неполноценной женщиной, неудачницей или великой артисткой. Иной раз за разговорами Юлики о пропавшем Штиллере просвечивает такой закоренелый самообман, что поневоле начинаешь сомневаться даже в ее туберкулезе, засвидетельствованном медицинской наукой и столь дорого ей обошедшемся. Почему же Юлика молчала о своих страданиях? Я думаю, только не многие женщины непритворно испытывают тот упоительный чувственный экстаз, какого ждут от близости с мужчиной, начитавшись романов, написанных теми же мужчинами и на все лады толкующих об экстазе. К этому добавляется хвастливая болтовня женщин между собой – от всего этого прелестная Юлика, может быть, несколько более честная и, уж во всяком случае, более боязливая, чем другие, замкнулась и, перевоплощаясь в пажей и принцев, укрылась в чаще одинокой боязни, куда за нею не мог последовать ни один мужчина: Итак, не удивительно, что балет и все с ним связанное – пусть даже заурядный балет городского театра – было Юлике дороже всего на свете, во всяком случае, дороже Штиллера. Несколько робких попыток лесбиянства, видимо, тоже ничего не изменили; только балет удовлетворял ее вожделения. Другие женщины отлично живут без всякого балета, но у них есть материнство. Они терпят мужа, неизбежного производителя, и счастливы со своими детьми. Для них дети то же, что балет для балерины. Они говорят только о своих детях, даже когда, казалось бы, говорят о чужих, чтобы в детях восхвалять себя, и считают это материнской любовью, преданностью, самоотречением, даже методом воспитания. Но это чистейший нарциссизм. Нарциссизм прелестной холодной Юлики хотя бы не затрагивал реальных людей и ограничивался искусством: Чайковский, Римский-Корсаков, разумеется, также Равель и Стравинский, а не живые дети, имеющие одну-единственную мать. Фрау Юлика Штиллер-Чуди, конечно, вспылила бы, если б я откровенно высказал ей, что женщина в искусстве по большей части подозрительна мне; напрасно стал бы я уверять ее, что это не означает недооценки женщины или недооценки искусства.
По-видимому, без вести пропавший Штиллер (вообще-то я не стремлюсь быть с ним заодно) бессознательно придерживался того же мнения и все же упрекал свою Юлику за то, что она никогда не разделяет с ним чувственных радостей, упрекал не только ее, он так же глупо упрекал и самого себя. Как будто женщина создана быть спутницей мужчины и в этой области! Как уже говорилось, характерно, что Штиллер всегда считал нужным умолять о прощении; видимо, он полагал, что терпит поражение как мужчина потому, что прелестная танцовщица – может быть, немного более честная, чем другие девушки, – не млела под его поцелуями. Ее холодность была страшна, что правда, то правда, но – естественна. В этой холодности не было притворства, желания разжечь – напротив, Юлика ему поддавалась, стремясь утишить возбуждение Штиллера, и, разумеется, тут же расплачивалась за свою податливость тоскливым отвращением, которое должна была во что бы то ни стало скрывать от него. Ведь она не хотела его ранить. Не хотела его терять. Он был ей милее всех других мужчин. Юлике претило разыгрывать сцены блаженного самозабвения, пылкой страсти, которые почти всегда льстят мужчине, – как бы плохо ни были сыграны, ведь они доказательство женской любви и в первую очередь доказательство собственной его мужественности и превосходства. Ах, это бывало ужасно! Зато какая отрада стоять на сцене, чувствуя на своем теле тысячи глаз – глаза гимназистов, глаза женатых мужчин, оценивающих в Юлике все что угодно – только не ее мастерство, не ее танец. Но право же, сносить это было легче, чем чувствовать на своем теле руку Штиллера – мужа, жесткую, огрубевшую руку скульптора. Ее беспомощные отговорки – она-де устала – раздражали его. Штиллер, считавший себя олицетворением нежности, усталости не понимал. Штиллер всегда и все относил к себе… Юлика, испытала даже своего рода облегчение, когда театральный врач сказал, что у нее слегка затронуты легкие и ей нужно беречь себя. Пыльный воздух сцены ей вреден, но этого она, балерина, избежать не может, тем осторожнее ей следует вести себя вне театра. Так сказал врач. Значит, просьба прелестной Юлики щадить, поберечь ее, оставить ее в покое была не капризом, а вполне разумным требованием. Речь шла о ее здоровье. Юлика вдруг стала хрупким, очень хрупким созданьем, но она ведь не меньше любила своего Штиллера! А вот он должен был набраться терпенья и благоразумия.
Но Штиллер, как видно, все меньше жалел жену, его эгоцентризм заходил так далеко, что даже медицински обоснованную усталость Юлики он считал выпадом против него и не раз, хлопнув дверью, уходил из дому только потому, что Юлика жаловалась на усталость. Возвращался он поздно ночью, от него разило вином (что было уже просто наглостью), разило мерзким трактиром. Или вдруг говорил: «Хотел бы я хоть раз увидеть тебя не усталой!» – и в его голосе звучали упрек и злоба. Что ей было делать? Правда, он ни разу не сказал: «Ты просто не женщина!» Но Юлика чувствовала, что он то и дело сравнивает ее с другими… В конце концов он довел ее до отчаяния, и, желая доказать обратное себе, ему, всему свету, Юлика, не скрываясь, стала флиртовать, чего никогда в жизни не делала. Штиллер довел ее до этого. Он находил безвкусным, что Юлика охотнее всего принимала ухаживания мужчин, с которыми судьба сталкивала ее ненадолго. А Юлике нравилось, когда не просто хвалили ее красоту, но ее красоту в танце; ничего другого она своим поклонникам не разрешала. Штиллер не был ревнивцем, но его шокировало, когда его Юлика в ресторане или на улице, выйдя из ресторана, раздавала направо и налево прощальные поцелуи. Он спрашивал: «Ты уверена, что никого не пропустила, всех перецеловала?» Он считал это ребячеством. Но однажды взбесился: после бала Юлика, гибкая вакханка, льнула то к одному, то к другому мужчине, садилась к ним на колени, никак не могла перестать, играла безудержно страстную особу. Штиллер ждал с пальто Юлики на руке и достаточно вульгарно заявил, что его с души воротит от этих штук. Должно быть, поклонники Юлики и вправду были остроумны и занимательны, она же за эту занимательность расплачивалась своей красотой, но Штиллер утверждал, что они все до одного педерасты. Его улыбка, конечно, обидела Юлику, понятий не имевшую, как распознают, кто педераст, а кто нет. Эта улыбка сыграла не последнюю роль в том, что Юлика, хотя это было противно ее натуре, упала в объятия молодого консультанта по рекламе – общепризнанного сердцееда, вдобавок имевшего очаровательный домик в Асконе. Штиллер не верил, что Юлика на это отважится, он знал, что консультант по рекламе, его давний знакомый, давно влюблен в нее как в балерину, и это, вероятно, заставило его познакомить их. Или он хотел проверить, женщина ли она? А зайдя так далеко, наш добрый Штиллер едва не лишился рассудка; он заперся в своей мастерской, жрал веронал и дрыхнул целые дни напролет. Теперь Юлика находила его поведение безвкусным.
Возможно, Штиллер испугался, что в игру вступил настоящий мужчина, и, ничего толком не разузнав, уже сложил оружие. В своих слезливых письмах он уже видел Юлику, свою балерину, на Лаго-Маджоре счастливой мамашей с детской колясочкой. Поведение Штиллера, пожалуй, было для Юлики еще тягостнее, чем вся эта история, которая и длилась-то одну неделю в Асконе. Но молодого консультанта по рекламе Юлика захватила не на шутку, он только и знал, что увиваться вокруг нее, а она была занята репетициями. Штиллер каждый божий день спрашивал Юлику, почему она не едет в Аскону, и при этом смотрел на нее так, будто она не отвечает ему на какой-то важнейший вопрос – на какой именно, Юлика, конечно, не знала. Чего хотел от нее Штиллер? Юлика считала, что тут и говорить не о чем, кроме того, замкнутая и робкая, она вообще не имела потребности изливаться в разговорах, вдобавок Штиллер мог бы заметить, что с ее романом все кончено. Но Штиллер, как видно, не замечал или не мог поверить. Консультант оставался для него Мужчиной с большой буквы, способным осчастливить Юлику; испугавшись с самого начала, он убедил себя в этом и в своем ослеплении не видел, что его Юлика осталась такой же, как была; он, видимо, думал, что Юлика притворяется, скрывает свое счастье, щадя его, но после всего, что он себе с ней позволял, Юлика не имела ни малейшего намерения его щадить. Штиллер еще долго, несколько месяцев, выслеживал ее, однажды даже осмелился обыскать ее сумку, рассчитывая найти улики: письмо, билет в Аскону, пометку в ее календарике. Но в нем она отмечала только репетиции, час, назначенный ей парикмахером или зубным врачом. Легко представить, как ей надоело, что Штиллер все еще занимается этим эпизодом, пусть только в мыслях, как надоело, что он, правда, ни в чем ее не упрекая, но с видом загнанного человека все время чего-то ждет от нее, может, какого-то спасительного слова. Что она могла ему сказать? Однажды, когда Штиллер напрямик спросил Юлику, кем был для нее консультант по рекламе, она сказала: «Ты довел меня до отчаяния, Штиллер, не будем больше говорить об этом, ведь я вернулась к тебе, не доводи же меня опять до отчаяния!» Во всяком случае, виноватой она себя не чувствовала. Штиллер был более виноват, чем Юлика, и теперь, раз она к нему вернулась, обязан постараться, чтобы Юлика была счастлива с ним.
Несколько месяцев все у них снова шло чудесно.
Как видно, Штиллер окольными путями выяснил, что консультант завел себе новую подружку. Он опять ожидал Юлику у театра, опять стряпал для нее рис по-валенсийски и не обижался, если Юлика, устав на репетиции, едва притрагивалась к своему любимому блюду. Он с живым участием отнесся к ее недоразумению с режиссером, взяв сторону Юлики. Он щадил ее, как велел врач, во всяком случае, старался щадить – в продолжение нескольких месяцев. Потом его эгоцентризм, видимо, опять взял верх, Штиллер стал требовать, чтобы Юлика занималась только им, им одним. Опять, не говоря ни слова, он уходил из дому, хлопнув дверью, и напивался из-за того, скажем, что утомленная Юлика не могла часами беседовать с ним о скульптуре. Однажды утром она позволила себе заметить, что его выпивки дорого обходятся. Штиллер обижался, если она молчала, обижался, если говорила. А как могла Юлика сохранить нежность к человеку, который – она это чувствовала – постоянно злился на нее? Однажды за завтраком Штиллер без стеснения спросил ее, зачем она рассказала всей труппе, что его новое пальто, американский плащ военного образца, куплен на ее деньги. Юлика не поняла вопроса. – Зачем ты рассказываешь об этом всей труппе? – спросил он дрожащим от злобы голосом, как обычно делая из мухи слона. – А что тут такого? – спросила она. Штиллер вырвал у нее из рук газету и целых полчаса объяснял ей, что тут такого. Он грубо отчитал Юлику. Юлика расплакалась, но Штиллер не унимался, и она крикнула: – Уйди! Прошу тебя, уйди! – Штиллер не ушел, хотя мог бы понять, как оскорбила Юлику его наглая отповедь. – Тогда уйду я! – сказала Юлика. Но Штиллер не пустил ее. – Я не хочу тебя больше видеть! Ты низкий, подлый человек! – крикнула бедняжка. Впрочем, Юлика утверждает, что она один только раз высказалась так откровенно. Понял ли Штиллер, как он был несправедлив к этой женщине? Ему даже в голову не пришло попросить прощения. И рана осталась открытой. С тех пор, уразумев, как бесстыдно Штиллер раздувает любой пустяк, Юлика предпочитала молчать. И молчание разрасталось, нависало над ними, более страшное, чем ссоры. А он, видимо, понятия не имел, как глубоко оскорбил ее, и упорно объяснял поведение Юлики на свой эгоцентрический манер.
И еще одно.
Как водится в бездетных семьях, Юлика приобрела собачку фокстерьера, которого назвала Фокслейн, и это имя на языке их страны, хоть и не очень благозвучном, но деловито-земном, а если вслушаться хорошенько, даже не лишенном известной прелести, звучало как Фоксли. Она, разумеется, обожала Фоксли, иначе не стоило бы и заводить его. С собаками ведь так и обстоит: либо их любят без памяти, либо обходятся без них. Штиллер никак не мог понять, за что она так любит Фоксли, не умел ничего прочитать в выразительных собачьих глазах. Он подтрунивал над материнским терпением Юлики, ждавшей, пока Фоксли обнюхает каждое дерево, из-за него они всюду опаздывали; Штиллер саркастически называл его «священным животным». На Юлику никто не пенял за опоздания, уж очень славный песик был ее Фоксли! В ресторане лощеные официанты не могли устоять перед красотой хозяйки, и Фоксли восседал в мягком кресле, точно так же как Штиллер. Штиллер никак не желал с ним мириться. Ну почему Юлика, которая и без того ела мало, оставляет на тарелке половину роскошного филе-миньон. Юлика молчала, хотя, если на то пошло, платила обычно она. Штиллер раскошеливался разве что на свое вино. Штиллер тоже молчал, но Юлика чувствовала, что должна защитить от него Фоксли. И Фоксли то же самое чувствовал. Фоксли всегда был на ее стороне. Может быть, Штиллера огорчало, что они в большинстве, что они всегда заодно – Юлика и Фоксли, которыми все любовались. Они подавляли его. Конечно, он не бил ее милого песика, этого еще не хватало! Но он не любил Фоксли и попросту его не замечал. Не успевал Штиллер переступить порог дома, Фоксли приветствовал его радостным лаем и прыжками, но Штиллер сейчас же садился разбирать свою корреспонденцию; можно было подумать, что меценаты ежедневно присылают ему пакеты с деньгами. Когда кто-то заметил: «Ах, Юлика, до чего же у вас сладкий песик!» – Штиллер немедленно отозвался: «Да, очень сладкий, завтра мы сварим из него варенье!» Штиллер просто ревновал ее к собачонке, но не сознавался в этом, а вновь сочинил целую теорию, ничего общего с реальным Фоксли не имевшую, и говорил только о внутренней жизни Юлики (не Фоксли), о которой теперь уже понятия не имел. Почему, например, он никогда не впускал Фоксли в свою мастерскую? А потом удивлялся, что жена месяцами не бывает в его мастерской, а однажды не была почти год; его обижало, что она не интересуется его творчеством. Юлика же и вправду не знала, где ей привязать Фоксли, чтобы не беспокоиться о нем, не могла же она бросить его одного на чужой улице, чтобы лишний раз убедиться, что «творчество» Штиллера – он сам ей на это жаловался – не сдвинулось с места. Штиллер, видно, и впрямь был мимозой в мужском обличье. То же, что он постоянно приходил к ней на репетиции балета и делал там зарисовки, шло ему только на пользу. Зачем, спрашивается, было Юлике торчать в его пыльной мастерской, где он годами корпел едва ли не над одной и той же вещью и где она легко могла простудиться? Погруженный в свой эгоцентризм, он отмахивался от разумных доводов. Чего он все время ждал от Юлики? Его вечные обиды, даже когда он вежливо о них умалчивал, были для нее тяжким бременем. То, что она, балерина, не говорила ни слова, когда он до глубокой ночи спорил с приятелями о скульптуре, огорчало Штиллера; он считал это безразличием Юлики к его искусству, ему и в голову не приходило, что она, ничего не смысля в скульптуре, молчит из врожденной скромности, не говоря уж о том, что она была робка от природы. А после ухода приятелей он еще грубил ей. «Могла бы сварить нам хоть похлебку, – говорил он угрюмо, – больше уж я ни о чем не прошу!» Юлика не собиралась быть у него прислугой. А когда появилась та, другая, он и вовсе потерял здравый смысл и чувство реальности, дошел до того, что злился на Юлику, утверждая, что там, на своей веранде, она тоскует не о нем, а о Фоксли. Он всерьез удивлялся, что она – больная, покинутая – не пишет ему из Давоса нежных писем. Собственно, она вообще не писала ему, если не считать одной записочки, в которой просила Штиллера сделать для нее кое-какие покупки в городе. У Юлики просто не было сил писать. Летом Штиллер сам неделями не писал ей, но, окончательно утратив рассудок и чувство реальности, беззастенчиво ссылался на то, что Юлика ему не пишет…
И так далее.
Я не стремлюсь играть роль судьи-миротворца между прелестной Юликой и ее без вести пропавшим мужем, но, поскольку она упорно возвращается к тем худым временам, я поневоле стараюсь разгадать подоплеку их отношений, лишь бы убить время; так обычно решают кроссворды. А что мне еще остается делать в этой камере?.. Чтобы решить этот нелегкий кроссворд и заполнить соответствующие клетки, необходимо было узнать пустяковое замечание прелестной Юлики, как видно, сделанное давным-давно. Она о нем умалчивает. Ничего не значащее замечание. Вполне невинное. И все же я слышал от Юлики, что Штиллеру с течением времени становилось трудней о нем не думать Похоже, мимолетное замечание, когда-то оброненное Юликой и давно ею позабытое, заставляло Штиллера чувствовать себя рядом со своей женой вонючим рыбаком рядом с хрустальной феей. Роковые эти слова были произнесены ею в их первую брачную ночь. Как видно, Штиллер был не просто мимозой. Болезненный эгоцентризм, а следовательно, и чрезмерная чувствительность заставили его отнести к себе слова, которые Юлика могла бы сказать любому другому мужчине; ко всему он еще мог без конца пережевывать одно и то же, что для Юлики было нестерпимо. Шли годы, а он был способен вдруг, ни с того ни с сего, припомнить это пустяковое замечание. Юлика утверждает, что сама давно позабыла слова, сказанные ею в ту первую ночь. Но Штиллер не позабыл и никак не мог от них отделаться, носил их точно каинову печать на лбу; нежная Юлика тщетно, иногда даже при посторонних, отводила вечно растрепанные волосы Штиллера со лба, это не помогало. Юлика трогательно к нему относилась. Возможно, в ту ночь она сказала несколько слов лишь о том, что испытывает любая девушка, когда ее в первый раз обнимает мужчина. Штиллер обязан был это понять. Он и понимал. Мучило его, видимо, что у любимой после первого объятия нашлись только эти слова. По его глазам было видно, что они точат, грызут его, что все его чувства сосредоточены на этом крошечном, незлобивом и, вероятно, вполне обоснованном замечании Юлики, которое в его глазах, разрастаясь до необъятных размеров, заглушало все остальное. Именно когда Юлика старалась быть особенно нежной, он вдруг пугался слов, сорвавшихся с ее уст много лет назад. Он чувствовал себя осквернителем. Он воображал, что противен Юлике именно тогда, когда она старалась быть особенно нежной, и уклонялся от ее ласк. Штиллер был отличным пловцом, он ежедневно переплывал озеро туда и назад в любую погоду, даже в октябре, под дождем. Умерщвлял плоть. Юлика считала это плаванье блажью. Для хорошего самочувствия ему, видите ли, требуется целое озеро воды. Вспотев, он почему-то приходил в отчаяние. А если ему случалось вспотеть при посторонних или только почувствовать, что может вспотеть, он и вовсе терял чувство юмора: сидел молчаливый и подавленный, неспособный вставить хоть слово в разговор, и в глазах у него читался такой страх, что Юлика жалела его. Он нередко внушал себе, что он покрыт сыпью, но все это были выдумки. И еще мечтал о прекрасной незнакомке, которая поцеловала бы его потное лицо на самой вершине Пиц-Палю, и это стало его вожделенным Пиц-Палю – вершиной его мечтаний, непревзойденной, неповторимой, грандиозной. Неприязнь к человеческому телу, видимо, ограничивалась для него собственным телом. Он восхищался детьми на песчаном пляже, и человеческое тело в балете, например, всякий раз наново радовало и вдохновляло его. Правда, в его восторгах было что-то болезненное, какая-то безнадежная тоска калеки. Штиллеру было уже за тридцать, но стоило женщине положить и не тотчас же отнять руку (без перчатки) на его руку или коснуться его пепельных волос, не затем чтобы отвести их со лба, но чтобы ощутить их и ощутить его узкий лоб, – он приходил в волненье, точно мальчишка; некоторым дамам это очень нравилось.
У него были все данные нравиться женщинам, но он не верил в себя, боялся, что его дурачат. Неуверенный в себе, он подозревал, что женщина, коснувшись его руки, испытывает отвращение. Возможно, что этот несчастный человек после душа, очищающего лишь на краткое мгновенье, подходил к зеркалу, желая проверить, что именно оттолкнуло в нем его хрустальную фею – Юлику, и все в себе находил отвратительным. Штиллер считал мужское тело очень красивым, рисовал его постоянно, женское тело тоже; только он, человек по имени Штиллер, был обречен обитать в мужском теле, осквернившем любимую. Юлика, честная Юлика сама высказала ему это откровенно, беззлобно… и жестоко, жестоко оттого, что больше она ничего не добавила, ничего. Пожалуй, действительно это стало его пунктиком, и бедной Юлике, нежной, робкой и девически сдержанной, трудно приходилось с ее невропатическим супругом. Многие думали так же и предостерегали Штиллера, но он платил им черной неблагодарностью. Он не терпел такого вмешательства. «Знаете что! – сказал он раз после подобного разговора. – К черту людей, которые лезут в отношения жены и мужа лишь потому, что мнят себя их доброжелателями и воображают, что доброжелательное отношение дает им право доброжелательно лезть не в свои дела, не зная и третьей доли всей правды». И раз навсегда покончил с дружескими советами, он ведь понимал все лучше, чем другие. Ему говорили, что бедная Юлика любит его, любит больше, чем он того заслуживает, а он отвечал: «Очень любезно, что вы мне об этом сообщили!» На самом же деле он ничего не слушал, ничего не принимал к сердцу. Он подозревал, что Юлика настраивает, подстрекает против него их общих друзей, но, как и во многом другом, был несправедлив к этой женщине; слишком застенчивой, чтоб поверить свои тайны третьему лицу. А люди всё видели сами, видели собственными глазами. Штиллеру это было невыносимо.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?