Читать книгу "Вторая мировая война. Ад на земле"

Гитлеру не повезло еще и в том, что это сражение как нельзя лучше соответствовало инстинктам Красной армии. Офицер мотопехоты писал: «Две недели мы сражались за один-единственный дом; били из минометов и пулеметов, пустили в ход гранаты и штыки. Линия фронта проходила по коридору между выжженными комнатами. Улицы измеряются не в метрах, а в трупах. Сталинград перестал быть городом – днем это огромное облако обжигающего, слепящего дыма, огромная топка, где непрерывно пылает пламя. А когда наступает ночь, одна из этих палящих, кровавых, воющих ночей, псы бросаются в Волгу и плывут на тот берег. Им слишком страшно оставаться на ночь в Сталинграде. Животные бегут из этого ада, крепчайшие камни недолго его выдерживают, одни только люди еще терпят».

Но хотя битве, которую вел Чуйков, придавалось ключевое значение, и в других местах растянувшегося на сотни километров фронта всю осень и зиму продолжались сражения, унесшие в итоге больше жизней, чем битва под Сталинградом. «Здравствуйте, дорогая моя Маруся и дочка Таня! – писал домой комиссар партизанского отряда Павел Калитов. – Сообщаю вам, что я пока жив и здоров. Мы все еще на том же месте, в верховьях реки Шелонь. Немцы двинули на нас танки, самолеты, артиллерию и минометы. Наши партизаны сражаются как львы. Вася Буков 7 июня застрелил из винтовки пятнадцать фрицев. Сладить с ними трудно, потому как у них полно боеприпасов. Мы полностью зависим от местных жителей, и они нам хорошо помогают. Немцев много, а нас мало, вот и приходится спать по 2–3 часа в сутки, не более. Вчера я после боя ходил в баню и припомнил, как в мирное время после бани выпьешь, бывало, стакашек водки и отдохнешь, а в выходные еще и на рыбалку. Как поживает твоя сестра Шура? Отъелась ли она у нас после ленинградского голода? – И заканчивает на оптимистичной ноте: – В этом году фашисты сражаются уже не так браво, как в прошлом»²⁵.

Положение Ленинграда сделалось несколько легче, хотя второй по значению город России все еще подвергался массированным бомбардировкам, а его обитатели все еще голодали, но хотя бы получали достаточный паек, чтобы выжить. В марте 1942 г. городские власти призвали очищать улицы от снега, мусора и обломков, и сотни тысяч горожан приняли в этом участие. В апреле был назначен новый командующий, генерал-лейтенант Леонид Говоров. Этот сдержанный сорокапятилетний артиллерист был человек интеллигентный, образованный и гуманный. Летом НКВД доносил из Ленинграда: «В связи с улучшением продовольственной ситуации в июне уровень смертности сократился на треть. Сократилось число инцидентов с употреблением в пищу человечины. Если в мае за это преступление было арестовано 256 человек, то в июне всего 56»²⁶.

И все же для тех, кто держал фронт на севере от Ленинграда, страх был неизменным спутником. Николай Никулин 18 августа отмечает в дневнике, что в его подразделении уцелели только сержанты и повара. По утрам в каше плавали осколки шрапнели, все время мучила жажда: «Хочется пить и болит живот: ночью два раза пробирался за водой к недалекой воронке. С наслаждением пил густую, коричневую, как кофе, пахнущую толом и еще чем-то воду. Когда же утром решил напиться, увидел черную, скрюченную руку, торчащую из воронки… Гимнастерка и штаны стали как из толстого картона: заскорузли от крови и грязи. На коленях и локтях – дыры до голого тела: пропóлзал. Каску бросил – их тут мало кто носит, но зато много валяется повсюду. Этот предмет солдатского туалета используется совсем не по назначению. В каску обычно гадим, затем выбрасываем ее за бруствер траншеи… Покойник нестерпимо воняет. Их много здесь кругом, старых и новых. Одни высохли до черноты, головы, как у мумий, со сверкающими зубами… Так они и лежат, свернувшись калачиком, будто спят, под толстым слоем песка. Картина, напоминающая могилу в разрезе. В траншее тут и там торчат части втоптанных в глину тел; где спина, где сплющенное лицо, где кисть руки, коричневые, под цвет земли. Ходим прямо по ним»²⁷.

Под конец августа немцы внезапно отказались от прежней сдержанной стратегии и попытались взять Ленинград. Когда их массированное наступление провалилось, Красная армия перешла в контратаку и добилась заметных успехов. В городе между тем возродилась культурная жизнь: выставки, концерты, в Филармонии состоялась премьера Седьмой симфонии Шостаковича. Жители Ленинграда поверили в собственное спасение, и их мысли обратились к судьбам соотечественников в Сталинграде. Вера Инбер писала: «Когда сводка улучшается, это видно по лицам. Сразу видно: в трамвае и на улицах. (21.09.1942) …Всё теперь решается там, под Сталинградом. Вся судьба войны. Сегодня в 12 часов должны быть важные утренние сообщения. (16.10.1942)»²⁸.

Зимой 1942 г. продолжались артиллерийский обстрел и бомбардировка Ленинграда. Однажды налет начался во время театрального представления, когда шел второй акт впервые поставленной комедии о Балтийском флоте «Раскинулось море широко». Актер вышел на сцену и спросил публику: «Что будем делать, товарищи? Идем в убежище или продолжим?» Ему ответили громом аплодисментов и криками: «Продолжайте!» 12 января 1943 г. Говоров собирался начать новое наступление с целью прорвать блокаду. Жуков снова явился в город и переиначил план операции на свой лад. Солдатские жизни его, как обычно, не волновали, он насмешливо спрашивал: «Что за трусы тут не хотят идти в бой?» 16 января был отвоеван ключевой пункт – крепость Шлиссельбург, – и два дня спустя прозвучало официальное объявление о прорыве блокады. Знаменитая поэтесса Ольга Бергольц писала: «Это счастье, счастье спасенного Ленинграда, мы не забудем никогда. Проклятое кольцо разорвано»²⁹. 3 марта другой ленинградец, Игорь Чайко, писал: «Огненными буквами запечатлена в моем разуме мысль: я все преодолею. Весна – символ жизни. Немцы снова нас бомбят, но угроза кажется ничтожной при солнечном свете»³⁰.

Кошки, которых почти подчистую съели во время блокады, вновь понадобились в городе: чтобы избавить Ленинград от нашествия крыс, в город завезли целый поезд хвостатых воителей. Немцы продолжали обстреливать город на протяжении всего 1943 г., уже не в надежде взять Ленинград, а ради мести. Лишь в январе 1944 г. Красной армии удалось отбросить немцев достаточно далеко от города, чтобы их снаряды уже не могли причинить вреда Ленинграду. Однако в первую очередь судьба города была решена весной 1942 г., когда удалось обеспечить пищей уцелевших жителей. По официальной статистике, в городе за время блокады умерло 632 253 человека, но истинная цифра никак не меньше миллиона. Советская пропаганда скрывала правду о том, что происходило в погибавшем Ленинграде. Когда Ольга Бергольц в конце 1942 г. приехала в Москву, чтобы выступить на радио, ее попросили не рассказывать об ужасах блокады: «Они сказали мне, что ленинградцы, конечно, герои, но они не знали, в чем заключается этот героизм. Они не знали, что мы голодаем, не знали, что люди умирают от голода»³¹.

Со стратегической точки зрения бои на севере имели куда меньшее значение, чем Сталинградская битва, однако в судьбу Ленинграда необходимо всмотреться, чтобы понять, каким образом Советский Союз вышел победителем из Второй мировой войны. Невозможно представить, чтобы англичане предпочли поедать друг друга, лишь бы не сдать Лондон или Бирмингем, или чтобы военачальники заставили их держать оборону такой ценой. Принуждение и страх сыграли ключевую роль в спасении Ленинграда, как и в целом в победе Сталина. Если бы жителям города в феврале 1942 г. предложили капитулировать в обмен на обещание кормить, они бы, несомненно, сдались. Но в Советском Союзе такой выбор не предоставлялся, а тех, кто пытался отстоять свое право на жизнь, расстреливали. И Гитлер, и Сталин цеплялись за Ленинград с маниакальным упрямством. В конце концов верх взяло упорство Сталина – ценой сотен тысяч трупов. Народ, сумевший выдержать все это, проявил черты характера, неведомые Западу и оказавшиеся необходимыми для того, чтобы покончить с нацизмом. На этом аукционе жестокости и жертвенности советский диктатор предложил максимальную ставку.

К защитникам Ленинграда вернулись, хотя бы отчасти, жизнь и надежда, а к востоку и югу от города Ставка развернула новые стратегические удары. Начавшаяся 25 ноября 1942 г. операция «Марс» вычеркнута из истории, поскольку она не принесла успеха. 667 000 человек и 1900 танков пытались окружить германскую Девятую армию – потеряв 100 000 человек, Красная армия отступила. Эту битву в любом другом уголке мира сочли бы крупнейшей, но на фоне миллионных жертв на Востоке она прошла незамеченной. Кое-кто из солдат был настолько измучен, что предпочитал добровольно уйти из жизни, лишь бы не сражаться. «Только что прилег отдохнуть до завтрака, – пишет капитан Белов, – как приходит посыльный от комиссара с вызовом в штаб. Оказывается, во 2-й роте застрелился боец Шаронов. Вот прохвост! С физзарядки ушел под предлогом болезни. Идет, скорчился в три погибели, попал мне навстречу. Я приказал его оставить в блиндаже для охраны, и в момент, когда все ушли, [он] застрелился»³².

К счастью для Сталина, Жукова и союзников, другая крупная советская операция того года, «Уран», оказалась намного успешнее «Марса». Немцам не хватало человеческих ресурсов для удержания чрезвычайно растянутого фронта. Между Второй армией, стоявшей в верховьях Дона под Воронежом, и Четвертой и Шестой танковой армией, находившимися к юго-западу от Второй, под Сталинградом, образовался 500-километровый зазор. Не располагая другими резервами, фон Вейхс, командовавший армейской группой, прикрыл фланги Шестой армии венграми, итальянцами и румынами. Немецкая разведка не заметила, как против позиции румын скопились мощные силы русских. 19 ноября Жуков бросил шесть армий на северный фланг армий оси, а на следующий день атаковал в западном направлении на Сталинградском фронте, к югу от города.

Немецкий солдат из противотанкового подразделения Генри Метельманн находился в составе немецкого подразделения, приданного румынам, когда началось советское наступление. «Земля задрожала, комья посыпались на нас, грохот оглушал. Мы вскочили, спросонья натыкались друг на друга, путались в обуви, обмундировании и прочих вещах, громко кричали от страха. Из одного сумасшедшего дома мы попали в другой, в ад грохота и взрывов. Все пришло в смятение, я слышал, как кричат и плачут румыны на передовой. Потом раздался тяжелый лязг гусениц. Кто-то впереди безо всякой надобности завопил: “Они идут”. И мы увидели, как первый танк выполз из сумрака»³³. Русские танки раздавили пушку Метельманна и весь обслуживавший пушку расчет, кроме самого Метельманна, смели две румынские армии – десятки тысяч румын сдались в плен. Многих пристрелили на месте, уцелевших (румын узнавали по белым шляпам) отвезли на барже вниз по реке в лагерь военнопленных. Советский моряк, глядя на толпу военнопленных, которые с тревогой косились на ледяную воду, пошутил: «Им так хотелось увидеть Волгу – что ж, вот они ее и увидели». Румыния дорого заплатила за присоединение к оси: Восточный поход обошелся стране в 600 000 жертв.

16 декабря река замерзла, и вскоре лед стал достаточно крепким, чтобы выдержать грузовики и пушки. В руинах Сталинграда стихли рукопашные бои, основные сражения происходили теперь к югу и западу от города. Через пять дней советские танки взяли Шестую армию Паулюса в идеальное двойное кольцо: передовые отряды Жукова соединились к востоку от переправы через Дон возле Калача. Много раз в ходе войны Красной армии удавалось провести подобную операцию, и почти всегда немцы вырывались из котла. На этот раз Гитлер остался глух к призывам командующего Шестой армии, умолявшего дать приказ об отступлении. Вместо этого Паулюсу было приказано продолжать осаду Сталинграда, а Манштейн двинулся с запада на воссоединение с Шестой армией. К 23-му передовые отряды Манштейна оказались в 50 км от Сталинграда. До этого рубежа им удалось пробиться, но там они застряли. Фельдмаршал советовал Паулюсу пренебречь распоряжениями Гитлера и пробиваться навстречу. В тот момент избавление еще было возможно, однако Паулюс не воспользовался этим шансом и обрек 200 000 человек на смерть или плен. Манштейн, исчерпав свои силы, отдал приказ об общем отступлении.

По всему Восточному фронту с приближением Рождества в немцах пробуждалось сентиментальное настроение. По воскресеньям они включали радио и слушали праздничную программу Wunschkonzert für die Wehrmacht. Эта берлинская программа словно соединяла армию с оставшимися дома семьями. Во имя патриотизма передавались, такие песни как «Колокола отчизны» (Glocken der Heimat) и «Танки едут по Африке» (Panzer rollen in Afrika vor). Солдаты любили послушать, как Зара Леандер поет «Я знаю, однажды случится чудо» (Ich weiss es wird einmal ein Wunder gesheh'n'), эту же песню предпочитали и гражданские: «Я знаю, однажды случится чудо и сбудутся старые сказки, я знаю, любовь не умирает, великая и прекрасная».

Многие немцы стали жертвой паранойи, коренившейся в нацистских мифах, но от того не менее реальной для них. Пилот люфтваффе Хайнц Кноке не сумел сдержать свои эмоции, слушая в сочельник «Тихую ночь, святую ночь» (Stille Nacht, Heilige Nacht): «Это прекраснейшая из немецких рождественских песен. Сегодня ее поют даже англичане, французы и американцы. Знают ли они, что это немецкая песня? Понимают ли вполне ее значение? Почему все народы ненавидят нас, немцев, но поют немецкие песни, играют музыку немецких композиторов, Бетховена и Баха, и цитируют труды великих немецких поэтов? Почему?»³⁴ В таком же духе писал из России и парашютист Мартин Поппель:

«Наши мысли и разговоры обращены к дому, к любимым, к фюреру и отечеству. Мы не скрываем слез, когда поднимаемся, чтобы почтить фюрера и павших товарищей. Это словно клятва, связующая нас воедино, заставляющая сжать зубы и держаться до победы. Дома сейчас садятся за стол под украшенной елкой. Я вижу моего славного старого отца, как он встает и с увлажнившимися глазами пьет за солдат. И моя отважная мать, она, конечно, немного поплачет, и сестренка тоже. Но наступит другой Новый год, когда мы все будем вместе, счастливо воссоединившись после того, как массовое убийство народов придет к победоносному завершению. Тот высокий дух, за которым следует молодежь, должен привести нас к победе: альтернативы нет»³⁵.

Эти молодые люди были винтиками в военном механизме, беспощадно давившем все живое. Их сентиментальный патриотизм свидетельствует об успехе еще одного механизма – выстроенного Геббельсом педагогического и пропагандистского аппарата. Рождество 1942 г., которое они встречали в России, стало еще одной вехой общеевропейской трагедии, где этим солдатам была отведена значительная роль, еще одним шагом к окончательному крушению безумных амбиций их вождя, которые привели эти молодых людей к безвременной гибели.

Геринг клялся, что воздушный флот сумеет снабжать немецкие войска, оказавшиеся в окружении под Сталинградом, хотя элементарные математические подсчеты показывали, что для такой задачи самолетов не хватит. В декабре, по мере того как убывали запасы продуктов, снарядов и пуль, Паулюс терял людей, танки, а в итоге потерял и надежду. 16 января 1943 г. офицер вермахта написал из-под Сталинграда прощальное письмо жене: «Беспощадная борьба продолжается. Господь помогает храбрецам! Что бы ни уготовило нам Провидение, мы просим об одном: чтобы нам дарованы были силы продержаться. Пусть о нас когда-нибудь скажут, что немецкая армия сражалась под Сталинградом так, как нигде в мире не сражались солдаты. Обязанность матерей – передать этот дух нашим детям»³⁶. Но для большинства оказавшихся в ловушке солдат Паулюса эти героические сантименты были пустым звуком.

12 января четыре русских фронта нанесли удар по группе армий «Дон» к северу от Сталинграда и обратили войска оси в беспорядочное бегство. Дивизия Пасубио, составлявшая часть Восьмой итальянской армии, попавшей в Донской котел, вынуждена была пробиваться на запад. Топливо закончилось, бедолаги бросали орудия и шли пешком. «Машины с грузом оставляли на дороге, – писал лейтенант артиллерии Еугенио Корти. – Сердце разрывалось от такого зрелища. Сколько итальянских сил и денег было потрачено на это оборудование!»³⁷ Если измученные пехотинцы пытались сесть на немецкую машину, их отгоняли с криками и проклятиями.

Корти тщетно пытался сохранить дисциплину в своем подразделении: «Неужели люди, не привыкшие в обычной мирной жизни соблюдать порядок, вдруг сделаются послушными лишь оттого, что наденут униформу? Враг поливает нас огнем, толпа бежит, спотыкаясь. Я вижу самые ужасные сцены за все время отступления: итальянцы убивают итальянцев. Мы уже не армия, со мной не солдаты, а животные, не способные себя контролировать, повинующиеся примитивному инстинкту самосохранения»³⁸. Лейтенант проклинал собственную мягкотелость: не поднялась рука пристрелить солдата, нарушившего приказ (немногочисленные сани отводились только для раненых). «Хаос усугубляется бесчисленными проявлениями слабости, подобной моей… Оказавшийся среди нас немецкий солдат не мог сдержать презрения. Вынужден признать, что он прав: наши люди недисциплинированны до дикости»³⁹.

На перевязочном пункте «раненые лежали друг на друге. Когда один из немногих ухаживавших за ними санитаров являлся и приносил раненым воду, к стонам присоединялись вопли тех, на кого он невольно наступал. Снаружи на снег постелили солому, и там лежали еще сотни солдат на пятнадцати– или двадцати градусном морозе. Мертвые вперемежку с живыми. Их всех обходил один врач: он сам был ранен осколками, когда проводил ампутацию опасной бритвой»⁴⁰.

Но, даже когда чаша весов склонилась в их пользу, страдания русского народа отнюдь не завершились. В крестьянской избе Корти застал пораженную горем семью: «Я наткнулся на плававший в крови труп старика-великана с длинной белой бородой. К стене в ужасе прижались три или четыре женщины, с ними полдюжины ребятишек. Все они худые, слабые, с восковыми лицами. Солдат преспокойно уплетал картошку. В избе было так тепло! Я велел женщинам и детям ужинать, пока не набежали еще солдаты и не съели все до крошки»⁴¹. Солдат оси часто удивлял стоицизм русских, в которых они видели прежде всего жертв коммунизма, а уж потом противника. Даже после того как вторгшиеся в страну завоеватели причинили столько горя, простой народ зачастую по-человечески сочувствовал страданиям вражеских солдат, и сочувствие вызывало у этих солдат искренний отклик. Корти писал: «Когда мы останавливались во время долгих переходов, многих наших соотечественников спасали от обморожения бескорыстные, материнские заботы этих бедных женщин»⁴².

Во время страшного отступления союзники Гитлера проклинали люфтваффе: немецкие самолеты снабжали только своих солдат. Корти писал: «Мы злобно провожали взглядами эти самолеты, их облик и цвет казались нам столь же чуждыми и отталкивающими, как униформа немецких солдат. Нам бы увидеть родные итальянские самолеты! Нам хоть бы крошку сбросили с неба – не было ничего!»⁴³ Страдания итальянцев усугубляла цензура, которая не пропускала на родину сведения о том, что они погибают в снегах на чужбине. «Там, в далеком отечестве, никто не ведает о принесенной нами жертве. Для армии в России вот-вот наступит развязка трагедии, а там радио и газеты вещают совсем о другом. Словно весь народ решил забыть о нас»⁴⁴.

Корти содрогался и негодовал при виде того, как немцы расправлялись с пленниками, хотя знал, что Красная армия зачастую точно так же поступает с теми, кто попадает к ней в руки. «Это ужасно, мы же были цивилизованными людьми, а оказались вовлечены в неистовую схватку между варварами»⁴⁵. Корти метался между двумя крайностями: отвращением к немецкой жестокости, «из-за которой я подчас переставал видеть в них представителей человеческого рода», и невольным уважением к их силе воли. Оскорбляло и презрение немцев ко всем прочим народам. Он слышал рассказы о том, как офицеры пристреливают тяжелораненых, как насилуют и убивают, как сбрасывают с саней раненых итальянцев и экспроприируют транспорт в пользу вермахта. Но его поражала четкость, с которой немецкие солдаты продолжали выполнять свои обязанности даже не на глазах у офицеров и сержантов. «Я задавал себе вопрос… что бы с нами сталось без немцев, и вынужден был нехотя признать, что в одиночку мы, итальянцы, угодили бы в лапы врага. Я благодарил небеса за то, что в одной колонне с нами шагают немцы. Как солдаты они не имеют себе равных, тут нет и тени сомнения»⁴⁶.

Немецкие танки и бомбардировщики Stuka отбрасывали преследователей, помогая отступающим колоннам пробиваться вперед под смертоносным огнем советских минометов. Одному итальянцу осколком срезало яички. Он сунул их в карман, рану перевязал веревкой и поплелся дальше. На следующий день, добравшись до санчасти, он спустил штаны и, как повествует Еугенио Корти, нащупав в кармане, протянул врачу «на ладони вместе с крошками печенья почерневшие яички и спросил, нельзя ли их пришить»⁴⁷. Корти удалось добраться до станции Ясиноватая, и оттуда он через Польшу был отправлен в Германию. Наконец, санитарный поезд доставил лейтенанта в возлюбленное отечество. В конце 1942 г. некий итальянский генерал признавал, что 99 % его соотечественников не только считают войну проигранной, но и мечтают, чтобы конец наступил как можно скорее⁴⁸.

В январе 1943 г. на Восточный фронт обрушились мощные удары. 12 января Красная армия предприняла атаку на севере, за пять дней боев расчистила коридор вдоль берега Ладоги и тем самым прорвала блокаду Ленинграда. Одновременно на юге русские отбили Воронеж и смяли венгерские дивизии. В конце января советская армия вплотную приблизилась к Ростову, угрожая немецким отрядам на Кавказе. Вскоре немцам оставался лишь плацдарм под Таманью, чуть восточнее Крыма. 31 января Паулюс капитулировал под Сталинградом с остатками Шестой армии. Жуков первым из советских военачальников получил звание маршала, вслед за ним этой чести удостоились Василевский и сам Сталин. 8 февраля русские вошли в Курск, неделю спустя – в Ростов, 16 февраля освободили Харьков.

Сталинград радикально изменил дух советской армии. Солдат по фамилии Агеев писал домой: «Я в отменном настроении. И вы бы тоже были счастливы на моем месте: вообразите, фрицы от нас побежали»⁴⁹. Василия Гроссмана задевал глухой эгоизм Чуйкова и прочих военачальников, оспаривавших друг у друга славу этой победы: «Скромности нет. “Я сделал, я вынес, я-я-я-я я-я…” О других командирах без уважения, какие-то сплетни бабьи»⁵⁰. Но после поражений и бед прошедшего года как не простить сталинским генералам их неуемное торжество? Битва за Сталинград обошлась русским в 240 000 человек погибших только в самом городе. Многие были похоронены в безымянных могилах: фронтовики из суеверия не надевали нательные бирки, по которым опознавали убитых. Эвакуировали 320 000 раненых и больных. Всего сражение в городе и вокруг города унесло 600 000 жизней военных и гражданских. Но Советский Союз охотно платил по кровавым счетам за победу, переломившую ход войны.

Союзники ликовали вместе с советским народом. «Приятно читать о том, как тысячи немцев погибают в России, – записывал 26 ноября 1942 г. англичанин Герберт Браш, гражданский. – Надеюсь, это продлится еще долго. Только так можно образумить молодых немцев. Интересно, как русские обойдутся с военнопленными. Это покажет, обратились ли русские к цивилизованному образу жизни»⁵¹. Любопытство Браша вскоре было удовлетворено: многих немецких пленных перебили, другим предоставили умирать от голода или холода – состязание во взаимной жестокости уже невозможно было остановить.

Красная армия добилась в первые месяцы 1943 г. замечательных успехов и продвинулась на 240 км к северу, до Курска. Порой советское командование действовало блестяще, но основным фактором этих побед оставался перевес в людской массе. Дисциплина так и не установилась, отдельные соединения все еще могли запаниковать, по-прежнему отмечались случаи дезертирства. Некомпетентность офицеров усугублялась пьянством. Капитан Николай Белов описывает вполне типичные сцены во время атаки:

«День боя. Артиллерийское наступление я проспал, бессонница искусственная помогла, и я заснул. Спал часа полтора. Проснулся и сразу бегу к телефону, узнаю обстановку. Заходит полковник Уткин, я доложил ему обстановку, он предупредил, чтоб в штабе меньше оставалось людей, и ушел на передовой КП. Звонил Аноприенко и приказал выйти в 1 стр. б-н[16]16
  Строевой батальон. – Прим. ред.


[Закрыть]. Вышел сразу. По пути встретил Молочкова, он во 2 стр. б-не. Я, ничего не разговаривая, пробежал ходом сообщения в 1 б-н. Первым, что мне бросилось в глаза при встрече, это то, что капитан Новиков, комбат, и нач. штаба Грудин бегают по ходу сообщения с наганом в руках. На мой вопрос «Доложить обстановку и что вы делаете» объяснил, что вывожу людей в бой. Пьяны оба, приказал убрать оружие. В траншеях и на бруствере куча трупов. Среди них капитан Совков, Новиков его пристрелил. Мне докладывают, что Новиков перестрелял много бойцов. Новикова, Грудина и Айказяна заставил идти в передовую роту, пригрозив им также оружием. Они, вместо того чтобы идти к реке, ушли в противоположную сторону. Пришлось по ним дать очередь из автомата. Но Новиков опять почему-то оказался в траншее. Я его буквально выгнал. Впрочем, его быстро подстрелили, и Грудин его притащил на себе. Оба, конечно, рады – два отъявленных труса. Командование батальоном пришлось принять мне. Вечером я ушел на противоположный берег р. Оки в передовую роту л-та Утильтаева. Ночью наступал тремя ротами, бесполезно»⁵².

Главной причиной несчастья, обрушившегося на немцев в России зимой 1942/43 г. стало желание фюрера осуществить миссию, непосильную для всех ресурсов Германии вместе взятых. От окончательного разгрома вермахт спасло только военное искусство Манштейна. Еще в 1940 г. Гитлер нехотя признавал: «Этот человек не в моем вкусе, но способный»⁵³. Не просто способный – это был, наверное, самый талантливый из немецких полководцев той войны. В марте он выровнял и стабилизировал линию фронта, а затем перешел в контрнаступление, вновь захватил Харьков и остановил мощное движение советских войск от берегов Волги к Донцу. Гитлер вновь получил передышку.

Но как он мог воспользоваться этой передышкой? Соотношение сил на Восточном фронте изменилось непоправимо, Германия была обречена. Сила Советского Союза и его армии стремительно возрастала, а резервы завоевателей убывали. В 1942 г. Германия произвела всего 4800 бронемашин, а Советский Союз – 24 000. Новый танк Т-34, оказавшийся лучше всех немецких, за исключением «Тигра», уже поступил в массовое производство. Челябинск, один из мощных промышленных центров на Урале, получил прозвище Танкоград. В тот год в Советском Союзе было построено 21 700 самолетов, а в Германии – 14 700. В Красной армии служило 6 млн человек, и еще 516 000 – в войсках НКВД. Зимой 1942/43 г. Германия потеряла миллион солдат, а также большое количество техники и оружия.

Боеспособность вермахта оставалась выше, чем Красной армии, вплоть до конца войны: в любом сражении местного масштаба немцы неизменно теряли меньше людей, чем их противник. Но их стратегической грамотности было уже недостаточно, чтобы остановить натиск русских. Сталин сумел отобрать умелых генералов, создавал большие армии, с мощными танками и грозной артиллерией, к тому же начали наконец поступать от союзников большие партии продуктов, машин и оборудования для связи. Пять миллионов тонн мяса из Америки – 200 г каждому советскому солдату ежедневно. Благодаря поставкам провианта из западных стран удалось предотвратить голод зимой 1942/43 г.

Из 665 000 машин, с которыми Красная армия закончила в 1945 г. войну, 427 000, в том числе 51 000 джипов, составляли американские. США обеспечили ботинками половину Красной армии (из-за резкого снижения поголовья скота кожи не хватало), поставили без малого 2000 паровозов, 15 000 самолетов, 247 000 телефонных аппаратов, почти 4 млн шин. «Вся наша армия фактически оказалась на колесах, и каких колесах! – с редкой для сталинских министров откровенностью восхищался Анастас Микоян. – Когда к нам стали поступать американская тушенка, комбижир, яичный порошок, ну и другие продукты, какие сразу весомые калории получили наши солдаты»⁵⁴. По оценкам Микояна, без ленд-лиза война затянулась бы еще на год-полтора.

Генералы Гитлера отчетливо понимали, что победы на Восточном фронте уже не добиться. Единственный вопрос оставался: как долго сумеют немецкие армии сдерживать неумолимо нарастающую силу русских? Весной, когда лед на Волге сошел, поплыли по реке тела русских и немцев – жертвы Сталинградского сражения, сплетенные в смертельном объятии. Но те немцы, кто пока оставался в живых, ушли на 500 км западнее. Отступление началось – и обратного пути уже не будет.