Читать книгу "Кровавые легенды. Античность"

Игорь налетел на бильярдный стол и понял, что угодил в ловушку. Из комнаты не было выхода: ни одного окна, на дверях справа – таблички с обозначением санузла. При мысли, что он сейчас умрет, его пробрал озноб.

Он распластался по затертому, рваному, пахнущему тленом сукну и дотянулся до бильярдного шара с цифрой 10. На стол легла длинная костлявая тень, которая выглядела опасной сама по себе. Игорь развернулся.

Хозяин тени оказался дальше, чем он думал. Но быстро приближался с занесенной над головой пиратской саблей.

Игорь швырнул в него шар, красочно представив, словно это была сцена из рассказа, как тот врезается в дикое лицо.

«Получай!»

Шар одновременно попал и не попал в Богомола. Игорь не знал, как такое возможно, но краткое мгновение видел наслоившиеся картинки: на первой – голова мужчины от удара опрокидывалась назад, на другой – шар пролетал мимо и впечатывался в колонну.

Светильник на колонне со звоном разбился. Богомол лишь презрительно фыркнул, замедлившись, чтобы оглянуться на разрушение.

Игорь набросился на него, беспорядочно размахивая руками от страха и подхлестывая себе криком. Клинок сабли плашмя шлепнул по его затылку и спине. Они сцепились и потеряли равновесие. Падая, Игорь уперся плечом во впалую грудь и всем весом навалился на противника. Голова Богомола с костяным стуком шарахнулась о ножку перевернутого стола. Рот Игоря наполнился кислой слюной. Он сграбастал обмякшее тело за грудки и приложил затылком о пол, еще раз, и еще. Схватил подвернувшийся под руку бильярдный шар и опустил на треугольное лицо, на большой мутный глаз. Шар проломил скуловую кость, глаз лопнул, как раздавленный слизняк.

Игорь выронил обрызганный слизью шар, отполз, поднялся на ноги, перебирая по стене руками, и огляделся плывущим взглядом. Компания в углу как в ни в чем не бывало продолжала немую беседу. Бармен что-то поставил на столик перед диваном, на котором до этого сидел Игорь, и вышел на улицу.

Мертвое тело лежало на грязном, в осколках стекла, полу.

Пошатываясь, Игорь вернулся к дивану. Он рассчитывал увидеть на столе зарядку для смартфона, но там стояла глубокая тарелка с горкой темного, лежалого фарша.

Монетница закатилась под диван и шипела голосом Гермотима, монотонно спрашивающим, что случилось.

– Какой-то псих… – выдохнул Игорь, нащупав на ушибленной голове продолговатую шишку, и поведал о нападении.

– На таких нельзя смотреть, встречаться взглядом. Тогда они вас не заметят.

– Кто они?

– Керы. Демоны смерти.

– Это ведь все не по-настоящему…

– Я уже объяснял.

– Может, и тарелку сырого фарша объяснишь?

Он чувствовал возбуждение, которое считал постыдным и неправильным, и старался не смотреть на того, кого убил. Пускай и защищаясь, он совершил нечто жестокое. Даже если это был…

«Я убил демона. Звучит как название рассказа».

Мозг штормило, взгляд прыгал по помещению. Голые черепа скалились из ниш. Мокрая от пота футболка липла к телу. Он пытался вспомнить, как он во все это вляпался.

– Последний ритуал, – сказал Гермотим, но Игорь уже и сам догадался.

Обряд перехода. Чтобы попасть в загробное царство, он должен съесть сырое мясо, потустороннее яство, тем самым притворившись своим – мертвецом.

Он склонился над тарелкой.

Когда все закончится, он скажет Нику: «Ты обалдеешь, узнав, что со мной случилось!» – и увидит, как в глазах сына загорится азарт слушателя.

В фарше копошились белесые личинки.

– Хрена с два! – Он оттолкнул тарелку и, пошатываясь, словно опившийся сатирионом, вышел на улицу.

– Вернитесь, – настаивал Гермотим. – Вы должны завершить переход.

– Где мой сын? Как мне его найти?

– Вернитесь!

Он сунул «ракушку» в карман, миновал колоннаду, нырнул в портик и попал в запущенный сад. Мертвые кипарисы и мирты. Выгоревшая трава. Завядшие серые розы. Уродливые кариатиды: у статуй были безумные глаза и огромный, будто порванный рот. Считалось, что первые статуи упали на греческую землю с неба – подарок богов. Они были живыми и так сильно испугались падения (для статуй время идет иначе), что сошли с ума.

В темноте выли исступленными голосами. В воздухе стоял запах дыма. Из угла здания выскочила скрюченная старуха.

– Мальчик, я ищу мальчика. Короткие русые волосы, выбритые виски, зеленые глаза, шрам над губой…

– Знаю где! – ответила старуха и рассмеялась беззубым ртом.

Она махнула рукой и пошла впереди. Игорь последовал за ней. Он хотел расспросить старуху о мальчике, которого она видела, но, как ни старался, не мог ее нагнать: она всегда опережала его на два шага. Свернув в глухой, грязный проулок, она резко остановилась и ткнула рукой в лоскутную завесу.

– Живи! Комната!

Игорь понял, что Ника здесь нет. Старуха привела его в трущобы, чтобы сдать комнату.

Над головой, между плешивыми фасадами, на натянутых серых веревках, как сигнальные флаги, болталось, шевеля влажными конечностями, сохнущее белье. Возле стен лежали куски осыпавшейся штукатурки. Одноухий палевый кот обернулся и зашипел, будто хотел предупредить.

Старуха вцепилась в его руку, острая кромка грязных ногтей впилась в кожу. Игорь вырвал руку, развернулся и быстро зашагал прочь.

Его сына похитили, хоть он и знал, где сейчас находится его тело.

Оболочка.

Древняя тварь собиралась воплотиться в его сыне. И если это произойдет, что он увидит в его глазах?

«Ты правда поверил в этот бред?»

Взгляд метался между ветхими стенами, обломками колон, уродливыми статуями, зловонными лужами, тлеющими деревьями. Его трясло.

Пустынная дорога вела к полю, покрытому изящными белыми цветами асфоделя. Густые кисти соцветий покачивались на колючем ветру. В поле двигались гигантские скорпионы, черные, блестящие и гладкие, будто лакированные дьявольские комбайны. Они несли перед собой свои тяжелые вздутые клешни, коварные хвосты изгибались над рубчатыми спинами.

Затем его путь шел через мрачные рощи мертвых олив, неподвижный воздух рябил от кусачей мошкары, вскоре голые скрученные деревья остались позади, внизу, и он долго карабкался по каменистому склону, шумно дыша, как собака.

С плоской вершины он увидел коварный остров: обугленные стволы кипарисов, черные скалы у берега, беспокойное серое море. Под его ногами темнел залив с заиленным каменистым пляжем в форме ухмылки сумасшедшего, посреди которого, заметно покосившись, стоял деревянный крест с распятым человеком. Человек висел лицом к кресту, он был голым, весь в ранах и кровоподтеках, с разрубленным позвоночником, кожа под мышками раздулась от скопившейся жидкости.

Игорь хотел достать «ракушку», но передумал.

Иллюстрацией к его первому опубликованному рассказу был крест, к которому прибит плюшевый медведь, символ детства.

В темном зазеркалье Греции он стал спускаться с холма с мыслями об отце.

* * *

Отношения с отцом складывались спокойно, почти нейтрально. Общались, выпивали, когда Игорь навещал родителей. Отец звонил, когда Игорь, Марго и Ник собирались в путешествие, и желал хорошей дороги. Если кто-то болел – желал выздоровления. За этими звонками виделся силуэт мамы, укоряющей, напоминающей: «Давно с детьми разговаривал?» Игорь не обижался на некоторую безучастность, отстраненность отца. В его безразличии и неизменной невозмутимости было что-то подавленное, стоическое. Отец не умел проявлять чувств, никогда не извинялся. Казалось, его волнует только работа: постоянно в редактуре-корректуре, написании статей и заметок, читаемых книгах. Он читал все, что попадало в руки, от корки до корки – не бросил, с его слов, ни одной, даже безумно скучной книги, постоянно искал новых авторов. Но почему не читал истории, созданные собственным сыном?

Мама безумно гордилась Игорем, следила за его литературной карьерой и посвященными творчеству пабликами. Отец же делал вид, что ничего этого нет. В беседах не поднимал тему писательства сына, не спрашивал, над чем Игорь сейчас работает. Он высказался лишь однажды, после того, как в минской газете случилась дебютная публикация Игоря, студента пятого курса университета культуры и искусств, – короткий, на разворот, рассказ о подростковых буднях, созданный под впечатлением от прозы Чарльза Буковски и Ильи Стогова, со всеми атрибутами: пьянками, сексом, безнадегой. Игорь хорошо помнил, как отец заглянул в гостиную со свернутой в трубку газетой в руке, его лицо выражало странную смесь раздражения и смущения, он потряс газетой перед собой и, глядя мимо Игоря, словно у стены, спросил-упрекнул: «И зачем такое надо было писать?» И все. С тех пор – ни критики, ни похвалы, ни намека на интерес. Двадцать лет тишины.

Обсуждая это с Марго, Игорь рассеянно улыбался:

«Не читал, и ладно. Такой у меня батя, своеобразный».

«Но тебя ведь это расстраивает».

«Да нет…» Большую часть времени так и было. Он просто не думал об этом. А когда редко касался мыслью – пожимал плечами. Но иногда… этот колкий вопрос: «Неужели ему и правда все равно? Я ведь его сын…»

Игорь знал, что никогда не станет таким. Первую книгу Ника он повесит на стену в рамку, а все последующие будет ставить на специальную полку (полку гордости), после того как получит автограф автора. Он прочтет все книги своего сына еще до публикации, в черновом варианте, как самый преданный бета-ридер на свете.

Но все-таки, все-таки, все-таки почему отец не читал его сборники и романы? Почему…

Или читал – и боялся сказать, что ему не понравилось?

* * *

– Я возвращаюсь, – сказал он в монетницу.

– Хорошо, – ответило «море», которое он был готов теперь слушать: больше никаких гордости и высокомерия, он примет любую помощь. – Спускайтесь за сыном.

– Помогите его найти. Пожалуйста.

– Я вам больше не нужен. За мириадами дверей, открытых любовью родителя, находится единственное место. То, где сейчас их ребенок.

Засохшие виноградники на склонах разделяли руины каменных стен. Наверху виднелся черный монастырь, торчавший над заливом, как сгнивший зуб. Огромная бронзовая луна висела над изломанным краем далеких гор. Душные сумерки звенели от голодных насекомых. Мертвые оливковые рощи пульсировали ядовито-зеленым светом; Игорь не хотел думать о размере местных светлячков.

Покрытая пеплом дорога под ногами вдруг вспучилась, словно исполинский кулак саданул по ней снизу, в Игоря полетели комья земли, холмик опал, но тут же поднялся выше, корка земли треснула. Игорь не выдержал и побежал. И не останавливался, пока не достиг деревни.

Звук его шагов шел над ним в высоте между зданиями. Улицу перегораживали ржавые остовы машин. Завидев идущего навстречу прохожего, Игорь опускал взгляд. Видел лишь босые грязные ноги, на некоторых в свете факелов серебрилась чешуя. С фасадом исчезли вывески – он долго искал «пиратский» ресторан.

Сырой фарш выглядел отвратительно. Игорь сел за стол, пододвинул к себе тарелку и зачерпнул горсть слизистого на ощупь фарша. Отправил в рот и проглотил. Он старался сконцентрироваться на внутренней стороне боли – страхе за сына, отключиться от процесса поедания тухлого мяса, но не смог: его едва не вывернуло. Он справился с тошнотой и отщипнул новый кусочек, на этот раз меньше, из которого скатал шарик, надеясь, что так будет легче. Проглотил. Горло сдавил спазм.

«Я – тень, призрак, таинственный визитер, угроза. Я не завишу от монстра. Я – охотник на монстров…»

Он отщипнул еще, чувствуя копошение между пальцами, поэтому тщательно пережевал липкую массу, перед тем как проглотить. Старался не дышать. Старался думать о себе как об одном из тех идиотов, что едят разное на камеру. Гнилую селедку. Покрытую грибами говядину. Тухлые яйца. Заплесневелый рис. Испорченный тофу. Что они чувствовали, кроме отвращения? Считали себя особенными? Отчаянными храбрецами?

Он справился с очередным кусочком. Муторно кружилась голова. Внутренности судорожно вздрагивали. В желудок словно налили канализационной воды, в которую продолжали падать ошметки тухлятины. По подбородку и предплечью правой руки текла густая слизь.

Он поднял тарелку, выпил мясную жидкость, опустил тарелку на стол и встал, отчаянно пытаясь сглотнуть ком воздуха, уверенный, что помоечное содержимое желудка сейчас окажется на столешнице, на полу, везде.

Сделал два шага в направлении бильярдной комнаты, переступил через тело Богомола, упер руки в колени, жадно схватил воздух, зажмурился, выдохнул и продвинулся еще на два ковыляющих шага. Сплюнул под ноги длинную мерзкую слюну.

Поднял голову и остановившимся взглядом посмотрел на стойку для бильярдных киев и шаров. Затем обошел бильярдный стол, взял кий за тяжелое основание и ударил им о борт стола. Палка треснула посередине. Он отбросил ее и снял другую. Упер в пол и наступил на тонкий конец шафта. Кий сломался, образовав острие.

Вооруженный самодельным копьем, он добрался до двери в уборную, открыл дверь и («за мириадами дверей…») стал спускаться во тьму по каменным ступеням.

* * *

Пещера напоминала огромную каменную яму, в которой, возможно, некогда отбывал заточение один из сторуких Титанов. В бронзовых чашах на треножниках горел огонь, отбрасывая на высокий волнистый свод нервные тени. Черная порода блестела, точно кровь.

В глубине пещеры, между натечными колоннами стоял гигантский волк с грубой пепельной шерстью. Безобразная морда, красные глаза, подернутые пленкой безумия. Челюсти сочились черной слюной.

Волк стал на дыбы и ударил воздух передними лапами, но взгляд Игоря уже сместился вправо, где на невысоком постаменте, словно поставленный в угол, неподвижно, поникнув головой, руки по швам, в грязных шортах и майке стоял Ник.

Игорь едва сдержался, чтобы не позвать сына. Вместо этого он поднял копье.

«Я – сновидец, я – тень, я – непрошеный соавтор этого кошмара».

Он знал, что это финал истории. Каким бы он его сделал? Была ли у него власть хоть что-то изменить? Финальная схватка неизбежна, но как она сложится и кто выйдет победителем?

Напрашивался долгий изнурительный бой: злодей, большую часть повести находящийся в тени, требовал страничного объема. Герой наверняка будет ранен: клыки зверя полоснут по его ноге, а острые когти оставят на спине глубокие царапины. Герой, согласно канонам жанра, может погибнуть.

«Я не герой… И это не книга…»

Имеет ли не-литературный не-герой, вооруженный копьем из бильярдного кия, хоть какие-то шансы против безумного оборотня? Меньшие, чем у писателя, взявшегося описывать такую схватку, растянуть сцену на несколько страниц, не надругавшись над достоверностью.

«Достоверность? Я в аду, в подземной пещере, в кошмарном зазеркалье?.. Но что это мне дает? На что способен непрошеный соавтор?»

Он посмотрел на копье.

«Менять детали?»

Он представил, что держит в руке автомат. Переписал предложение. На секунду копье сделалось нечетким, дрогнуло, раздвоившись, как при диплопии, но тут же обрело четкость.

«Правки отклонены».

Волк опустился на лапы и оскалил острые желтые клыки до черных десен. Глаза наполнились кровожадной злобой.

Игорь сжал обломанный кий.

«Я – воин! Ингвар!»

Большой волк кинулся на него…

«Нет, не так…»

Большой волк бросился на него…

«Хм…»

Огромный волк бросился на него, целясь в грудь передними лапами: опрокинуть, загрызть, разорвать на куски…

«Еще раз…»

Огромный волк бросился на него, целясь передними лапами в грудь: свалить на землю, убить укусом в лицо, разорвать острыми клыками…

«Почти готово…»

Игорь дорабатывал сцену. Вносил правки, которые тут же отвергались, но позволили выиграть время, замедлили сверхъестественное существо.

Прыгнувший зверь то отдалялся, то приближался, рывками меняя наклон головы и ширину оскала, его тело дергалось и мерцало, как изображение на поврежденном видео, капли черной слюны исчезали и появлялись. Отредактированный прыжок волка дал Игорю преимущество: он успел шагнуть вперед – хват левой руки на задней части копья, правая на середине – и сделал выпад.

Показалось, что острие скользит по толстой шкуре, не причиняя вреда, Игорь едва не взвыл от разочарования, но вдруг ощутил сопротивление и протолкнул копье дальше, как при бильярдном ударе. Оружие вывернуло из рук.

Уродливая пасть щелкнула вхолостую. Монстр рухнул на землю. Игорь упал рядом, тут же перекатился через плечо, больно приложившись лопаткой о скалистый выступ, вскочил и метнулся к противнику.

Обломок палки проткнул шею зверя. По шерсти текла смолистая кровь. Игорь наклонился, выдернул копье, перехватил поудобнее, прицелился и со всей силы ударил в судорожно вздымающийся бок.

– Сдохни! – страшным голосом закричал он. – Сдохни, тварь!

Палка сломалась пополам.

Умирающий зверь вздрогнул, выпрямился и застыл.

Игорь не поверил. Это уловка, надо добить оборотня, но отломок палки в его руках был таким коротким и тупым… Он подтащил треножник, расшатал и опрокинул. Чаша перевернулась, и раскаленные угли посыпались на голову зверя. Запахло паленой шерстью.

Игорь согнулся, и содержимое желудка хлынуло на камни. Серый, с кровавыми прожилками фарш. Смрадный до ужаса.

Мускулы болезненно ныли. На подгибающихся ногах он подошел к сыну, который по-прежнему стоял как истукан, боясь поднять голову. Даже голос отца (если он, конечно, его узнал) не заставил его пошевелиться.

Игорь сгреб сына с пьедестала и стиснул в объятиях, не видя ничего из-за слез.

– Все позади… все хорошо… теперь все будет хорошо…

Он отстранился, чтобы осмотреть сына. Ник вздрогнул и посмотрел на него сонными глазами.

– Волк ушел? – вяло спросил он.

– Да. Ушел. Навсегда. И мы пойдем. Сейчас… Подожди секунду. Держи меня за руку и не отпускай.

Второй рукой Игорь полез в карман.

– Ракушка, – сказал Ник.

– Да. Волшебная ракушка. Она помогла мне найти тебя.

– Ты сделал это, – сказал Гермотим. – Я знал, что это возможно. В одной из вероятностей.

Игорь не нашел, что на это сказать. Открыл рот, закрыл.

Он повернулся к сыну и пожал плечами, словно разговор с ракушкой забавлял его.

– Я люблю тебя, – сказал он шепотом.

Смутившись, Ник прижался к нему.

– И я тебя… Фу! От тебя воняет!

– Есть немного, – усмехнулся Игорь.

– Еще как много! Просто гора вони!

– Ладно, ладно, не спорю. Сейчас договорю с дядей, и идем. Что дальше? – спросил он у монетницы. – Еще какие-нибудь ритуалы? Условия?

– Возвращайтесь. Не держи сына за руку, не касайся его, не говори с ним. Иди первым и не оборачивайся, – сказал Гермотим.

– Это другая легенда.

– Это всегда одна и та же легенда. Единственная.

Ракушка замолчала.

Навсегда.

* * *

Это оказалось сложнее, чем он думал.

Постоянно хотелось обернуться и проверить, идет ли Ник следом. Он не слышал шагов сына, его дыхания, и с каждой минутой тревога все больше наполняла его голову, распирала ее, точно газ.

Может, Ник отстал! Или его утащил в темноту демон смерти! Или…

«Просто иди. Выполни последнее условие».

Подходя к церкви, он услышал, как загудели цикады – воздух заполнился электрическим стрекотом, – и понял, что скоро все закончится. Прошел под аркой, под тремя чугунными колоколами, под железным крестом, под гладким, как нефрит, небом, пересек двор и открыл деревянную дверь.

Внутри был яркий свет.

Игорь посторонился, пропуская сына, и замер, опустив голову.

Ник прошел мимо. Игорь видел только его ноги – ноги юноши, которым его сын станет через пять лет.

Громкий, резкий, скребущий шум заставил его обернуться.

Огромный скорпион перевалился через ограду и, перебирая крабьими ногами, помчался к часовне.

Игорь даже не шелохнулся.

Изогнутый хвост взмыл вверх. Крючковатое жало на мгновение замерло, качнулось. Сильно и жгуче кольнуло в груди. Игорь опустил взгляд и увидел шершавые сегменты хитинового хвоста, покрытые жесткими волосками. Последний сегмент торчал из его груди, продолжаясь внутри, за вывернутыми ребрами, в омываемом ядом разорванном сердце, чем-то жарким и острым, потерянным словом, которое не удавалось нащупать, и не давал вздохнуть. Огромная клешня, кишащая гадкими наростами, сжала его шею, но все закончилось для Игоря раньше, все закончилось на убаюкивающей мысли:

«Ник в безопасности…»

В центре звучащего космоса продолжал гореть вечный огонь, вокруг которого в обрамлении неподвижных звезд вращались Земля, Противоземля, другие планеты, оборванные сны.

* * *

«Я пишу эти строки на высоте от девяти до одиннадцати тысяч метров – на такой высоте, если верить “Гуглу”, летают гражданские самолеты.

Возвращаюсь на Корфу.

Я бы хотел, чтобы с этим местом меня связывали счастливые воспоминания, как Даррелла-младшего, но это не так. В рассказе “Лето на Корфу” Джеральд Даррелл после долгого отсутствия возвращается на остров, где провел часть своего детства. Он опасается, что в своих воспоминаниях излишне идеализировал это место. Я не испытываю схожего беспокойства, потому что помню о Корфу только плохое. Я надеюсь как раз на обратное: увидеть остров не таким, каким его запомнил двадцать лет назад.

Джеральд возвращался с женой. Я лечу сам: Вероника и Юля, мои жена и дочь, остались в Минске. Я побоялся брать их с собой. Особенно дочь.

Не знаю, как объяснить те чувства, которые меня охватили, когда я нашел и прочитал свой старый дневник. (Казалось бы, писатель должен уметь описать все на свете, но всегда ли он чувствует, что описал все правильно, нашел нужные слова? Да и насчет настоящего писателя у меня большие сомнения.) Я больше не чувствовал себя в этих записях, магия детства рассеялась, остались лишь доказательства авторства. Это похоже на грустный фокус с подменой: куда делся мальчик?

Найденный дневник рассказал о страшных снах, которыми меня десятилетнего встретил Корфу. Я бы ни за что не вспомнил о них, если бы не это литературное свидетельство. Уверен, что видел кошмар и в ночь, после которой меня увезли в больницу, но не вижу смысла фантазировать по поводу его содержания.

Я помню маму, которая так сильно плакала и при этом улыбалась, обнимая меня, когда я пришел в себя, что я тоже заплакал от непонимания. А потом мама пыталась дозвониться до папы, и я видел, как она испугана, на этот раз – за него.

Папу так и не нашли. Ни тела, ни слова, ни электронного следа. А потом начались лесные пожары, и всем стало не до пропавшего на Ионическом острове туриста. Прибрежные деревни на северо-востоке, в том числе Рода и Астракери, наполнились людьми, ветер разносил пламя по холмам, леса полыхали, на солнце нельзя было находиться дольше десяти минут. Помню самолеты и вертолеты в небе. Помню вездесущую гарь. Сначала нас перевезли на лодке в другой отель, а потом мы улетели.

Мама возвращалась на Корфу еще несколько раз, оставляя меня с папиными родителями. Мы играли с дедушкой в шахматы и смотрели с бабушкой развивающие программы, ходили в кафе. Глаза бабушки часто были красные, она много плакала, и тогда я плакал вместе с ней. Дедушка не плакал, но был задумчивым, он уходил в спальню раньше всех, на тумбочке с его стороны кровати лежали книги папы.

Вести дневник меня заставлял папа. Я стал писателем, как он и хотел, но даже после n-ной публикации не уверен в своих силах и таланте. Интересно, как было у папы?

Почему я лечу на Корфу? Что собираюсь найти? Понять? Увидеть?

Хотел бы я знать. Стать ближе к папе, к последним воспоминаниям о нем? Разобраться в кошмарах?

Мне часто снятся дурные сны. Прогулки во мраке. Преследование неведомой твари. Чужеродные миры. Я не хочу описывать их подробно, потому что верю в силу слов. Вероятно, с таким признанием я попал бы на смех папы, писателя в жанре ужасов, но у каждого свои предрассудки. Поэтому я пишу для детей. Хотя и над этим могут посмеяться – люди, запускающие детские хоррор-серии.

Мама иногда говорит, что у меня был “лучший папка на свете”. Постоянно со мной играл, гулял, сочинял истории. Она повторяет это немного растерянно, словно держит в руках книгу неопределенного жанра, для которой нет правильной полки. “Помнишь, как ты в садике ходил и приставал к воспитателям: «А папа придет? А папа придет?»” Я помнил. Я помню больше, чем она думает. Больше, чем помнят о детстве другие взрослые.

Он продолжает играть со мной. Берет меня за руку во время прогулок. Рассказывает увлекательные истории. В моих снах. В своих книгах, даже в том жутком рассказе, где героя преследуют скорпионы.

Лучший папка на свете…»