Читать книгу "Кровавые легенды. Античность"

Все включено

Интермедия

Фоя замолчала, и воцарилась тишина. Несколько секунд Иванов действительно ничего не слышал, контуженный историей, но больше – тем, что происходило внутри него. Затем звуки внешнего мира вторглись в ушные каналы: гомон цикад и шум прибоя. Он вдохнул полной грудью и не закашлял. Он вообще не кашлял, пока Фоя говорила. Ни затмений, ни пламени под ребрами.

Фоя, выдохнув из себя рассказ, молча смотрела на море. Иванов едва различал ее лицо в темноте. Заколка, как морской еж, ощетинилась иглами над пятном лба. Вдали по правую руку рассыпались вдоль побережья электрические светлячки, помечающие город. Горы слились с небом, а небо – с водой.

– Где вы прочли эту историю? – спросил Иванов, про себя терзаясь другим вопросом: почему у него ничего не болело, будто шероховатый голос Фои был лекарством?

– Нигде.

– Вы выдумали ее?

– Услышала в странствиях. – Кажется, Фоя устала. Еще бы, она говорила так долго. На чистейшем русском языке. – Вам понравилось?

– Да. – Он потер грудь. – Странно… странное ощущение… – Иванов размышлял о гипнозе.

– Странно-хорошее? – Фоя была совсем рядом, но он видел в южной темноте только белки и зубы.

– Странно-прекрасное, – сказал Иванов.

– Приходите сюда завтра. Я знаю другие истории.

Он мог бы ответить, что завтра занят – кончает с собой. Но не задумываясь выпалил:

– Я приду.

Фоя улыбнулась.

– А теперь вам пора.

– Я провожу вас к отелю.

– Не надо. Ступайте.

Иванов встал.

– Завтра… во сколько?

– На закате.

– До встречи…

Он пошел по покрывалу водорослей, забрался на склон и окинул взором пляж «Талассы». Фоя пропала. Отправилась на прогулку или решила искупаться в ночном море. Волны докатывались до покореженных шезлонгов. Иванов чувствовал себя абсолютно здоровым. И понимал, что это временно, что, возможно, эта поблажка – пауза перед рывком к новой стадии, новым высотам мучений.

С путаными мыслями он выбрался сквозь прореху в заборе и через пять минут поднимался по лесенкам своей гостиницы. Он не собирался возвращаться сюда, но какие-то греческие боги распорядились иначе. Босые пятки шлепали по плитке цвета терракоты.

Лампы заливали многоуровневое скопление глинобитных номеров желтоватым светом, но за перилами лестниц, за парапетами мостиков и террас была непроглядная тьма. Отпускники уже спали или, наоборот, тусовались внизу, у бара. Меж домишек маячило море. Выпорхнувшая цикада ударила Иванова в шею, забилась под подбородком и улетела во мрак. Позади зашаркало. Он обернулся. У подножья пройденной лестницы скользнула тень. Иванов постоял минуту, ожидая, что кто-то выйдет на террасу, почему-то представляя Фою, которая пошла следом за ним. Но никто так и не появился. С трудом найдя свой номер, Иванов врубил кондиционер и рухнул на кровать.

Во сне он вернулся к ржавым шезлонгам, под гробовую плиту отеля «Таласса». Из-за облаков выкатилась странная луна: почти всю ее поверхность занимало что-то вроде черного кратера, зрачка или опухоли, а вокруг этой аномалии теснились радужные пятнышки. Луна напоминала глаз осьминога и следила с небес за Ивановым. Так бог или психопат с винтовкой смотрит на пришлеца.

Иванов услышал песнь, приносимую волнами, звучащий из пучины тоскливый вокализ. Предплечья покрылись мурашками. Он видел обломок скалы, атакуемый волнами, а рядом с этим пористым истуканом кто-то стоял на поверхности моря: долговязое существо, озаренное чужой луной, скорбящая фигура у могилы.

Приступ кашля разбудил Иванова. На его губах подсыхала кровь.

Весь день он курсировал между бассейном и столовой, в толпе полнокровных, здоровых, загорелых и обгоревших соплеменников, заставлял себя есть и купаться: подсознательный косплей, пародирование соседей по гостинице, тех, что слюняво целовались, натирались кремами и плавали на надувных туканах. Он не отказался от суицида, но путевка была куплена на неделю: успеет утонуть, и не один раз.

Думая о произошедшем вчера, Иванов волновался, как влюбленный подросток. Внутри крепла парадоксальная, что греха таить, безумная мысль: страшная байка, рассказанная Фоей, убивала раковые клетки, блокировала опухоль или… он не знал, как облечь в слова то, что чувствовал.

Он нуждался в повторении удивительного опыта. В минимаркете у моря нашлись две книги на русском: «Традиционные сказки Греции» и «Значения черноземов для устойчивого развития». Иванов не стал уточнять: развития чего? Он добавил к покупке – резиновым тапкам взамен утраченной обуви – сказки. Читал, посматривая на часы и игнорируя сообщения от знакомых и коллег, приходящие на телефон. В мире не было ни одного человека, которого он назвал бы другом. Никого, кто занимал бы его сейчас так же сильно, как брюнетка с ценником на сандалии.

После ужина Иванов снова пришел к «Талассе». Рифмуясь со страшилками Фои, отель представился Иванову версией готического замка. Лето, солнце и близость моря лишь усиливали загадочный ореол. Фантазия состряпала короткометражку, в которой обшарпанные деревянные жалюзи поднимаются, и на балконе второго этажа возникает голый по пояс человек в глиняной маске. Два отверстия – чтобы целиться, третье – чтобы хохотать, и палец, сгибающийся и разгибающийся в подманивающем жесте.

Иванов закашлялся и разбудил котов, лежащих на ступеньках «Талассы». Четверо зверюг глянули на него враждебно, но не поменяли поз. Вытянутые тела в слипшейся шерсти почему-то напомнили о червях, жирных червях-переростках, покинувших могилу, чтобы погреться. Иванов юркнул в прореху забора и преодолел препятствие из сорняка, над которым вились мухи. Прыжок – и он на пустом пляже.

Солнце неумолимо двигалось к морю, размазывая по горизонту розовое суфле. Иванов ходил взад-вперед, поглядывая на часы, на небо, на «Талассу».

«Она не придет, – стучало в висках. – Ты свихнулся, если считаешь, что ее страшилка лечит онкологию».

Злясь на себя, на Крит, на кашель, Господа Бога и бывшую жену, Иванов сбросил тапки, разделся и поковылял в воду. Волны, насмехаясь, выталкивали обратно, разлетались высокими брызгами, ударяясь о губчатую скалу, к которой Иванов твердолобо шел. Оказавшись на достаточной глубине, он поплыл. Время замедлилось. Солнце застыло в одной точке. Иванов плавал вокруг скалы, думая, что вот сейчас лишится сил и его унесет туда, где нет кашля.

Смрад, чей источник находился где-то на берегу, застал врасплох. Иванов хлебнул морской воды и стал плеваться, оглядываясь. Он представил яму, доверху наполненную треской, неделю томившейся на жаре. Время сорвалось с цепи. Солнце рухнуло за горизонт. Иванов увидел Фою, с прямой спиной сидящую на шезлонге. Вонь исчезла так же резко, как появилась. Иванов погреб к берегу.

– Привет! Вы пришли!

Фоя улыбнулась. На ней были все те же сарафан и игольчатая заколка, но прибавилось украшений: копеечные браслетики на запястьях и тонких щиколотках, бусы и амулеты в виде морских коньков на плоской груди. Она выглядела как те путешествующие «дикарем» хиппи, что с мая и до конца бархатного сезона живут в палатках и отрываются на приморских фестивалях. И одновременно она не относилась ни к одному типу женщин, встреченных Ивановым за почти сорок лет жизни. Он не мог объяснить.

– Здравствуйте. – Фоя похлопала по волглой ткани соседнего шезлонга. Иванов принял приглашение. – Просохните.

– Чем вы занимались сегодня? – спросил Иванов.

– Спала.

– Ваш отель где-то рядом? Наверху?

– Да. – Казалось, глаза Фои стали еще светлее. Их откровенный взгляд блуждал по лицу Иванова. – Я выбросила ваши сигареты.

– Что?

– Здесь лежала пачка. – Фоя показала на ком из шортов и футболки Иванова. – Я бросила ее в море. Курение вредно.

– Ладно. – Он пожал плечами. – Не имеет значения. – Иванов прищурился. – Не понимаю. Вы из СНГ? Ваш русский идеален.

– Я родилась тут. – Фоя метнула в море камушек.

– А чем… кем вы работаете?

– Я не работаю.

Она была немногословна сегодня. Помолчав, переборов приступ кашля, Иванов сказал:

– Я прилетел на Крит, чтобы покончить с собой. Вчера, перед нашей встречей, я собирался утопиться.

Фоя не была удивлена, словно услышала что-то банальное, обыденное: «Перед встречей я собирался поиграть в мяч».

– Вы не слишком сосредоточены на цели, да?

– Есть такое дело…

– Это из-за коттеджа? – спросила Фоя.

– Какого коттеджа?

– Ваш вчерашний рассказ. Вы хотели умереть, потому что ничего не предприняли, чтобы остановить человека с винтовкой?

Иванов пораженно хлопнул ртом.

– Нет… Что? Я даже не уверен, была ли это настоящая винтовка. Я просто представил, что человек в таком безлюдном месте мог бы быть маньяком, но это только фантазия… шутка.

– Шутка, – повторила Фоя. – Хорошо.

– У меня рак легких, – брякнул Иванов, а Фоя продублировала с той же задоринкой в голосе:

– Хорошо. – И повела худым плечом.

Разговор не складывался. Иванов почувствовал себя очень глупо. Точно доверил незнакомке что-то ценное, а она вышвырнула это в волну, не рассматривая.

– Я, наверное, пойду, – сказал Иванов, не двигаясь с места. Его сердце взбудораженно екнуло, когда Фоя произнесла с нажимом:

– Истории. Вы – мне, я – вам.

Он сразу забыл обиды. Хотелось проверить абсурдную теорию. Ожидая такого поворота, Иванов успел подготовится.

– Я знаю историю про Грецию. Но она случилась не со мной.

Фоя опустила веки, ее белесые ресницы затрепетали.

Во Вроцлаве Иванов ходил выпить кофе с коллегой, смешливой эмигранткой из Беларуси по имени Люда. Люда любила путешествовать, а еще она была православной христианкой и в разных странах всегда посещала литургии. Эту историю Люда поведала Иванову, когда светская болтовня свернула к теме опасностей, подстерегающих туриста за границей.

Остров Родос, отель в захолустье, великий праздник Троицы. Люда встала пораньше и пошла по вымершему побережью к православной церквушке, которую давно приметила. Церквушка была закрыта. Вот те на! Люда воспользовалась «Гуглом» и обнаружила еще один храм дальше по трассе. Три километра – она надеялась успеть на службу и ускорила шаг.

Вторая церковь была открыта, но внутри никого не оказалось. Пригорюнившаяся Люда сфотографировала роспись и иконы и поставила за упокой почивших родственников свечу, бросив в жестяную шкатулку евро. В притворе снова проверила карту. «Гугл» сообщил, что есть и третий храм – на горе.

Иванов обычно слушал трещотку Люду вполуха, но тогда ее тон и изменившийся голос заставили проявить внимательность. По родосским лугам бродили, звеня колокольчиками, стада овец. Дорожка виляла вдоль пастбищ, и, как твердил мобильник, до храма было рукой подать.

Но вместо церкви Люда очутилась на территории огромного и совершенно точно заброшенного отеля. Меж серых глыб корпусов вымахал бурьян, а окна ощетинились битым стеклом. «Гугл» продолжал талдычить свое: храм рядом. Думая о пройденном расстоянии и впустую потраченном утре, Люда решила дать карте последний шанс.

«За тем поворотом», – сказал «Гугл».

«За поворотом было что-то вроде площади, – рассказала Люда негромко. – С большой цементной кадкой перед бывшей столовой. Кадка служила подставкой для конструкции из двух деревянных балок, сколоченных буквой “т”. К верхней перекладине были гвоздями прибиты голуби, ящерицы, мыши и смердящие, распадающиеся рыбины. К другим гвоздям крепилась проволока, а с нее свисали удавленники: коты и хорьки. Мухи облепили несчастных зверьков».

Иванов вообразил, как Люда вскрикивает и зажимает пухлой рукой рот. Как в ошарашивающей тишине, нарушаемой лишь жужжанием мух, проворачиваются, скалясь, трупики. По мнению «Гугла», это и был храм, и Люда поспела к службе. Приветствуя ее, сизый голубь ожил и забился о перекладину: распятый Святой Дух языческого капища, обустроенного возле столовой в заброшенной гостинице острова Родос.

– И она убежала, – сказал Иванов, а после зажмурился от удовольствия, подставляя бризу лицо. «Нет боли, – подумал он. – Нет кашля».

– Замечательно, – возвращая его в реальность, сказала Фоя. Она водила руками перед собой, будто сплетала незримые нити. Браслеты позвякивали. Закат отражался в ее зрачках. – Мне нравится.

– И мне. – Он не сказал, что пугливая фантазерка Люда могла перегреться на солнце, принять за жертвенник обыкновенную свалку с парой дохлых птиц. – Твоя очередь.

Фоя провела руками по ассиметричному лицу, к стянутым заколкой волосам. И начала говорить.

Максим Кабир

Александр Матюхин
Глас сирен

1

У меня есть мечта.

Ладно, всего лишь навязчивая идея. Я хочу повторить сцену из одного фильма, который назывался «Сказки темной стороны». Там черный кот, похожий на четвероногое воплощение Сатаны, забирался через рот в живот человека.

Когда этот фильм шел по телевизору, я как раз лежал на коленях у Хозяина и краем глаза наблюдал. Не люблю ужасы. Но сцена, где через рот вылезает мокрый кроваво-черный котище, настолько поразила меня, что я едва не зашипел от восхищения.

Хозяин сказал: «Ну-ну» – и погладил меня между ушами.

А я смотрел не отрываясь, запоминая кадр за кадром, и понимал, что хочу когда-нибудь повторить.

Представьте, заползти в открытый рот, цепляясь коготками за внутреннюю слизистую, глубже, в пищевод, проталкивая свое тело в это узкое, темное, но податливое пространство. Не хватает воздуха. В ноздри лезет удушающий запах. Когти вспарывают плоть, заполняя все вокруг жиром, кровью, слизью. А нужно лезть, лезть, глубже, чтобы оказаться внутри человека. Заполнить собой желудок. Стать единым целым со своим хозяином… Это и есть переход из одного состояния в другое. Как рождение. Как метаморфоза гусеницы. Как жертвоприношение.

Я, конечно, не псих.

Но.

Навязчивая идея на то и навязчивая, чтобы не отпускать. Она крутится в голове где-то на задворках.

Я думаю об этом каждый раз, когда Хозяин широко зевает или наряжается в свои белые одежды, которые называет туниками. Или когда он тащит очередного мертвого маргинала к Лигейе.

Я думаю: «Мне нужно туда, внутрь человека».

Хозяин говорит: «Брысь, не путайся под ногами».

Он не знает о моих мыслях, и это хорошо. До поры до времени ему и не нужно знать. У Хозяина свои заботы.

Со слов Хозяина, он нашел меня, спустившись осматривать подвалы старой заброшенной многоэтажки.

Это его бизнесменская фишка. Когда Хозяин скупает земли под застройку, то лично приезжает на место. Бродит там с фонариком, изучает. Ему нравится находить артефакты прошлой жизни, осколки брошенных судеб.

Старые советские газеты, выцветшие куски обоев, новогодние открытки тридцатых годов, колесики от машин, ржавые отвертки, зеленые горлышки от бутылок, разбухшие от влаги книги, детские горшки, разбитые унитазы, почерневшие колоды карт, рваная одежда, сваленные матрасы. Это не считая мусора, скопившегося от многолетних скитаний в темноте наркоманов, алкашей и бомжей. Звучит здорово?

Но Хозяин говорит, что это не главное. Он ищет участки, которые можно оградить забором и заняться теми вещами, которые делают его счастливым.

Каждое живое существо должно чем-то подпитываться. Как аккумуляторная батарейка. Если не зарядить вовремя – сядет, и дело с концом. Для меня это охота на мышей и блуждание в промежутках. Для гостей Хозяина – эмоции от шоу. Для самого Хозяина, безусловно, Праздник. Он наслаждался каждым мгновением, от подготовки Арены до финальных съемок, и далее – когда оставался один на один с прекрасной чернотой бесконечной музыки.

Я попробую рассказать понятнее.

Начну с Лигейи.

Это имя Хозяин дал неведомому существу из глубокого провала в подвале той самой заброшенной многоэтажки, где нахожусь сейчас и я.

Провал находится на месте прямоугольной плиты. Он кажется бездонным, потому что, если светить внутрь каким угодно фонарем (а Хозяин пробовал), луч света упирается в темноту примерно через два-три метра, и дальше больше ничего не видно. Как говорится, хоть глаза выколи.

В тот день, когда Хозяин пришел сюда впервые, он долго бродил с фонарем, разглядывал и записывал детали, а потом увидел провал. Хорошо, что не провалился, потому что в темноте легко можно было сделать неправильный шаг.

Он склонился над черной дырой, осветив торчащие куски ржавых арматур и осколки кирпичей, и услышал прекрасный женский голос. Голос раздался и потянулся откуда-то снизу, будто стебель невидимого растения, взошедший при виде человека. Голос позвал Хозяина к себе, в темноту. Призывал сделать шаг. Призывал нырнуть. Голос зачаровывал и опутывал.

Женщина пела о том, как соскучилась по жертвам. Подношения давно оскудели, пела она, никто не помнит прекраснейшую из любовниц древности. Поэтому будь добр, шагни в темноту. Это займет не так много времени. Раз – и готово, пела она! А внизу тебя ждет прекраснейшая. Она будет касаться тебя, ласкать, отрывать кусочки твоей плоти, пить твою кровь, рвать твою кожу, веки, щеки, вытаскивать внутренности, глаза, язык. И все это доставит тебе такое удовольствие, какое ты не испытывал никогда. Просто поверь. Просто позволь свежему сочному стеблю опутать твое сознание.

Пела она.

Хозяин рассказывал, что еще мгновение – и он действительно шагнул бы в провал, к голосу. Но в этот момент его отвлекло какое-то движение. Из темноты вышел я.

Говорит, я трясся от страха или холода.

Говорит, я был мокрый и израненный. Глаза слиплись от гноя, нос исцарапан, уши сломаны.

Говорит, я беззвучно открывал и закрывал рот. Бетонный пол вокруг был залит кровью.

Не жилец, так решил Хозяин.

Своим появлением я отвлек его от чарующего голоса, поэтому Хозяин взял меня на руки и торопливо понес подальше от провала. Мы спасли друг друга, так он потом говорил. А у меня не было сомнений, я мало что помнил.

2

Хозяин сколотил состояние в девяностые, когда началась приватизация. Он вовремя подсуетился, скупил по дешевке ваучеры у бабушек и дедушек в своем районе и обменял их на собственность. Сначала приобрел мелкий заводик на краю города, потом еще один. Потом подружился с несколькими авторитетами, для которых отмывал деньги, и в конце концов вышел на уровень крепкого предпринимателя со связями.

Уже в двухтысячные Хозяин легализовал бизнес, оформив собственную строительную фирму. Он скупал старый фонд, заброшенные или аварийные дома. Какие-то реставрировал, какие-то сносил под корень и отстраивал новенькие микрорайоны с пафосными названиями вроде «Экожизнь», «Район для райской жизни», «Выбирай будущее-Плаза» и так далее. Он был вхож в администрации района и области, где с давних пор обитали его друзья по девяностым, но не наглел и особо никуда не лез. Политика Хозяина не интересовала. Только бизнес. Причем деньги ради денег тоже его не устраивали. Заработанные капиталы Хозяин направлял на свое хобби.

Он был разведен, жена – бывшая одноклассница – в начале двухтысячных забрала двух сыновей и отправилась в Америку. Хозяин исправно отправлял ей алименты и разные материальные блага. Сыновей-близнецов он обожал, хотя не видел двадцать лет. Вряд ли они знали русский язык, потому что при редких созвонах общались исключительно по-английски. Хозяин неизменно после их общения выкуривал две-три сигареты разом, о чем-то глубоко размышляя, потом сообщал вслух: «Вот она, жизнь. Как повернулась, а?» У него была мечта – привезти сыновей сюда, в Подмосковье, показать им настоящую Россию. Но, кажется, сыновья не собирались никуда ехать. Как минимум в ближайшее время.

Поэтому Хозяин тосковал, время от времени напивался и мог часами рассказывать мне истории из своей жизни, рассуждать о жене и детях, об упущенных возможностях, хобби, бизнесе и удивительном времени, в котором мы все живем. Когда речь заходила о Лигейе, он, как правило, затихал и пытливо меня разглядывал, будто я мог ответить на все его вопросы.

– Кто там, внизу, а? – иногда спрашивал он, поглаживая меня между ушами. – Ты же, тварина лысая, прямиком оттуда. Я знаю. У нас с тобой есть кое-кто из прошлого, помнишь?

К этому моменту Хозяин, как правило, был уже под опиумом. Его пальцы тряслись, речь иногда становилась несвязной, зрачки расширялись.

Я не мог ответить. Я не помнил ничего из своей жизни до того, как почувствовал теплые струи воды, омывающие мое тело, и чуть не ослеп от яркого света лампы в подвале.

Каждый раз, когда начиналась суета с Праздником, он умолял, чтобы я не путался под ногами. Я пугал его гостей.

Сначала мне было непонятно. Я приветствовал каждого, кто спускался в подвал. Подбегал, терся о ноги, мяукал, требовал, чтобы гладили. Люди обычно шарахались.

– Кто это?

– Сфинкс. Древняя порода, прямиком из античности, – смеялся Хозяин. – Нашел на «Авито». Борзо выглядит, да? Я подумал, он отлично подходит к этому месту.

Тут стоит рассказать про подвал.

Насколько я знаю, у Хозяина шесть подвалов в разных городах Подмосковья. Он называет их Аренами и Амфитеатрами.

Моя Арена, со слов Хозяина, находится в Балашихе. Сверху – заброшенная «хрущевка» на четыре подъезда. Хозяин скупил место под реновацию и сейчас неторопливо занимается сносом. Он умелец в этом деле. Снос может занять два-три года, а потом еще пару лет уйдет на оформление документов, согласование чертежей и плана нового строительства. За это время Хозяин выкачает из Арены все, что ему нужно, а потом выроет здесь котлован и построит очередное дешевое жилье с претенциозным названием.

Но это потом, а сейчас Арена выглядит так: на входе – ресепшен, гардеробная, диваны и кофе. Далее несколько помещений для гостей и маргиналов, еще дальше сама Арена – круглое место силы, пол которой усыпан опилками. Арена огорожена высокой прочной металлической сеткой. Есть только один вход – калитка, запирающаяся на замок. Вокруг Арены, за сетью, выставлены ряды кресел и стульев, оборудованы ложи для VIP-гостей и места для съемки.

Когда здесь никого нет, я позволяю себе лежать в мягких креслах, которые пахнут человеческим потом, чипсами, опиумом и спермой. Отсюда хорошо видна Арена, она освещена двадцать четыре часа в сутки. Обычно сразу после боя на опилках остаются следы ног, много крови, но потом приходят уборщики и наводят порядок. Запах свежих опилок доставляет мне удовольствие.

Насколько знаю, в других местах Хозяин оборудует две-три Арены разом, так выгоднее, но здесь две трети подвала отданы черноте Лигейи. Поэтому Арена одна, но зато большая и самая популярная. А еще на этой Арене Хозяин получает то, что не может получить нигде, – настоящие эмоции.

Так или иначе, я стараюсь не показываться на глаза гостям и участникам. Мое место – в темноте. Я ухожу в промежутки, там меня ждут путешествие и приключение. Иногда возвращаюсь с добычей, но часто просто пережидаю, когда все закончится.

Однако в первый раз я был на Празднике и все видел.

Хозяин закончил оборудование Арены и привез первую партию маргиналов. Они спускались в подвал по одному, а Хозяин встречал каждого и рассаживал на диванах вдоль серой бетонной стены. Стойки ресепшена еще не было, как и черного, запасного, входа, чтобы разделить потоки гостей и участников.

– Тут пока недоделано. – Хозяин улыбался грубой, холодной улыбкой. – Ну ничего, это не проблема, да? Для вас точно не проблема.

Участники Праздника – это наркоманы, бомжи, алкоголики, собранные с разных уголков Москвы и Подмосковья. Насколько знаю, у Хозяина были доверенные лица, которые выискивали маргиналов во дворах, на железнодорожных переходах, в гаражах и вокруг магазинов типа «Красное и белое». Эти доверенные лица умели отлично договариваться и убеждать.

В подвал спустилось восемь человек. Мужчины, плохо одетые и дурно пахнущие. С грязными волосами, грязной кожей, грязными ногтями и в грязной одежде. Кто-то обернул вокруг драных кроссовок тряпки. Мужик, которому на вид было лет пятьдесят, постоянно дергал головой влево. Все пьяные. Кто-то попытался закурить, но Хозяин небрежным шлепком вышиб сигарету из его руки.

– Тут нельзя, – сказал он. – Хотите заработать, слушаем меня на «раз-два», понятно? Завтра у нас Праздник, поэтому с этой минуты вы не пьете, не курите, не блюете по углам и все такое. Вас подготовят, вы выспитесь и будете как огурчики. Ну, огурчики не первой свежести. Главное, парни, помните о деньгах. Каждому даю на руки перед Праздником. Как вы удержитесь за эти деньги – ваша проблема.

– Последнюю чекушечку можно, брат? – шлепая потрескавшимися губами, спросил худощавый и сильно загоревший мужичок. У него во рту не хватало половины зубов.

– Ни в коем случае. Дуйте на подготовку.

Из темноты вышли помощники Хозяина, крепкие бритоголовые мужчины. Они увели маргиналов за дверь, в комнаты для отдыха по коридору налево. Каждая комната была на четверых человек: две двухэтажные койки, тумбочки, шкаф для одежды. Там же, по коридору, общий душ и туалет. Минимум удобств, а главное – полная изоляция и охрана. Ни одному человеку, зашедшему в комнаты отдыха, не удалось бы уйти отсюда просто так. Некоторые пытались, я видел. У кого-то сдавали нервы. Не выйти, никак.

Когда подвал опустел, Хозяин повернулся ко мне и развел руками:

– Так и живем.

Я видел радость от предвкушения в его взгляде. Хозяину нравился Праздник. Не просто потому, что он зарабатывал деньги, а еще и потому, что хобби приносило то потаенное наслаждение, которое притаилось в глубине каждого человека и которого обычно стесняются и опасаются. Наслаждение из разряда смертных грехов. Противоречивое ощущение счастья и стыда. Тонкая грань между радостью и отвращением. А еще плохо контролируемое. В этом вся суть.

Творческие люди и маньяки поймут, о чем я.

Кажется, Хозяин хотел, чтобы я почувствовал то, что чувствует он. Самое первое ощущение, плохо осязаемое и передаваемое. Я стал его верным спутником. Первым за долгое-долгое время.

Именно поэтому он взял меня с собой на следующее утро, когда обходил комнаты отдыха с инструктажем. Хозяин принял опий, облачился в белый хитон, тунику, накинул эгиду из козьей шерсти и надел сандалии (я бы сам не разобрался, но Хозяин тщательно описал мне каждый элемент одежды). Хозяин выглядел комично, особенно из-за большого живота и широкой шеи, которая у него часто покрывалась красными пятнами из-за жары, но вряд ли кто-нибудь осмелился бы ему об этом сообщить.

В первой комнате сидело четверо вчерашних маргиналов. Их переодели, а вернее нарядили в какие-то смешные и странные вещи. Тут были латы золотого цвета, нарукавники, белые короткие юбки, ремни, сандалии, набедренные повязки и даже шлемы. Много такого, о чем я понятия не имел. В углу стояли прислоненные щиты разных размеров.

– Приветствую, воины! – сказал Хозяин, слегка перегнув с пафосностью. – Как настроение?

– Как будто мы клоуны, брат, – отозвался один из маргиналов.

Новые наряды не делали их культурнее. Все те же пьяные морды, желтые зубы, мешки под глазами, дряблая кожа и плавающие взгляды. Мне казалось, что они не понимают, где находятся и что происходит. Впрочем, я на тот момент тоже ничего не понимал.

– Нет, вы не клоуны. Отныне вы благородные гладиаторы, пробивающие себе дорогу в новую жизнь на Арене. – Хозяин обратился ко мне вполголоса: – Вон тот, крайний слева, – это скиссор. Гладиатор, у которого не будет щита, только короткий меч и что-то вроде современного секатора. В античности такое оружие с двумя лезвиями называлось «скисс». Знаешь, зачем оно нужно? Чтобы разрезать сети, легкие латы и наносить множество мелких ран. А вон тот, второй, будет ретиарием, то есть бойцом с сетью. При выходе на Арену ему выдадут сеть, трезубец и кинжал. Он тоже гладиатор…

– Что это за тварь крутится у вас под ногами? – вяло спросил один из маргиналов, кивнув на меня.

– Сфинкс, – отозвался Хозяин. – Кошачья порода такая, очень древняя и редкая.

– Морда как будто умная. Как будто понимает все.

– Конечно понимает. Сфинксы – умнейшие коты.

– Только страшные, как моя мамка, – сказал один из маргиналов, который теперь звался ретиарием.

Все четверо гнусно рассмеялись. Хозяин поправил эгиду. Шея его налилась красным, пятна пошли по щекам. Он внезапно рявкнул:

– А ну заткнулись все!

В комнате наступила тишина. Тогда Хозяин мрачно осмотрел каждого и произнес негромко, но с хищным напором:

– Ваши жизни не стоили ничего, пока вы не оказались в обители Праздника. Они и сейчас ничего не стоят. Один мой звонок – и вас распотрошат, как свиней, и закопают в ямах. Но я этого не сделаю, потому что даю таким, как вы, шанс стать свободными.

– Свободными от чего, начальник? – спросил один из них.

– От рабства. – Хозяин постучал указательным пальцем себе по виску. – Вы стали добровольными рабами своих желаний. Эти желания пожирают вас, вы не можете сопротивляться. Бухаете, колетесь, нюхаете, не можете найти нормальную работу, бесхребетные и безвольные. Но это изменится. Кто-то из вас выйдет отсюда свободным от желаний. Излечившимся!

Он воздел руки к потолку, с которого свисали шнуры проводки. Карикатурный Хозяин в одеждах то ли древнеримского императора, то ли греческого бога. Он говорил про рабов, но имел в виду и себя тоже, потому что ростки песни Лигейи плотно сидели в его голове.

Кто-то из маргиналов хмыкнул.

– Бабки вперед, как и договаривались.

– Будут вам бабки, заблудшие души, – сказал Хозяин и вышел.

Во второй комнате было то же самое. Четверо облаченных в доспехи гладиаторов мужчин встретили Хозяина со скепсисом и ухмылками. Один спившийся мужичок хрипло и нараспев произнес: «Славою гордый Атрид, беспредельно корыстолюбивый! Где для тебя обрести добродушным ахеям награду?»

Хозяин обращался ко мне: это фракиец, видишь, какой у него шлем?.. Это провокатор, он сражается с самнитами… вон как раз один тяжеловооруженный. Самнитами называли итальянцев, которые сражались с римлянами… ага…

Снова кто-то спросил, что я за тварь такая, и снова Хозяин поведал о сфинксах. Мне оставалось только крутить головой.

Походы по комнатам и диалоги порядком меня утомили. Хотелось забраться на какое-нибудь кресло, свернуться в комочек и вздремнуть, но Хозяин взял меня на руки и понес на Арену.

Там полным ходом шла подготовка к Празднику. Молчаливые слуги, одетые в белые туники и сандалии, насыпали свежие опилки, разравнивали их граблями. Несколько человек расставляли камеры, отлаживали звук. Кто-то возился с сетчатыми ограждениями. Выставляли свет. Готовили черные мешки.

У Хозяина было козырное место на возвышении – кресло, украшенное оливковыми ветвями и различными символиками, значения которых я не знал. Хозяин поднялся, усадил меня на широкий подлокотник и сказал:

– Друг мой, здесь сегодня случится настоящий Праздник. Падшие люди будут цепляться за жизнь и становиться лучше. Через боль и покаяние. Как в старые добрые времена. Раньше люди были проще, смотрели на мир иначе. Без психологии, политиканства и лишней болтовни. Правила были незамысловаты: кто сильнее, тот и выживает. Спросишь, при чем тут я? Не знаю. Такова моя судьба, наверное. Во-первых, однажды я решил устраивать гладиаторские бои, и это стало приносить бабки. Во-вторых, мне это нравится. Не знаю, как передать эмоции, которые у меня бурлят внутри, когда смотрю на Праздник. В-третьих… это романтика античности. Люблю историю. Все ролики в сети пересмотрел, кучу книг перечитал. Цицероны, скифы, сирены, хтонь… А еще, в-четвертых… мои дети, мои милые близнецы… я так по ним скучаю. Придет время, и мы снова станем вместе. – Он вздохнул, разглядывая ярко освещенную сцену, где расчерчивали места для гладиаторов. – Ты знал, что гладиаторские бои часто проводили возле кладбищ, где стояли алтари античных богов? То есть бой являлся неким актом жертвоприношения, Праздником услады богов, где погибающий воин – священная жертва… И вот я уже несколько дней размышляю. Там, в черноте провала тоже находится бог, как думаешь? Вдруг я именно тот, кто пришел сюда, чтобы принести свежие жертвы? Я – посредник, и мне зачтется. Я исполню свою мечту с вашей помощью, божьи твари.