Читать книгу "Азарт"

Глава семнадцатая
Три мачты

От бессонной ночи болела голова, от бессмыслицы ныла душа. Все на нашем «Азарте» было нелепо – но довершением общей нелепости, этакой розочкой на торте абсурда, стала ссора с женой из-за французской журналистки. Вы знаете эти тягучие семейные сцены, когда сказать друг другу нечего, причин для ссоры будто и нет вовсе, но тоска накопилась. Жена отлично понимала, что я был не в каюте у француженки – одежда моя была перепачкана угольной пылью, а руки и лоб исцарапаны так, как ни одна дама не располосует, даже в пароксизме страсти. Что я мог сказать в свое оправдание? И надо ли вообще говорить? Мы провели остаток ночи, значительно глядя друг другу в глаза, вздыхая и кривя губы. Она устала от меня, думал я, сын болеет, все скверно; почему я не повез их в Крым? Женщине здесь тяжело; она думала отдохнуть, а попала на пиратский корабль, груженный порохом – но, странное дело, никакой жалости я не испытывал.

Знаем мы эти пылкие фразы: ах, я не хотела ехать в Ниццу, я была бы счастлива и в Воронеже! Так говорят супруги, у которых жизнь в Ницце не сложилась; но отчего они не поехали в Воронеж, если Воронеж так манил, разочарованные в Ницце дамы объяснить не могут. Да, жизнь в амстердамском порту оказалась своеобразной, но ведь мы сами хотели сюда поехать, нас никто не принуждал. Но выбраться отсюда уже пора. Обратно уже очень хотелось, вот это точно.

Утром плеснул себе в лицо теплой желтоватой водой из кувшина – кувшин заменял нам рукомойник – и пошел в кают-компанию. Кают-компания, как читатель помнит, располагалась в машинном отделении: сломанная машина служила матросам в качестве обеденного стола. Капитан Август все грозился эту машину отремонтировать – будто бы не хватало какого-то пустяка. Искали механика, ковыряли приборы, щелкали по циферблату – вот еще чуть-чуть, и сердце нашего парохода забьется вновь. А покуда мотор молчал, циферблаты не светились, машина служила столом, и служила, надо сказать, исправно. Металлическая поверхность годилась для резки овощей, а музыкант Йохан приладился открывать пивные бутылки о какой-то рычаг неизвестного нам назначения. Вокруг этой чудовищной серой стальной громадины с рычагами и кнопками свободно усаживалась вся наша безумная команда. Было нечто символическое в том, что обеды мы накрывали на машине: под нашими тарелками пряталась сила корабля, его нераскрытые возможности, его история и его будущее. Однажды «Азарт» себя еще покажет! И каждый из матросов панибратски трепал машину по стальному загривку: мол, терпи, старая кляча, скоро опять встанешь в строй.

Шел в кают-компанию я неохотно: не знал, как мне теперь смотреть на оксфордского профессора, на лысого актера, на предателя Якова. И встреча с француженкой меня не воодушевляла: щека до сих пор горела. Требовалось действовать, разоблачить заговорщиков, воззвать к справедливости – времени оставалось мало, но вот как раз действовать мне не хотелось. Ночные бдения с женой свели решимость на нет: уж если жене я ничего не могу объяснить, то как рассказать малознакомым людям о том, что наш корабль скоро взорвется. Невозможно такое сказать – не поверят. Однако пошел. Говорить правду надо, даже если тебя не слушают – так меня отец учил.

Вошел в машинное отделение – и ахнул. Машина исчезла.

Когда я пишу слова «машина исчезла», осознать дикость случившегося невозможно. Понимаете, машина, приводящая в движение корабль, – неважно, работающая машина или сломанная, – это огромный агрегат весом в тонну, это гигантский стальной комод, это сооружение, в котором тысячи деталей привинчены друг к другу, приварены и закреплены стальными скобами. Вынести эту штуковину из помещения корабля наружу – задача, равная тому, чтобы вынести Кремль из Москвы или передвинуть пирамиду Хеопса. Машину и от пола-то оторвать немыслимо, ее невозможно приподнять десятку матросов. Как ее вынести с корабля? И кому, скажите, и зачем, и на кой ляд может понадобиться неработающая машина?

Однако машины в помещении не было.

В стальном полу зияла дыра – машину отодрали от стального листа, коим был покрыт пол, причем местами стальной лист был покорежен и порван, словно бумага, – будто рука великана вырвала машину из пола.

Матросы «Азарта» стояли вокруг пустого места, завороженно взирали на зияющее пространство – так стоят погорельцы возле остова дома. Из «Принца Савойского» вырвали сердце, теперь эта посудина уже не была кораблем.

Да, вы скажете, что машина и прежде не работала. Верно. Но она могла работать! Машина обещала работать! Машину можно было починить, механик вот-вот должен был появиться! Мы надеялись, у нас были планы, мы собирались дать нашему кораблю новую жизнь! Так ведь и человек с нездоровым сердцем надеется на лечение и врачей – но вырвите ему сердце, и он умрет. Мы могли отправиться на корабле «Азарт» вокруг света, мы могли на худой конец ходить по голландским каналам и рекам, мы могли плыть! И вот теперь – не можем. И даже мечтать уже не можем.

«Принц Савойский», он же «Азарт», эта ржавая посудина с ободранной обшивкой, разобранной палубой и пробоиной в борту, вдруг сделался невесомым, как будто центр тяжести у посудины был утрачен. Я почувствовал, как легкая волна, лениво бившая в причал, треплет судно и швыряет его из стороны в сторону – без машины корабль уже ничего не весил, превратился в пустую консервную банку. Йохан, музыкант-авангардист, который колотит палками по консервным банкам, теперь может играть на нашем корабле – только на это «Азарт» и годится.

Я входил в кают-компанию с намерением разоблачать, рассказать о порохе, о снарядах, о заговоре – но то, что стряслось, заставило забыть про порох и торпеды. Взрывать было уже нечего: корабля просто не стало. И это чувствовал любой – взгляды матросов потухли, в кают-компании было тихо.

Ни Августа, ни немецких рыбаков я в кают-компании не увидел. Матросы сказали, что, когда Август увидел пустую каюту, он оцепенел; долго стоял, схватившись за голову, а потом внезапно сошел на берег и взял с собой немцев. Ничего не сказал, ничего объяснять не стал, просто ушел вдаль по причалу. Кричали ему вслед – капитан не ответил.

Случившееся обсуждали уже без него. Оксфордский профессор Адриан и негоциант Яков немедленно выяснили истину. О, то были дотошные люди, и к тому же у них были виды на корабль, они уже глядели на «Азарт» как на свою собственность, воровства на судне допустить не могли. Что там ГБ или инквизиция, им до Якова и Адриана далеко! Эти ребята нашли виноватого мгновенно, быстрее любого следователя или монаха-доминиканца. Адриан Грегори и Яков обступили злосчастного ловчилу Микеле с двух сторон: англичанин цепкой рукой держал за плечо растерянного Микеле, а Яков своими узловатыми пальцами крутил итальянцу ухо. Микеле закатывал глаза, терпел боль молча, но слезы крупными голубыми каплями набухали в больших карих глазах. Яков выворачивал ухо Микеле с холодной жестокостью, ногтями раздирал кожу и крутил, крутил.

Ухо у Микеле было уже лилового цвета, раздулось вдвое против объемов, предусмотренных природой, а сам итальянец сделался пунцовым от страданий.

Оказалось, что машину с корабля вынес он.

Представить, как тщедушный человечек со смешной проплешинкой на курчавой голове вынес гигантскую машину – да просто сдвинул агрегат с места! – было невозможно. А вот поди ж ты! Унес! Страсть к легкой наживе двигает горы, а вот желание безвозмездно созидать – гор, увы, не двигает.

Неуемный Микеле своровал с судна все, что можно было унести легко, а также все, что унести было теоретически нельзя: он украл компас, барометр, секстант, отпилил ножовкой фальшборт, отодрал кое-что из обшивки с бортов, а вот теперь вынес и машину из машинного отделения. Каждый раз, вынося с корабля очередной предмет, Микеле оправдывал себя тем, что после удачной негоции он все купит и вернет сворованное в двойном размере. Он намеревался купить два секстанта и два барометра. Он вовсе не собирался разрушать корабль, он томился и страдал от того, что его деяния подтачивают общие планы. Корабль обязательно поплывет, и он, Микеле, будет способствовать возрождению корабля, а текущие проделки – это так, своим чередом, это не считается. Роковым, поворотным пунктом стала кража штурвала, учиненная Цветковичем: после кражи штурвала Микеле решил не возмещать ущерб даже в мечтах – он стал торопиться и лихорадочно крал все подряд. Безумное желание ободрать обшивку «Азарта» и загнать ее как металлолом было вызвано уже этим новым поворотом сознания. Оказывается, итальянец продал и машину корабля как металлолом тем самым дельцам, коим прежде собирался загнать корабельную обшивку, да его остановили.

В ту ночь, когда заговорщики обсуждали свои коварства, а я лежал в угольном бункере, трепеща от страха, когда Присцилла (в этом журналистка призналась сама) рыдала в углу своей каюты от злости на мою бесчувственность – в эту самую ночь Микеле разобрал машину «Принца Савойского» и вынес по частям на причал. Помогал ему в этом предприятии поэт Цветкович, точнее, многочисленная сербская родня поэта. Оказалось, что Цветковича окружает обильная диаспора западных славян, многоступенчатая родня съехалась нынче на обещанный концерт. Двоюродные дяди с бутылками ракии и не-пойми-кому-тетки с ярко напомаженными губами явились на наш корабль. Взойдя на борт, эти суетливые пылкие люди в два счета разобрали и развинтили машину, уцелевшую в двух мировых войнах.

– Зачем ты украл машину? – спрашивали у Микеле. – Зачем?

Микеле мигал глазами, полными слез, и горько отвечал:

– Так получилось.

– Неужели непонятно, что без машины корабль плыть не сможет?

– А вдруг сможет? Как-нибудь поплывет, а? – и робко смотрел, часто моргая.

Тьфу! Ну что тут сказать. Какие уж тут пираты и заговоры, если робкий трепетный итальянец отдирает от пола корабля его мотор и продает на причале. Что могут пираты против стихии воровства?..

Мы вышли из машинного отделения и поднялись на главную палубу, причем всю дорогу наверх Яков тащил Микеле за ухо. Встали на спардеке, глянули на пристань и на город, расстилавшийся следом за ней.

Стояла необычная для Амстердама душная жаркая погода. Тихо было. Даже чайки не кричали. Молочно-белый жаркий воздух облил островерхие крыши, точно на город вылили банку сгущенного молока и молоко застыло, стекая вдоль узких стен.

– Будет гроза, – сказал местный житель Йохан.

– Хорошо бы с представлением успеть, – заметил актер, – я уже настроился на спектакль.

– Успеем, – зловеще сказал Яков, продолжая крутить ухо Микеле.

– А сцену какую построили красивую, – сказала жена Августа, Саша. – Мне даже палубу не жалко! Молодцы немцы!

Саша появилась на спардеке и встала подле оксфордского профессора, причем последний обнял ее за талию. Обнимал он Сашу этаким привычным жестом, и она не сделала попытки уклониться от профессорской цепкой руки. Профессор Адриан Грегори производил впечатление ленивого и вечно сонного субъекта, но, говорю вам, впечатление было обманчивым: я не встречал человека более расторопного и расчетливого, англичанин успевал все и следил за всем.

«Вот оно что, – подумал я, – как далеко, однако, протянулись щупальца спрута наживы. Англичанин, как выясняется, и здесь подготовил плацдарм для действий. К капитанскому имуществу подобрался со всех сторон».

Пухлая рука англичанина покоилась на талии капитанской жены, и Саша прижималась к жилету Адриана.

– Доски мы еще вернем на палубу, – заметил Адриан, – вот сыграем сегодня спектакль и вернем палубный настил обратно. Но построили сцену неплохо, согласен.

Немецкие рыбаки сколотили из палубных досок что-то наподобие эшафота, на каких обычно рубят головы смутьянам. По эшафоту (его здесь называли сценой) прогуливался поэт Боян Цветкович, раздавая последние указания, а причал перед эшафотом уже был заполнен пестрой толпой. Родня Цветковича, пестро одетые персонажи из небогатых балканских селений – в те дни их в Европу приехало много, – местные бомжи, сквоттеры, побирушки, портовые рабочие и моряки клубились подле сцены.

И тут мы все увидели, как, раздвигая толпу, по пристани идет капитан Август.

Он шел, согнувшись втрое, еле переставляя ноги под непомерной тяжестью огромного бревна, лежащего у него на плече. Противоположный конец бревна несли немецкие рыбаки, но основная тяжесть приходилась на Августа.

Капитан двигался медленно, в буквальном смысле тащился сквозь строй праздных людей, и сперва у меня мелькнула дикая мысль, что он несет крест, чтобы водрузить его на новосколоченной Голгофе. Толпа гикала и свистела, совсем как тогда, а один бродяга забегал вперед, становился на пути у Августа и показывал ему язык. Август не реагировал: тяжесть, видимо, была такова, что он уже не замечал ничего вокруг – только чувствовал этот непомерный груз. Правда, нес он крест не в одиночку, ему помогали рыбаки – так ведь и Иисусу пособил Иосиф Аримафейский. Я и впрямь ждал, что капитан взойдет на эшафот с этим бревном. Однако Август прошел мимо помоста и двинулся к кораблю «Азарт». И мы все поняли, что именно он несет на плече – то была гигантская мачта.

Капитан Август и немцы (к ним на помощь прибежал музыкант Йохан, да и я в некий момент приложил руку) перевалили огромную мачту через фальшборт и общими усилиями доволокли ее до отверстия в палубе, которое именуется степс – в него входит основание мачты. Дыр в нашей палубе было довольно; строго говоря, мачту можно было воткнуть куда угодно, но здесь все делали по морской науке: мачту погрузили в степс, растянули крепежные ванты, привязали реи.

– Под парусом пойдешь? – процедил профессор Адриан.

– Под парусом, – ответил Август.

– У тебя и парус, что ли, имеется?

– Имеется.

– Небось дырявый?

– Уж какой есть.

– Без штурвала ты все равно никуда идти не можешь, – заметил Адриан.

– Румпель, – коротко ответил Август.

И англичанин понял. Все же он был англичанином, потомком мореходов, и корабельную науку обязан был знать на генетическом уровне, лучше всякой латыни. Румпелем можно управлять похлеще любого штурвала, румпель появился на судах задолго до рулевого колеса.

– Стало быть, будет у тебя этакий тендер, да? – Тендером называли здесь одномачтовые суда.

– Фрегат будет, – сказал Август.

– А фок с бизанью где?

– Сейчас.

И они спустились по сходням, прошли сквозь раздавшуюся в стороны толпу и через некоторое время вернулись уже с другой мачтой. Шли теперь еще медленнее, тяжесть это была непомерная, и они очень устали.

Семья! Август лелеял мысль создать единую семью – чтобы все помогали друг другу, но мы просто стояли и смотрели, как он несет мачту. Он влачился с мачтой сквозь толпу, а я вспоминал его речь о семье и демократии, слова, которые надолго остались у меня в памяти.

Среди прочих суждений Августа запомнились парадоксальные доказательства бытия Божьего. Из таковых доказательств выделяю три:

а) экономическое – на примере цен на обувь, б) эстетическое – методом анализа авангардного искусства, в) социологическое – путем сравнения демократии и монархии.

Будь Август профессиональным философом, он мог бы написать трактат «Критика свободного выбора». По мысли Августа, возможность выбора не имеет никакого значения, если выбирать не из чего; эта критика концепции национальной демократии может оскорбить патриотический ум. Но, здраво рассуждая, не все ли равно – монархия или демократия, если культурные алгоритмы таковы, что из демократии делают такое же своеволие, как самодурство монарха? Что, если желание тысяч возбужденных голов воспроизводит настроение одного тирана?

Можно утешаться тем, что ты не жертва деспота, а жертва на алтарь свободы общества. Утешение сомнительное, хотя многим такого достаточно.

Приведу весь разговор полностью.

Дело было так: мы сидели на шкафуте с Йоханом и лысым актером, и, как обычно, Йохан славил демократию и ее свободы; лысый актер, по обыкновению, обличал кухарок, которые лезут управлять государством, призывал возродить империю. Йохан извлек джокер любой беседы о демократии – рассуждение о свободе выбора.

– Посмотри на меня, – говорил Йохан, – я выбрал свободу и супер конкретную музыку. Люди, которые лишены возможности выбора, – рабы. Вы берете то, что вам велят! А у нас многопартийность! Антонио Негри написал книгу «Множества» – ты читал эту книгу?

Про книгу левого философа Негри музыканту рассказала Присцилла, которая сама этой книги тоже не читала, но заглядывала под переплет и увидела, что понятие «множество» соткано из «сингулярий». С тех пор ее словарь обогатился новым словом, а словарь Йохана пришел в неистовство.

– Мы свободные сингулярии! Хочу – на консервной банке играю, хочу – Баха слушаю! И многопартийность! Вот так.

Актер осознал, что не знает главного, но храбрился. Спросил Августа:

– Скажи, капитан, Богу угодны демократии или империи?

Август ответил мгновенно:

– Богу безразлично, из какой консервной банки достать твою душу. Важно, чтобы душа не оказалась гнилой. Йохан, если можешь свободно выбирать, почему выбираешь консервную банку, а не церковный орган?

– Мне банка созвучнее.

– А почему все твои друзья выбирают игру на банках, а не на органе?

– Ну, есть такие, что и на органе учатся…

– Сам знаешь, таких сингулярий единицы. А вот сингулярий, играющих на консервных банках, – миллионы. Почему?

– Время такое, – объяснил Йохан, – динамичное время. Movida! Движуха.

– Интересно, – сказал Август, – движуха – популярное понятие, хотя народ жаждет стабильности. Хотят гарантий, страховки, крыши над головой. Хочется тишины, а выбирают игру на консервных банках.

– Правда, почему? – спросил Йохан. – Вообще-то я покой люблю. Но спокойнее, когда на банках играю.

– Мы все – эгоисты, понимаем: главным условием комфорта является сходство с соседом. Не отличаться от другого есть наиболее эгоистическое желание из всех возможных. Законы демократии направлены на то, чтобы твой дом, готовое платье и стандартный размер овощей в огороде не оскорбляли отличием соседа. И политические взгляды должны соответствовать соседским. Можно иметь две или три партии; минимальное отличие будет создавать иллюзию динамики, партии различны в той же степени, как сорта яблок в супермаркете. Тысячи воль – из самосохранения – слипаются в коллективного монарха. Коллективный монарх хочет признания как субъект воли, но желает, чтобы его рассматривали как множество. Это пациент дурдома, у него раздвоение личности: как субъект он жаждет свершений, а в качестве множества он хочет покоя.

– И что дальше?

– Решением внутреннего противоречия является террор – коллективный монарх пожирает себя сам. Большевистские чистки, гильотина во Франции. Но есть промежуточные этапы: война с соседями, игра на банках, выборы в парламент. Шум отвлекает. Множество любит шум, потому что желает покоя.

– Я же говорю, что империя лучше! – воскликнул лысый актер. – Хотя бы не бренчат на банках.

– Если летальный исход лучше болезни, то империя лучше демократии. Империи начинают войну быстрее. Любопытно, что демократии повторяют те самые империи, что существовали на их месте. Люди по собственному желанию совершают то, к чему их принудили бы монархи. Йохан не попал бы в музыкальную школу, он бы играл на этнических инструментах – ложках, губных гармошках. Но поневоле. А сейчас сам выбрал консервную банку.

– И что делать? – нетерпеливо крикнул Йохан.

– Бог, несомненно, хотел показать, что из национальной идеи нельзя строить универсальное общежитие. Империя, церковь, демократия воспроизводят ту же эгоистическую модель поведения. Лучшим доказательством бытия Божьего является тщета перемен. Так родители могут дать ребенку покурить, чтобы тот закашлялся и отказался от соблазна.

– Но если отказаться от демократии, церкви, империи, то что останется? – спросил Йохан удивленно.

– Главное останется, – сказал Август. – Семья и любовь.

– А как голосовать? – спросил Йохан.

– Ты за маму с папой тоже голосуешь?

Так он говорил в тот день – и мы все запомнили слова о семье, а сегодня шел, согнувшись под тяжестью мачты, и мы все следили за ним и за двумя немецкими рыбаками, но с мест не трогались.

Август сделал еще несколько шагов и застонал от тяжести – я подумал, что он сейчас упадет.

И тут на пристань спрыгнул Йохан, безумный музыкант-авангардист, подбежала журналистка Присцилла, я подставил плечо, и даже моя жена пришла на пристань и взялась за дело рядом с Присциллой. Вместе мы кое-как донесли бизань до корабля.

С третьей мачтой мы уже вовсе упарились. Воспоминание о мешках с какао, которые мы давеча таскали, казалось теперь нам детской сказкой, – ну разве это работа? Вот пронесите мачту по причалу, да поднимите ее на борт корабля, да растяните шпангоуты, да закрепите ванты в клюзах. Постепенно мы стали говорить друг с другом на этом – неведомом нам прежде – языке.

Краем глаза я видел, как смотрят на нас английский профессор, лысый актер и коварный Яков. Брат Якова, преступный Янус, тот шнырял где-то в толпе, я помнил, что он готовит какую-то каверзу, но теперь было не до него – мы волочились под тяжестью фок-мачты под взглядами зевак и побирушек, а с верхней палубы «Азарта» нас буквально прожигали взглядами заговорщики. Внезапно Микеле (он все еще стоял подле Якова, который время от времени покручивал ему ухо) вырвался и, спрыгнув на причал, подбежал к нам.

– Позволь тебе помочь, – обратился он к Августу, и тот кивнул.

– Берись рядом с Присциллой, женщинам тяжело.

И Микеле встал рядом с Присциллой.

Но перевалить третью мачту через борт сил уже не было никаких.

– Еще бы нам человека наверху, – сказал рыбак Штефан. Немецкий рыбак вообще редко открывал рот и уж никогда не жаловался, но, видать, и впрямь устал.

Те трое, что стояли наверху – Яков, Адриан и лысый актер, – они не шевельнули и пальцем, чтобы помочь. И даже супруга Августа Саша (хотя, строго говоря, какая с нее помощь?) и та не сделала ни одного движения в нашу сторону – так и стояла, прижавшись к оксфордскому профессору. Я успел подумать – краем сознания, поскольку думать полноценно в тот момент не мог, – что Август словно не замечает ничего, ему было безразлично, как ведет себя его жена.

– Да, человек наверху нам нужен. Пойдешь? – это мне Август сказал.

– Есть человек наверху, – раздался голос с палубы.

Это говорил Хорхе, он возник на палубе внезапно и принял конец мачты.

И только когда мы перевалили фок-мачту через борт, Август спросил его:

– А где ты раньше был?

– В грузовом отсеке прятался, – сказал Хорхе.

– А. Ну ладно.

И больше ничего сказано не было.

Но как посмотрели на бродягу Хорхе заговорщики – Яков сощурил глаза и сверлил испанского бродягу взглядом.

Мы поставили фок-мачту и привязали реи – а толпа внизу с пристани смотрела, как мы устанавливаем эти три креста, как натягиваем ванты. Голландцы с ганзейскими немцами – они прирожденные моряки, да и испанцу не привыкать к морским работам. Не зря их Армада покоряла водные пространства.

«А вот теперь и команда есть», – подумал я.

И еще подумал: не поздно ли?

– А спектакль как же? – поинтересовался Адриан у окружающих. – Столько готовились, и где же спектакль?

– Неужели зря помост строили? – спросила Саша.

– Даешь представление! – рявкнул лысый актер. – Бегу на сцену!

– Самое время начинать, – процедил Яков.

И Цветкович со сцены нам помахал рукой. Мол, пора!

Толпа, отдавшая было свое внимание нашим корабельным подвигам, отвернулась от «Азарта» и глазела теперь на помост.

Хорхе подошел ко мне и сжал руку.

– Приготовься, – прошептал он.

Мы стояли плечом к плечу и ждали.

В тихом, молочном и жарком воздухе прозвенел петушиный тенорок поэта Цветковича:

– Представление начинается!