Читать книгу "Азарт"

Глава восемнадцатая
Концерт

Многое я хотел сказать Августу, о многом хотел спросить его, но когда оказался рядом с капитаном на палубе, не нашел нужных слов.

Капитан стоял подле меня, дышал тяжело, и пот стекал вдоль его костлявого лица. Немцы возились с реями грот-мачты, подвязывали скатанный грот-марсель; парус сыскался все в той же бездонной кладовке, где лежали гнилые веревки – наверняка такой же ветхий, как и все прочее на судне. Немецкие рыбаки крепили парус, Август следил за работой со странным выражением лица – капитан выглядел отнюдь не гордым, но (точнее определения не подберу) обреченным. Свою бескозырку Август держал в руке, ленты устало свисали вниз.

Я заглянул ему в лицо, тронул капитана за рукав.

– Тебе очень больно?

Хотел спросить про корабль – ведь, помимо прочего, это еще и имущество, которое растащили: неужели не больно? Хотел спросить про жену – не слепой же он, в самом деле? Человек терял на наших глазах все дорогое, что имел и любил, – ведь любопытно же, что человек чувствует? Хотел спросить у капитана про страх перед будущим, про его утопию, разрушенную у нас на глазах, про мины в трюме корабля «Азарт». Но спросил только:

– Тебе очень больно?

Капитан ответил не сразу, долго думал.

– Нет, – ответил Август, подумав. Потом добавил: – Иногда мне кажется, что меня нет. И, значит, нет того места, которое болит.

– Ты существуешь, – уверил я капитана. – Ты живой, стоишь рядом со мной.

– Конечно, – живо согласился он, – я стою на палубе корабля. Вижу порт. Вижу тебя. Мы можем потрогать друг друга. Но этого недостаточно. Ты будешь присутствовать в мире, только когда в мире растворишься.

– Мы все когда-нибудь растворимся в природе, – сказал я; мы обычно говорим банальности, когда сказать нечего.

– Верно, – он опять согласился. – Времени осталось мало.

– Не будем торопиться, – весело сказал я. – Не получилось с кораблем – получится с самолетом. А еще можно на воздушном шаре полететь.

– Все получится, – сказал капитан Август. – И на воздушном шаре кто-то полетит, не сомневайся. Каждый поступает по своему разумению и вере.

Шум на пристани прервал наш разговор.

Они все-таки поставили спектакль, современную версию «Дон Кихота Ламанчского» – и главную роль играл поэт, бурный лирик Боян Цветкович.

Зачем Цветкович пожелал предстать перед публикой Дон Кихотом, объяснить непросто. Поэт не был похож на Рыцаря печального образа. Пишу эти строки, а перед глазами стоит жирная физиономия поэта со вздернутыми усиками, тремя подбородками и консервной банкой на темени. Поэт напялил на себя картонные латы, а на голову водрузил жестяную банку. Шлемом служил не тазик для бритья, как описано в оригинале Сервантеса, – тазиков у цирюльников нынче нет, – но крупная консервная банка. Банку поэт подвязал алой лентой под всеми своими подбородками. Этикетка банки была столь яркой, что читалась издалека – Йохан немедленно опознал в этой банке свои запасы, раскраденные на корабле.

– Так вот же он, мой копченый лосось! – запричитал Йохан. – А я ищу, с ног сбился! Отличная была банка, и рыба качественная. Вот прохвост! Держи Дон Кихота!

Но обиженный крик музыканта потонул в восторженном реве толпы.

Новоявленный Дон Кихот вышел на середину помоста и поднял жирную длань с копьем (копьем служила швабра с корабля, оказывается, и швабру тоже украли), призывая народ к молчанию.

Погоду словно специально заказали для представления: стояла удушающая жара, как в Севилье, именно по такому пеклу и скитался Рыцарь печального образа. Сырое, хмурое небо Амстердама точно прогладили утюгом – оно стало гладким, волглым и бесцветным. Над амстердамским портом повисло мутное марево – говорят, в южных странах именно так и бывает, но в северных широтах это было необычно. Ни дуновения, ни тучки на горизонте – страннейшая душная испанская погода.

– Истинно говорю тебе, друг Санчо, – возгласил рыцарь Цветкович, обращаясь к лысому актеру (актер стоял перед рыцарем в согбенной позе слуги), – истинно говорю тебе, что я тот, кто рожден в наш железный век, чтобы сделать его золотым!

То была моя любимая фраза из книги Сервантеса – еще с детства. Отец читал «Дон Кихота» вслух, и фраза эта в отцовских устах звучала пророческой, звала на подвиг. В тексте Сервантеса говорится о том, что рыцарь продолжит славные деяния героев древности – всякий человек, по мысли Сервантеса, может, если сам того захочет, избрать для себя путь пророка и героя, надо лишь открыть сердце состраданию и мужеству; никто не может запретить нам стать теми, кем мы желаем стать. Жирный лирик Цветкович так именно и сказал:

– Еще раз повторяю: я тот, кто призван воскресить рыцарей Круглого стола и Двенадцать пэров Франции! Ибо в том веке, в каком суждено жить мне, я совершу столь великие и необыкновенные подвиги, перед коими померкнет все самое блистательное, что было совершено ими!

Когда я слушал эти слова из уст отца, мое сердце трепетало. Сегодня я понял, в чем дело, почему всякий отец должен прочесть своему сыну «Дон Кихота». Фактически Сервантес вложил в уста Дон Кихота доктрину Нового Завета. То были слова Спасителя, берущего на себя миссию исполнить на деле указания своего Отца и Его пророков; Христос говорит, что решил следовать воле Творца Небесного буквально, а не формально. То были слова Христа, переиначенные Сервантесом на манер рыцарских романов, переведенные в стилистику куртуазной поэзии.

В исполнении Цветковича эта фраза показалась пародией, а кривлянье на помосте – кощунством.

– Я совершу великие подвиги и освобожу страждущих! – сказав это, Цветкович зачем-то хихикнул.

Рыцарь печального образа, как известно, был аскетичен и суров; Сервантес начисто лишил Дон Кихота чувства юмора (замечу, кстати, что в Писании тоже мало смешного). В отличие от идальго Алонсо Кихано поэт Цветкович имел привычку причмокивать и хихикать, даже эти страстные слова о своей освободительной миссии поэт произнес игриво, словно зазывал барышню на ужин. Жирный лирик катился вперевалку по сцене, брюхо его колыхалось, полные щеки тряслись – и лирик, хихикая, сообщал, что он готов принести жертву ради обездоленных. Слушать Цветковича было смешно, но странное дело – море голов на пристани (а люди все прибывали и прибывали) колыхалось в такт словам поэта, дышало страстью и верой. Людям нужен пророк, пусть даже и такой жирный. Лютер тоже, как говорят, был довольно упитанным, что не мешало ему призывать к воздержанию, и весьма успешно.

– Молю тебя, о мой господин, – завывал актер, – подари нам надежду! Дай свободу малым сим!

Мне показался примечательным костюм актера – для оруженосца средневекового рыцаря он был одет слишком современно. Лысый актер был облачен в камуфляжный, в бурых и зеленых пятнах, военный китель с такими же пятнистыми штанами. «Впрочем, – подумал я, – разве это первый случай осовременивания сюжета? Оруженосец в камуфляже – в сущности, естественно».

Зрители выползали из всех портовых щелей, толпа ширилась, расползалась. Уже и соседние причалы были полны народа. Сперва больше было белых лиц, но постепенно толпа потемнела и пожелтела: прибыло ямайцев, филиппинцев, африканцев, арабов, индусов. То были эмигранты, в большинстве своем нелегалы, бродяги без документов, что пробираются в Европу на товарняках и в корабельных трюмах, прячутся по пакгаузам, живут при складах. Падкие до бесплатных зрелищ, особенно до эстрадных номеров, обездоленные люди слушали внимательно. Текст Сервантеса, как оказалось, не устарел. Слова о сострадании и защите угнетенных, будьте уверены, отыщут преданных слушателей всегда, покуда есть побирушки в портах.

– Я дам им свободу! – Цветкович потряс щеками, животом и шваброй.

Море голов колыхалось, и движение толпы было тем заметнее, что настоящее море у причала словно окаменело: ни ветерка, ни волны, ни даже легкой ряби на поверхности воды – море стояло неподвижное, как кусок зеленого малахита.

А люди прибывали и шумели.

– И ты покараешь несправедливость, о рыцарь? – вопил актер и тянул руки к жирному поэту.

– Я строго взыщу с тиранов! – заявил Цветкович и хихикнул.

– Никто не имеет права отбирать у людей хлеб! – воскликнул Санчо Панса с гневом; это было вовсе не по тексту, ибо в испанском романе Санчо выведен рассудительным и трусоватым. Однако реплика лысого актера в амстердамском порту имела успех.

– Точно! Каждому надо дать хлеб! – кричали в толпе. – А жирные коты пусть делятся!

– Как же! Держи карман шире! – с хитрецой сказал Санчо Панса, адресуясь прямо к зрителям. – Так они с тобой и поделятся. Отобрать надо!

– Ага, отберешь у них. Полиция на каждом шагу.

– Мой господин поможет! Ты поможешь нам, рыцарь?

– Я справлюсь с великанами и драконами, – заявил поэт Цветкович и хихикнул.

– А с полицией? – спросили из толпы.

Где-то там, среди пестрых голов в тюрбанах, кепках и банданах, в портовой толпе сновал брат Якова, пронырливый Янус. Мне даже показалось, что я разглядел его, а потом Янус исчез. Вот опять вынырнул из толпы – и опять скрылся. Зачем он там? Вербует пиратскую команду?

– Мой господин и с полицией справится! – уверил зрителей верный оруженосец. – Помнишь, рыцарь, как ты освободил каторжников в Сьерра-Морена?

– Освободил каторжников? – Толпа беспризорных обитателей Европы загудела. – Каторжников освободил?

– Рыцарь отбил заключенных у полиции – и дал им волю! Увидел заключенных, обнажил меч и всех стражников разогнал! Все равны под солнцем! – орал лысый актер.

– Всем – поровну! – неожиданно завопил третий участник спектакля.

На сцене, помимо поэта Цветковича (новоявленного Дон Кихота) и лысого актера (нового Санчо Пансы), находился коварный Яков – этот последний никакой очевидной роли в спектакле не играл, однако одет был театрально: задрапирован в ярко-красный балахон, словно жрец какого-то языческого культа. Яков временами поднимал руки, как если бы дирижировал оркестром. Жрецы и диктаторы (если верить описаниям антропологов и свидетельствам граждан тоталитарных государств) именно так и жестикулируют. Яков посылал сигналы Янусу – может быть, он и его брат Янус исполняли некий обряд – я старался следить за жестами, но ничего не понимал. Янус порой высовывал из толпы свое унылое лицо, подмигивал, махал руками в ответ. Они что-то готовили, несомненно.

Жрец отверз уста и возопил:

– Всем поровну!

И толпа портовых лишенцев словно с цепи сорвалась, точь-в-точь как те каторжники в Сьерра-Морена, которым Дон Кихот помог освободиться и разбил цепи. Я помнил, что там дело кончилось плохо.

– У-у-у! Поровну! – орала цветная толпа.

Мне стало страшно. Я старался не показывать виду – все-таки и жена, и сын рядом, им нужен твердый мужчина. Сегодня, спустя годы, я не стыжусь сознаться: я боюсь толпы. Толпа – такая же дикая стихия, как море, странно толпы не бояться. Но вот стихия моря в тот час замерла, море застыло. А толпа бесновалась.

Хорхе, что стоял бок о бок со мной, сунул мне в руку тяжелый предмет: гладкое холодное железо, деревянная рукоять. Машинально я сжал рукоять – и понял, что держу гарпун.

– Зачем? – прошептал я.

– Ружей у нас нет.

– Какие ружья? Все-таки не война, – неуверенно сказал я.

– Ты разве не слышишь, что они говорят? – спросил Хорхе. Он тоже держал гарпун – я успел подумать о том, что, помимо снарядов, в крюйт-камере хранились и гарпуны. Однако думать о крюйт-камере было некогда.

– Поля готовы к жатве! Серпы наточены! – кричал лысый Санчо Панса.

Это было явное отступление от текста. Санчо у Сервантеса миролюбив, а этот тип заговорил агрессивно и с эдаким юродивым подвыванием. В сочетании с хихиканьем Дон Кихота портовый спектакль представал сценой из дурдома. Жирный человек с консервной банкой на голове постоянно хихикал, а лысый, одетый в камуфляжную форму, выл и лаял.

– Поля готовы к жатве, рыцарь! И освобожденные каторжники ждут тебя! Идите, люди, – напоите поля кровью!

И лысый актер завыл, точно волк. А толпа подвывала.

Цветкович-Ламанчский растерялся не менее, чем я, жирный поэт не ожидал такого поворота сюжета – у них там, думаю, был написан некий сценарий, который Яков с Адрианом начисто переписали.

– Я встречусь с великанами, – своим петушиным тенорком заявил поэт, – и брошу вызов злым волшебникам! Сражусь с Мерлином и с великаном, который превратился в ветряную мельницу! Да, я это сделаю! – добавил поэт и опять хихикнул.

Но толпе зрителей было уже не до ветряных мельниц.

– К черту великанов! К черту мельницы! Даешь хлеб! – орал лысый актер.

– Хлеба! – кричали безработные.

– Вина давай! – крикнул кто-то более требовательный.

– Ницше сказал, что без войны жизни нет! Даешь войну! – голосил лысый актер. – На войне дадут вдоволь вина!

– Войну! – кричали побирушки.

– Бессмысленно поколение, не видевшее войны! – выл лысый актер.

Если отнестись к этим словам трезво, то в них не содержится глубокой мысли, напротив, призывать к войне непонятно за что – это крайне глупо. Однако толпа восприняла призыв с ликованием.

– Даешь войну! – крикнул портовый бродяга со смятым, словно заспанным лицом, воздвигнувшись над прочими зрителями. Я догадался, что бродягу держат на руках, чтобы он был заметнее.

– Передышка окончена! – надсаживался лысый актер. – Слишком долго нами командовали!

– Дави их! – орал человек со смятым лицом.

– А те, кто остался в стороне от войны, – они обречены! Этих трусов ветер истории сметет, точно гнилые осенние листья! – Актер зашелся в зловещем хохоте. Как этот волчий лай был не похож на хихиканье жирного поэта! Думаю, в тот момент Цветкович догадался, что сценарий переписан. От игривого представления с Дон Кихотом не осталось и следа. Очевидно, авторы нового сценария переосмыслили образ Санчо Пансы, бывшего, как известно, пацифистом. Актер вошел в раж, пританцовывал. Все-таки не зря он провел годы на сцене; он вкладывал в свои слова столько страсти, что толпа пришла в воинственное бешенство буквально за несколько минут.

– А вы знаете, что наши братья, беженцы из Сербии, плывут сегодня к берегам Голландии? – выл актер. – Знаете, что на борту дети и женщины? Что они голодают? Рыцарь, спаси нас!

Дон Кихот Ламанчский, он же Боян Цветкович, и сам был сербом, и призыв спасать сербских беженцев не мог не найти в нем поддержки – однако поэт не был готов к такому напору.

– Какие сербы? – удивленно спросил Дон Кихот. – Почему морем плывут?

И в самом деле, как из Сербии доплыть до Голландии? Это и мне показалось странным.

– Они плывут из Африки! – поправил себя Санчо Панса. – Я перепутал, рыцарь! Это чернокожие невольники!

– Друг мой Санчо, – поэт Цветкович все еще пытался вернуть сценарий в сказочное, театральное русло, – друг мой Санчо, корабль с беглецами заколдован злым волшебником Пикофрибасом! Ха-ха! Я разрушу чары и приведу корабль в гавань!

– Надеемся на тебя, о рыцарь! – выл камуфляжный Санчо Панса. – Нам нужна великая битва, чтобы наказать угнетателей бедных людей!

– Так соберем средства для помощи тем, кто находится во власти злых чар, – Цветкович захихикал, – пусть каждый внесет посильную лепту…

– Нам нужен корабль, рыцарь, – заявил Санчо, – чтобы выйти навстречу беглецам! Нам нужен прочный корабль, чтобы спасти сирот и вдов! И вот я вижу большой корабль, – лысый актер указал на «Азарт».

– Даешь корабль! – закричали из толпы – то был голос Януса.

– А на этом корабле есть портвейн! – закричал Яков и взмахнул красными рукавами. – Много бочек портвейна.

– Идем и заберем у них корабль! – крикнул лысый актер.

– Заберем! – крикнул Яков.

– Заберем, – отозвался Янус из толпы, и те побирушки, которых он уже успел обработать, заорали истошно: – Даешь корабль! Даешь портвейн!

– На корабле хлеб! – крикнул Янус. Слово «хлеб» всегда действует на толпу.

– Они хлеб африканцам раздадут!

Какой хлеб? Каким еще африканцам? Бредовость фразы усугубилась тем, что толпа голодранцев на причале взорвалась криками:

– Африканцам??? – Не позволим! – Права не имеют! – А мы? Мы как же? – Предатели! – Африканцев в Европу напустили, сволочи! – Хлеб наш отняли!

– Они уже раздают! Наш хлеб! – завопил Янус. – Наш хлеб – отдали – африканцам!

– Африкааанцаааам??? Нееет!!!

Возбудить ненависть толпы просто; теперь-то я ученый – а вот тогда этого приема не знал. Толпа нищих – безотказное орудие убийства; надо только сказать им, что есть другие нищие, которые тоже претендуют на сострадание. Страдание – это своего рода последняя привилегия в обществе; право на страдание – этой индульгенцией нищие делиться не хотят. Для раба подаяние и милость богача – это заслуженная мзда за страдание. Раб страдает, и общество признало за ним это право, узаконило его состояние. Но что, если и эту последнюю привилегию отберет еще более нищий?..

Бедняки неохотно идут на штурм господского замка, нарушать законы инстинктивно боятся. Но убивать еще более нищих – на это идут легко. Бедные слободские мужички организуют погром нищих евреев; армия голодных русских идет в атаку на армию голодных финнов; гладиаторы убивают гладиаторов – в сущности, это еще римский обычай. Нищие – те же гладиаторы.

Важное свойство бедняков – ревность к другим беднякам. Нет больших ненавистников у сирийских беженцев, приехавших в Германию, нежели еврейские эмигранты из Советского Союза.

Не пускать беженцев из Африки – убеждение еврейской диаспоры в Европе. Почему евреи должны отказать беженцам из Африки спрятаться в тех же странах, где они сами нашли приют, это непонятно. Однако отпихивают от ковчега руками и ногами: прочь, отребье! Прочь, нищеброды! Это нас, голодранцев элитных, сюда по праву пустили – а вы уже лишние!

– Даешь корабль! – крикнул Янус пронзительно.

– А кто трусит – пусть идет вон! – выл лысый актер. – Проваливай, трус! Кто трусит, тот не мужик!

– Кто тут трус? – залихватски гаркнул плюгавый Яков. – Может, ты, рыцарь?

– Я не трус, – робко сказал Цветкович-Ламанчский.

– Тогда на корабль, рыцарь! Веди нас!

– Вперед, – сказал Дон Кихот, – вперед, граждане.

Миром правят даже не деньги. И даже не идея неравенства. Это тоже правит, но не это главное.

Чем дольше живу, тем виднее: миром правит трусость.

Боятся все. Боятся все время.

Некоторые называют свой страх лояльностью, осторожностью, взвешенным поведением. Но это обычный страх.

Боятся отбиться от стада, нарушить конвенцию кружка, сказать поперек групповой морали. А что это за групповая мораль – государства, церкви, колледжа, борделя, опг, редакции, кухни и т. п. – значения не имеет. Самая сильная скрепа – аморальная мораль толпы; ее боятся нарушить все.

И пока миром правит трусость, с миром можно делать что угодно.

– Бей! – гаркнул Яков.

Толпа, сначала нехотя, едва перебирая ножками, тряся головками, пришла в движение.

– Приготовься, – сказал Хорхе. – Сейчас.

Стояли на палубе и ждали толпу; стоглавая вошь, перебирая ножками, ползла к кораблю. Вошь была потная и терпко пахла. Запах толпы повис в мутном мареве порта.

– Когда будут на сходнях, бросай гарпун, – сказал мне Хорхе.

Хорхе поднял свой гарпун. Он действительно был готов убивать. Поднял гарпун и я.

Краем глаза я видел немцев. Штефан не шевелился, не произнес ни одного слова; огромные руки со вздувшимися жилами лежали на фальшборте. Глаз его я не видел, немецкий рыбак прикрыл веки.

– Мы не можем драться! – Крикнула Присцилла. – Здесь дети!

Почему она про детей вспомнила – не ведаю. Своих детей у нее не было.

– Уведите детей, – сказал я жене и Саше. Саша не отходила от оксфордского профессора и на своих дочерей даже не смотрела.

– Не можем драться, – рассудительно утвердил оксфордский профессор Адриан, – нас растопчут. Погибнут все – не только дети. Предлагаю покинуть судно. Пусть забирают. Жизнь дороже.

Я хотел рассказать о заговоре, о том, что они все заодно, что их цель – «Азарт». Все это – спектакль! Но времени на рассказ не было.

Толпа катилась к сходням.

Мы все ждали слова Августа.

– Поднять паруса, – сказал Август.

Я подумал, что капитан спятил.

– Выходим в море. У причала оставаться нельзя. Идет смерч.

Мы увидели два черных столба на горизонте.

И ветер пришел в гавань.

Глава девятнадцатая
Буря

Сперва никто ничего не понял. Какой смерч? Нет никакого смерча – тихая жаркая погода.

Только увидели: что-то не так стало на пристани. Изменился воздух – закрутился ветер, сухие листья вдруг завертелись в жарком воздухе.

Смятая газета вылетела из урны, поплыла над головами людей.

Все следили за полетом газеты.

А потом подпрыгнула скамья. Скамья была тяжелая, из гнутого чугуна; казалось, что ее нипочем не сдвинуть с места – я полагал, что она привинчена к причалу подле «Азарта». На скамье ночью спали бродяги, а днем на ней любил отдохнуть музыкант Йохан, попивая пиво и покуривая самокрутки. Скамья была неотъемлемой частью неподвижного пейзажа – и вот эта скамья подскочила и перевернулась в воздухе.

Было тихо; воздух был бледно-молочный и тягостно жаркий. Ветра не хватало, хотелось прохлады. Пришел ветер, но облегчения не принес, был странным, шел словно понизу, не обдувая предметы, крутясь около ног. Этот чудной крутящийся ветер вдруг взыграл, поднял скамью, перевернул ее в воздухе, раскачал и бросил об причал. Скамья тяжко грохнулась и раскололась пополам.

И все испугались.

Толпа качнулась назад.

Теперь смерч увидели все.

Смерч – это спираль ветра. Смерч раскручивается, как детский волчок, только смерч, в отличие от детской игрушки, по мере вращения увеличивается в размерах, смерч растет вширь и ввысь. Те черные столбы, что мы все увидели вдали, – это были смерчи; от горизонта до нас они дошли за одно мгновение. Спирали вихря стояли вертикально над гладью воды, казалось, они не шевелятся; их движение по направлению к гавани было необъяснимо – словно рука урагана передвигала фигурки смерчей по гладкой водной поверхности. Когда смерчи приблизились, вода под ними уже не казалась гладью – море бурлило и пенилось, точно в него опустили гигантский кипятильник. Спирали смерча издалека казались черными, хотя наполнены были прозрачным ветром, крутящимся воздухом. Черными воздушные потоки казались от того, что внутри них, внутри столбов ветра вертелись предметы – лодки, камни, деревья: все то, что захватывал ветер в свои объятия, начинало вертеться внутри этих спиралей. Это напоминало детский калейдоскоп – маленькую трубочку, которую вращаешь у глаза, а внутри цилиндра перемещаются стеклышки, меняя узоры. Но то был чудовищный, непомерный калейдоскоп. Спирали шли вперед по-над морем и, подходя к берегу, разрастались, словно распахивали свои объятия все шире и шире. Орбита вращения вихря расширялась, забирая все вокруг себя: машины, людей, деревья, дома.

И вдруг стало темно.

Все стало единой крутящейся воронкой.

Это произошло в мгновение ока.

Вот еще минуту назад мы стояли на палубе, ожидая вторжения, а толпа катилась к сходням. Вот уже первые буяны взошли на сходни, а Цветкович и лысый актер даже ступили на палубу «Азарта». И тут же все завертелось, закружилось, и свет в природе померк.

Человека с мятым лицом – он был одним из первых на сходнях и уже готов был спрыгнуть на нашу палубу – ветер подхватил, перевернул и отшвырнул далеко за «Азарт» прямо в море. Рот несчастного открывался в беззвучном крике – порывы ветра относили крик в сторону. Не знаю, что с ним сталось, мы уже не глядели в его сторону.

Людей смело со сходней и расшвыряло по причалу. Сходни оторвало ветром от борта корабля, Йохан попытался сходни удержать, едва сам не вылетел за борт. Фонарь – на пристани было несколько фонарей – вырвало из асфальта, и он заплясал в небе. Тяжелый трактор, стоявший у склада с какао-бобами, смерч принес в нашу сторону и бросил на толпу. Было уже темно, мы не видели, кого раздавило. Но рев толпы даже сквозь свист ветра услышали все – разом вскричала тысяча глоток.

Столкновение толпы с ураганом было тем страшнее, что толпа была такой же стихией, как и ураган, – и выбраться из водоворота толпы люди не могли, как не могли выбраться из карусели смерча. Теперь уже никто из них не мог убежать – индивидуальной судьбы не стало. Толпу швыряло по причалу из стороны в сторону, люди сталкивались лбами, ломали друг другу руки, рвали на соседях одежду. В сгустившемся мраке уже нельзя было различить границ причала, море и суша смешались. И тут поднялась волна.

Я успел увидеть, как море набухло, словно закипающее молоко, но еще прежде, чем до меня дошло, что поднимается волна, еще прежде, чем волна поднялась, раздалась негромкая команда Августа:

– Поднять паруса.

«Азарт» взлетел на пришедшей волне, но его не швырнуло о причал, как соседние суденышки, а развернуло прочь от берега, в открытое море – и корабль откатился вместе с волной.

– Поднять грот-марсель!

– Есть, капитан!

И мы нырнули вниз с волны, взлетели вверх на новую волну – и отошли еще на десяток метров от опасного причала.

Море вспенилось так же внезапно, как внезапно взыграл ветер. Поднялась огромная волна, подхватила рыбацкие лодки у причала, вынесла суденышки прямо в порт – грохнула о стены складов, разбила в щепу.

Рыбацкий баркас, пришвартованный рядом с «Азартом», раскололся пополам. Были на борту матросы или нет – не знаю; баркас, кажется, был под бельгийским флагом – в амстердамском порту много иностранных рыбаков. Я видел – в темноте, но все же увидел, – как огромный французский траулер (он стоял в ста метрах от нас, помню даже его название – «Версаль») завалился на бок. Будь траулер в открытом море – он бы справился. Но возле причала у судна не было шансов для маневра – волны накатывали одна за другой, и судно билось о бетонные столбы; сквозь рев ветра мы слышали глухие удары. И деться с «Версаля» было некуда. Я видел людей, цеплявшихся за снасти; волны накрывали траулер, сносили все с палубы, матросы хватались за ванты, за любой конец такелажа, но удержаться было нельзя.

– Вперед, вперед, – хрипел Август. Он стоял у руля, поворачивая румпель так, чтобы вывернуть наш корабль парусом под ветер, а немецкие рыбаки и Хорхе управлялись со снастями. – Вот так держи руль, – сказал Август тому, кто был ближе, Йохану, передал румпель и пошел по палубе к мачтам.

Корабль швыряло с волны на волну, стоять и то было невозможно, но Август шел морской походкой, враскачку, – так, словно всю жизнь провел на палубе в шторм.

– Ставим все паруса, – сказал Август.

– Есть, капитан! – сказали рыбаки.

– Кого обмануть думаешь? – с издевкой сказал профессор Оксфорда. – На драных парусах пойдешь? Ты нас всех утопишь.

Англичанин (надо отдать должное его флегматичному характеру) оставался внешне спокоен. Он стоял, как прежде, на квартердеке, придерживая Сашу за талию, и флегматично глядел на усилия команды. Волна окатила его так же, как и прочих, но не сдвинула с места. Английский (или специфически оксфордский) характер научил этого человека никогда не суетиться – ни обдумывая свои злодейства, ни спасаясь от беды, профессор Андриан Грегори не выказывал волнения. Губки бантиком, полусонные глазки прикрыты.

– Думаешь, справишься? Шансов у тебя мало, капитан.

К этому времени мы уже были в открытом море, в километре от берега – за линией тяжелых волн. Море бурлило, и «Азарт» то проваливался в кипящую воду, то взмывал на волне – но мы были уже далеко от гавани.

Август не ответил профессору Адриану, он даже не глядел в его сторону.

– Полный бакштаг левого галса, – сказал капитан.

Костлявое лицо Августа ничего не выражало, серые глаза следили за волной, и так мне показалось, сам он словно слился в этот момент с морем. Бывает у людей призвание – вот и Август, судя по всему, был рожден капитаном.

– Флотоводец, – презрительно сказал британец. – Тебя ветер назад развернет.

– Мы утонем? – спросил Микеле. – О мои бамбини! Ваш бедный папочка утонет! О нет, только не это! Спасите меня ради моих бамбини! Верните меня на берег!

– Спасательные жилеты раздай, капитан, – сказал Хорхе. Испанец был хорошим моряком – цепкий, быстрый.

Верно, спасательные жилеты! Как же мы про них забыли.

– Жилетов нет, – сказал Август.

Капитан посмотрел поверх наших голов в ревущий черный простор, сказал:

– Хотел купить. И деньги были. Заглянул в коробку – пусто. Не судьба. Обойдемся.

– Как – пусто? – ахнула команда.

Можно воровать все подряд: рулевое колесо, корабельные канаты, обшивку с бортов, – но есть же святые, неприкосновенные вещи. Деньги для этих людей являлись священным символом. Символом чего? – на такой вопрос никто бы не ответил. Не символом труда – это уж точно.

Ветер не выл и не свистел, эти эпитеты уже не годились; ветер грохотал вместе с морем – но сквозь грохот донесся вопль команды:

– Деньги пропали?!

Взоры обратились к лысому актеру. Есть предвзятое мнение на нашей планете, будто русские эмигранты на руку нечисты – но скажите, а кто не ворует? Однако посмотрели именно на актера.

Он, он! У лысого актера на лице было написано, что взял он!

– Что смотрите? – воскликнул актер, и надрывная нота появилась в его голосе. Безнадежная искренность – с такой интонацией говорят герои русских пьес, когда их клеймит бездушный свет. Что можно объяснить светской черни, если хулители заранее составили мнение?..

– А… все едино! – взвыл актер. – Мучителей толпа! Крутите руки! Все гонят, все клянут… Европейцы… Да, брал. Но брал немного! Нечего возводить напраслину! Как самим брать, так пожалуйста! А русскому человеку на опохмел пять копеек взять зазорно. Всегда вы русских людей обвиняете! Русофобы вы, вот вы кто!

Переход от роли Иоанна Грозного к роли Чацкого дался актеру просто – он и двигаться стал иначе, и лицо преобразилось. Прежде актер пучил глаза и раздувал ноздри, как то делают цари и патриоты, а сейчас откинул голову назад и скорбно прищурился. Ветер помог – вздыбил воротник рубахи; актер застыл в этой скорбной позе, подставив лицо урагану.

Никто его, впрочем, не обвинял. Крали все, не он один. Разве что денег никто не присваивал.

Актер обиделся не на шутку.

– Вечно у вас, у европейцев, русский мужик виноват! Пять гульденов в день на пиво – что, разорил? Пять гульденов пожалели! Крохоборы! – Надрывная нота достигла крещендо. – Пятак в день! Что, на пятачок не наработал? Кружку пива не заслужил? – И он тянул к команде свои честные большие руки.

– А остальное где? – спросил Хорхе, быстро посчитав в уме. – Каждый день по пять гульденов… а там больше двух тысяч было.

– Остальное она взяла, – актер указал на левую активистку Присциллу. – Все подчистую выгребла – сам видел. Ну, думаю, пропал я: засудят русского мужика. Всех собак повесят на бедного Ивана… Кто ж француженку-то осудит…

Француженка, нисколько не смутившись, скрестила руки на груди.

– От меня, видимо, ждут объяснений? – сказала она. – Так вот, сообщаю: объяснений не будет.