Читать книгу "Азарт"

Глава одиннадцатая
Детский рай

Вот когда пригодилась тельняшка дяди Вити. Появиться в тельняшке на палубе я не рискнул – это выглядело бы исключительно глупо. Ни морского круиза, ни полноценного корабля, ни настоящих матросов здесь в помине не было, да и вообще – какой из меня моряк? Тельняшка так и осталась бы лежать на дне чемодана, но жена вспомнила про нее, сказала, что из дядивитиной тельняшки выйдет отличный флаг.

Мне было неловко перед дядей Витей; бравый морской волк не подозревал, что его героическая тельняшка пойдет на флаг для пестрой компании оборванцев в амстердамском порту. Дядя Витя тонул в этой тельняшке, он боролся с фашизмом, облаченный в эту тельняшку, и в этой тельняшке он хаживал в атаки. И вот результат – тельняшку распороли по шву, отрезали рукава.

Однако из чего-то флаг надо было сделать.

– Полоски похожи на морские волны, – сказала жена, – пусть это и будет море, а небо мы сделаем из… – Она задумалась. – Из чего бы сделать голубое небо?

– Есть у меня старый спальный мешок, – сказал Йохан. – Я в сквоте подобрал. Только мешок не синий, а желтый.

– Пусть будет желтое небо, – оживился Август, – как перед рассветом. Из чего бы нам сотворить дельфина?

– Какого цвета дельфин? – поинтересовалась Присцилла.

Выяснилось, что дельфинов никто вживую не видел, впечатления исключительно по фотографиям.

– Серый, кажется, – сказал лысый актер. – Вот как та урна.

И указал на урну, стоящую на причале подле нашего «Азарта» – возле нее бомжи устроили себе лежбище. Сравнить дельфина с урной – о, бесчувственный, вульгарный человек! А еще актер. Мы не отреагировали на эту реплику.

– Думаю, дельфин синий, – сказал сентиментальный Микеле, – или фиолетовый.

– У меня как раз бюстгальтер фиолетовый имеется, – сказала Присцилла, – И мне он абсолютно не нужен, давно этими смешными предметами не пользуюсь. – Француженка шевельнула свободным бюстом. – Лиловый, фиолетовый, вот как… – Присцилла поискала глазами объект для сравнения. – Да вот как волосы у Йохана. И форма примерно такая же…

Музыкант обиделся. Когда голову мужчины сравнивают с лифчиком, это может задеть самолюбие. Обиженный Йохан уселся прямо на палубу, выстроил перед собой ряд консервных банок и принялся меланхолично наигрывать блюз – постукивал по банкам вилкой.

– Замечательно! Давайте ваш бюстгальтер! – воскликнула моя жена. – Дельфины действительно лиловые, у дельфинов круглая спинка! Прямо как ваша грудь! – Жена была искренним и наивным человеком. – А из другой чашечки лифчика мы вырежем хвост!

Так мы получили материалы для флага. Тельняшка советского моряка, спальный мешок амстердамского сквоттера и бюстгальтер французской социалистки – и пожалуйста: готов символ свободного общества.

Но устроилось все еще проще.

– Возьмите моего дельфина. – Полина, дочка Саши, протянула взрослым старенькую игрушку – плюшевого синего дельфина с пуговицами вместо глаз. Дельфин был с проплешинами в плюше, тощий, истертый детскими ручками, измятый долгими ночами, когда он служил подушкой. Морда у дельфина была отчаянная, готовая ко всему, – и решено было пришить его к старой тельняшке.

Жена отправилась в каюту шить флаг, вместе с ней пошли дети – Полина с Алиной и наш сын.

– Я дельфина уговорю, – серьезно сказала Полина, – скажу, чтобы он не боялся. Скажу, что он будет жить на флаге корабля.

– Мы будем держать дельфина за ручки, – сказала Алина.

– И гладить по спинке! – И они ушли шить флаг.

Я хотел к ним присоединиться, но меня остановил Йохан. Он сидел на корточках подле своих музыкальных инструментов – разнокалиберных консервных банок – и вилкой постукивал по жестяным краям. Когда я проходил мимо, он меня остановил, посмотрел мне в глаза, сказал:

– Детские игрушки забрали, стыдно.

– Каждый помогает строить, и дети тоже помогают.

– Лучше бы ты нам флаг нарисовал. Вот Цветкович готовит концерт, я музыку сочиняю, а ты почему не работаешь? Дети за тебя должны работать?

Музыкант с лиловыми волосами чувствовал, что я отношусь к его творчеству с недостаточным уважением.

– Работаю, мешки вчера носил, – сказал я. – Детям с такой работой не справиться, а рисовать ребенок может. Теперь ведь как рисуют – шмякнул краской и гуляй. Тут и ребенок справится. Или по банкам стучать.

Сказал – и тут же пожалел о сказанном.

Авангардистов часто упрекают, что они рисуют как дети – неряшливо и неумело. Наверняка и Йохану кто-нибудь говорил, что он дубасит по консервным банкам, как малолетний дурачок.

– Я имею в виду, – уточнил я, – что взрослые могут рисовать с детской непосредственностью, а дети носить мешки по-взрослому не могут.

Яснее не стало. Тогда я развил мысль:

– Детская непосредственность не всегда уместна.

Йохан задумался. Постучал вилкой по банкам. Он прислушивался к банкам, склонив голову, прикрыв глаза, как пианист прислушивается к звукам рояля. Консервные банки гудели после удара вилкой, и звук сохранялся в воздухе некоторое время. Йохан опять постучал по банке, опять послушал эхо.

– Думаешь, дети так смогли бы играть на банках?

Поскольку наш сын увлекался чтением, а не собирал металлолом, я ничего не знал об игре на консервных банках. Про детские музыкальные школы слышал – но это ведь совсем другое.

– Нет, дети так не могут, – сказал я искренне. – Дети ведь учиться хотят, чтобы играть как взрослые. А ты хочешь играть как дети. Все наоборот.

– Мне одна мысль покоя не дает. Давно ее думаю, – сказал Йохан. Он еще немного постучал по банкам, собирая свою мысль по закоулкам лиловой головы. Потом сказал: – Вот говорят про ювенильные ценности. Да?

– Ну да, говорят такое.

– Это чтобы быть как дети, да?

В те годы искусствоведы часто говорили: дескать, будем как дети, освободимся от диктата культуры, от общественных клише. Я был знаком с одним куратором современного искусства, седовласым старцем, который сто статей написал про ювенильные ценности; чудной человек.

– Вот я и думаю, – сказал лиловый Йохан, – если взрослые станут как дети, то самим детям тогда куда деться?

– Прости, не понял тебя.

– Ну представь: дети занимают в нашей жизни какое-то место. Скажем – четверть населения планеты. У них игрушки, кубики, дельфины всякие плюшевые.

– Ну и что?

– У них своя еда – все такое протертое, полезное, с витаминами.

– Им нужно.

– У них все свое: магазины игрушечные, поликлиники детские, детские сады. Много всякого детского.

– Ну да.

– Но если взрослые станут как дети, то, значит, взрослые займут место детей и вытеснят самих детей с этой планеты. И куда детям деться?

– Но ведь взрослые только притворяются детьми, когда рисуют кое-как. И когда играют на консервных банках, – не удержался я, – взрослые только притворяются детьми, они же на самом деле не дети. Ты ведь большой, у тебя борода растет, и зубы уже выпали… Зарплату взрослые по-взрослому получают, и все остальное у них тоже по-взрослому.

– А я никакой зарплаты не получаю, – сказал Йохан честно. – И у детей тоже зубы выпадают.

– Ты водку пьешь, табак куришь, если бы ребенок так делал, он бы умер. И твое искусство – оно только притворяется детским, ты ведь от хитрости так делаешь, а не от того, что не знаешь, что можно на органе играть. Ты просто на органе не умеешь. И главное: тебе публика нужна – а дети просто так играют, для своего удовольствия.

– Значит, это самое «ювенильное искусство» – оно не по-настоящему?

– Конечно нет, – сказал я уверенно. – Просто мода такая на ребячество.

– А почему такая мода, а не другая?

– Потому что государству надо, чтобы люди меньше думали. Пусть лучше по банкам колотят, – не удержался я от колкости, – лишь бы с властью не спорили.

– А надо спорить?

– Искусство, – сказал я (и, кстати, с тех пор не изменил мнения), – призвано формулировать правила общежития. Поэтому государству выгодно сделать искусство декоративным, чтобы оно не мешало править.

– Так меня никто не заставлял по банкам стучать, – сказал Йохан, подумав. – Я сам догадался.

– Чем сильнее государство, тем декоративнее искусство. – О, как я гордился своими формулировками! Тем более что Август слышал – а я хотел, чтобы он оценил мои взгляды.

– Значит, искусство, по-твоему, должно людей чему-то учить?

– По-моему, должно.

– А мое искусство учит людей свободе – будьте как дети!

– Так ведь дети и без твоих советов рождаются, – сказал я.

К нам прислушивались матросы. Надо сказать, серьезные разговоры среди нас возникали постоянно – и в этом была заслуга Августа: он собрал таких разных людей, что они не могли не спорить.

– А мое искусство все равно учит свободе! – с досадой сказал Йохан. – Вот если бы все взрослые брали пример с детей! Вот тогда государство получится красивым! Детей же никто судить не может – до четырнадцати лет срок тебе не дадут. И мобилизации никакой у детей. Ни полиции тебе, ни армии. Главное, войны нет, если всем распоряжаются дети. Судов нет, тюрем нет, школу можно прогулять…

– Алкоголь тоже не продадут, и с табаком проблема, – я его вернул на землю.

– Это да… – поморщился Йохан, – есть свои минусы.

– Медицины тоже не будет, дети же сами не учатся, если их не заставить…

– На кой черт медицина, – сказал Йохан, – если войны вокруг. От холеры вылечат, а потом застрелят.

– Не всех застрелят. Кого-то вылечат от холеры и потом не застрелят. Население в мире растет.

– Тоже верно… А все-таки я бы детям поручил законы писать. Лучше выйдет, чем у взрослых.

– Ты уверен?

– Добрее законы будут.

Мысль эта меня заинтересовала.

– Послушай, Йохан, африканцы – они же для европейцев вроде как дети, разве не так? – Я сам удивился своему рассуждению, даже подумал, а не расист ли я, впрочем, мое интернациональное воспитание как будто бы исключало такую возможность. – Ведь всякие колонизированные африканские народы – они как бы заторможены в детстве… И остались для европейцев детьми. Или бедняки в Латинской Америке… Или в Азии…

– Это ты к чему? – Йохан отвлекся от своих банок, заинтересовался. – Думаешь, законодательство – оно как правила для взрослых и для детей – везде разное?

– Вопрос такой: как бы ты отнесся к тому, что африканцы издают для голландцев законы?

– Не понимаю я тебя.

Я был склонен к высокопарной болтовне, которую молодые люди принимают за философию.

– Возьмем большие империи, – сказал я самоуверенно. – Внутри империй есть метрополия и есть колонии, верно? Римляне или, скажем, англичане относились к другим народам как к детям, правильно? Малые народы в империях – как дети в школе.

– Смотрел я фильм про Оливера Твиста, – неприязненно сказал Йохан. – Ненавижу школу.

– Метрополии давали детям-колониям законы. Но ученик уходит из школы, когда подрастет. Вот как Голландия, когда ушла из Испанской империи.

– Верно, – согласился Йохан.

– Так вот, если дети вырастут – они свои законы придумают и сами станут других учить. Что, если африканцы для европейцев станут законы сочинять?

– Положим, – сказал Йохан, – один черный парень научил меня на тамтаме играть.

– А если черный парень научит тебя играть на пианино? А если он твое законодательство перепишет, что скажешь?

– Знаете, молодые люди, – заметил оксфордский профессор, следивший за нашей беседой, – я лично нахожу закономерным присутствие игрушки на флаге. И разговоры об африканцах симптоматичны. Между прочим, в этом суть любой утопии: дети учат родителей. Урок, данный обществу детьми, иногда называют революцией, – профессор распустил рот в улыбку, – бунт детей против взрослых порядков. Мир опять вошел в фазу ювенильного бунта.

Присцилла презрительно хмыкнула.

– Капиталисты – взрослые? А революционеры – дети? Я похожа на ребенка?

– Сущее дитя!

Сегодня я бы нашел, что ответить англичанину, я бы ему сказал, что картина Брейгеля «Игры детей» доказывает, что дети в своих забавах воспроизводят взрослый мир, предвосхищают взрослое бытие, только действуют неприкрыто и с большей жестокостью. Посмотрите, сказал бы я ему, чехарда, салочки, пятнашки, прятки – это ведь просто архетипы больших взрослых дел: так вот взрослые скачут через головы слабых, делая карьеру, так они гоняются за теми, кого считают добычей. Но скажи я это, англичанин парировал бы сразу: именно потому, что детям незнакомо чувство меры, они из достижений цивилизации ухитряются вычленить самое убогое и неосмысленное – и профанируют сложную систему. Что я смог бы возразить на этот аргумент? Только то, что жизнь человека коротка, смерть неизбежна, а перед смертью взрослые впадают в то же беспомощно-искреннее состояние, что и младенцы. Вечерняя зарница детства показывает, что катарсис короткого бытия вовсе не во взрослом состоянии человека. Так называемое взрослое бытие – довольно краткий эпизод биографии: это лишь период стяжательства и эгоизма. Когда взрослый человек заново становится ребенком, он видит тщету государства и производства – и заново понимает важность любви.

В тот день я ничего не сказал. Я просто этого не понимал. За меня сказала Присцилла:

– Войны и мерзость классовых привилегий. Вот и все достижения цивилизации. Знаете, что французские дети устроили в шестьдесят восьмом? Вылечили Францию! Дети рождаются, чтобы пристыдить отцов!

– О да. – Профессор зевнул. – Митингуют, стучат по консервным банкам, строят баррикады, пишут «Капитал». Цивилизации требуется послушание: гражданина – закону, ребенка – родителям, солдата – командирам.

– Вы повторяете сентенцию Лютера, – неожиданно сказал Август, молчавший до той поры, – Лютер утверждал, что крестьяне должны слушаться господ на основании заповеди «чти отца своего и мать свою».

– Разумно, – сказал оксфордский профессор.

– Курфюрсту Саксонскому тоже понравилось, – сказал Август. – Уместно было вспомнить о послушании во время Крестьянской войны.

Вот когда мы вспомнили, что Август был иезуитом. Говоря о Лютере, он не скрывал неприязни к протестантскому мыслителю. Стоял посреди кают-компании, скрестив руки на груди, и говорил о Лютере с тяжелым презрением – я и не подозревал, что наш капитан способен на такое (как бы это поточнее сказать?) концентрированное чувство. Август был легкий и летящий, как ленты его бескозырки, как амстердамский ветер. Он был неряшливый и разбросанный, точно велосипед, собранный из разных деталей. А вдруг в его речи появилась тяжелая поступь: легко можно было представить его в соборе, отлучающим Лютера от Церкви.

Адриан Грегори, профессор Оксфордского университета, снизошел до ответа Августу. Профессор никого не уважал, спором не интересовался, а репликами обменивался из спортивного интереса: британцы – спортсмены. Отбить мяч – это у них, у оксфордских, получается автоматически.

– Одновременно с Лютером работал в Германии художник Босх. Знаете ли, какую картину он написал во время Крестьянской войны? Название – «Корабль дураков». Изображена лодка под парусом, стоит лодка на лужайке и никуда не плывет; команда шумит и митингует. Один дурачок колотит по кастрюльке. Другой снял штаны и размахивает штанами. Вам хочется законов, придуманных детьми? Желаете видеть в отсталых племенах – обиженных детей?

– Люблю детей, – сказал Август. – Корабль дураков, говорите? Согласен на корабль дураков и детей.

– Подождите, придут еще в Европу толпы африканцев! Они вам порядок дадут! – зловеще сказал Яков. – Детей нашли! Как же. – Старый еврей пожевал губами. – Учить таких детей!

Яков и Янус, скорбные негоцианты, собирались в порт. Готовили бумаги, негромко переговаривались. Судя по сосредоточенным лицам, негоция намечалась серьезная.

– Вы, уважаемые ростовщики, на детей уж точно не похожи, – сказала им Присцилла, – вас-то самих в Европу пустили… а вы других отталкиваете…

Яков и Янус даже отвечать не стали. Собрали свои бумаги и ушли с корабля.

– Помнится, еще Эсхил утверждал устами Прометея прикованного, – о, он был начитан, этот оксфордский хлыщ! – что люди – это, в сущности, дети. И миссия богов детей вразумлять.

– Миссия Бога единого, – сказал Август серьезно, – дать людям свободу, сопоставимую со своей собственной свободой. Иначе Господь уподобится античному Зевсу, тирану из восточной деспотии.

– Яркая антиимперская речь! – восхитился профессор. – Можно и детскую конституцию написать. И плюшевого дельфина на флаг пришить, отчего же нет? Мешает одно.

– А именно? – спросил Август.

– Странно человеку по имени Август бороться с империей. Не замечаете парадокса? Империя и порядок живут внутри нас. Наш организм есть образец высокой организации. – И профессор раздельно проговорил: – Человек – это империя.

– Нет! – сказал Август твердо. – Человек – это республика. Он состоит из других людей, и все они равны.

Но тут вернулись дети и моя жена с флагом в руках: диалог (а многим стало интересно) прервался. Август немедленно укрепил флаг над фальшбортом – и теперь голубой плюшевый дельфин реял над нами.

– А ведь, пожалуй, поплывем… – прошептал Йохан, – жаль, что столько вещей пропало с корабля… знать бы заранее…

– Ты тоже брал? – спросил я его.

– Стыдно, конечно, – сказал Йохан, – отвинтил я кой-какие детальки. Для своих инструментов… Для искусства, короче… – Он помялся. – В общем, секстант я разобрал. Мне надо было одну банку усилить… Понимаешь, из-под фуа-гра банка, уникальная французская акустика… звук редкий.

– Секстант украл?

– Да не крал я секстант, а просто разобрал! Тьфу! – Музыкант махнул рукой, досадуя на человеческое недоверие. – Украл, украл! – Йохан распалялся, разогревал обиду. – Да ничего я не крал! Что я – Микеле, что ли? Это итальяшки вороватые все подряд тибрят! Что ни увидят – все тащат, мафиози! Ничего я не крал… Вот якорь, правда, взял… Но я не крал, не наживался на этом якоре, я просто пропил!

– Якорь пропил? С корабля? – Трудно вообразить, что человек может унести рулевое колесо с корабля, но что можно в одиночку утащить якорь – в это поверить и вовсе невозможно.

– Послушай, зачем кораблю якорь, если он никуда не плывет? Откуда я знал, что они флаг сделают… Я бы вернул якорь… Да где его теперь сыщешь!

А дети веселились.

Девочки скакали вокруг полосатого флага с дельфином посередине, и дельфин им подмигивал с флага. Они подхватили нашего сына под руки и все втроем кружились по палубе.

– Теперь у нас корабельная семья с дельфином во главе! – ликовала Полина. – Теперь мы поплывем в южные страны!

– У нас будет все общее!

– И в школу ходить не будем!

– И к врачу не пойдем!

– А ты, – это они говорили нашему сыну, – будешь нашим мужем!

– Твоим? Или твоим? – заинтересовался мальчик.

– А ты женись сразу на нас двоих. У тебя две жены будет.

– Но так же нельзя.

– Подумаешь! Если всегда делать только то, что можно, то будешь рабом.

– Это Август вас так учит? – спросила моя жена.

– Помилуйте, милая, но это же непременное условие всякого общежития на корабле и на острове! Все общее – и дети, и жены, и мужья. Это так прекрасно! – воскликнула Присцилла. – Вот вы, например, со мной мужем не хотите поделиться?

О господи, подумал я, этого еще не хватало.

Лиловый Йохан разрядил неловкость ситуации серией ударов по банкам. Трам-пам-пам! Он дубасил самозабвенно, дети скакали по палубе и кричали, плюшевый дельфин полоскался в сыром воздухе – гвалт стоял такой, что английский профессор зажал уши и прикрыл глаза.

– Для вас, Присцилла, это, наверное, рай? – спросил он мягко.

– Суперконкретная музыка Йохана отвечает вызову дня, – сказала Присцилла.

Музыкант напыжился и вздыбил лиловый кок волос. Грохот стоя адский.

– Помните бунт медных кастрюлек – домохозяйки Сантьяго лупили в медные тазы, протестуя против американского эмбарго? Тревожная политическая музыка. Браво, Йохан! Грядет мировой Пиночет! Стучи громче!

– Да, – воскликнул Йохан, – это я и хочу сказать! – Лиловый музыкант лупил по банкам страстно.

– Протестное творчество – это славно. Не следует, однако, протестовать против всего подряд, – заметил англичанин. – При чем здесь банки из-под лосося? С рыбной промышленностью в Голландии дело обстоит неплохо. Откажитесь от паштета из шпрот и банок из-под макрели. Детская болезнь левизны, как сказал бы ваш Ленин.

– Прекратите насмешки! Перформансы Йохана скоро будет знать весь мир. Стучи, Йохан! Стучи!

Вот уж кого не надо было просить дважды. Йохан барабанил по банкам как сумасшедший.

Дети веселились и прыгали. Колотить вилками по консервным банкам – что может быть лучше в прохладный сырой денек. Полина с Алиной присоединились к Йохану, дубасили в шесть рук по банкам, а лиловый музыкант еще немного подвывал.

– А мне можно к ним? – робко спросил наш сын, зачарованный свободой творчества.

– Нет, – отрезала жена, – тебе нельзя. Мы возвращаемся в каюту и будем читать.

– Читать? – поднял бровь англичанин.

А Присцилла поглядела на мою жену презрительно:

– И что же читаете?

– Мы Одиссею читаем вслух.

– Ну что ж… – Аранцуженка поджала губы.

– Трам-пам-пам! Трам-бам-пам-пам! – сказал Йохан.

– Громче! Громче, Йохан! Пусть до каждого дойдет твое высказывание!

– Трам-пам-бам-пам-бам-бам-бам! – сказал Йохан.

– Помолчите немного, – попросил Август, – я вам сейчас все объясню.