Читать книгу "Азарт"

Глава пятнадцатая
Новый порядок

– Наш милейший капитан напичкан клерикальными идеями; он закончил колледж иезуитов, кажется? Бедняга вообразил себя мессией. Фантазия, типичная для неразвитого, провинциального сознания, – заметил оксфордский профессор.

Я лежал плашмя на сыром железном полу возле самого днища корабля (где-то здесь пробоина? откуда вода?), а голоса приходили сверху – так, вероятно, воспринимает речь актеров музыкант в оркестровой яме. Там, наверху, пьеса шла полным ходом. Оксфордский профессор говорил вальяжно, наставительно и – это я легко вообразил – покачивал своим желтым ботинком.

– Социалист недорезанный, вот кто он такой! – возразил профессору лысый актер. – Мерзавцы вроде него разрушили Российскую империю.

– Не будем преувеличивать его значение, – сказал британец. – Обычный мелкий интриган.

– Россию-матушку продали! Государя императора расстреляли… – визгливый голос актера перешел в самый верхний регистр, – великих княжон убили, ироды!

– Если вы, друг мой, имеете в виду утопические социалистические идейки нашего корабельного иезуита – тут я с вами соглашусь. Демагог, это факт. Желает строить рай на земле чужими руками. Говорит о равенстве и братстве и принуждает других к бессмысленному труду.

– Не такому уж бессмысленному, – голос Якова, как скрежет железной двери. Когда я видел тщедушное тело негоцианта, то на его голос я не обращал внимания – нелепая внешность Якова отвлекала внимание от голоса. Но в кромешной тьме его медленный, цедящий слова голос – пугал. В голосе Якова я расслышал интонацию, которую прежде уловить не мог – таким оскорбительно медленным и хладнокровным голосом говорят жестокие люди. – Смысл в нашей работе имеется.

– Вот-вот, – поддакнул актер, – капитан уморить нас хочет. Вот в чем смысл! У меня хребет чуть не переломился от этих мешков с какао. А он все талдычит: носи, надрывайся! Военный коммунизм устроил. Рай на земле, как же!

– Рай тут ни при чем, – процедил Яков, – капитан не мессия и не социалист. За наш счет он сколачивает состояние.

– Что вы имеете в виду? – вежливо спросил британец.

– Дешевая рабочая сила производит ремонт; увеличивает капитализацию корабля в десять раз. Купил за гроши, продаст за сотни тысяч. Вы в доле? И ты, лысый, не в доле. И я тоже не в доле.

– Расчетливый иезуит, однако, – хохотнул британец.

– Сколько можно терпеть! – взвизгнул лысый актер. – Он доиграется!

– Говорю вам, с Августом я разберусь сам. В нашем бизнесе крыс не прощают. Тот, кто вырвал у меня кусок, сильно рискует. – Яков цедил слова, выбирая, какое именно произнести. Выбрал слово «рискует» – и, слушая его речь, я поверил, что риск велик.

– Убьете его? – спросил актер визгливо. Он, кажется, тоже поверил, что риск велик.

– Не задавай глупых вопросов. Твое дело простое – сыграть роль в завтрашней пьесе.

– Все-таки убьете? Ведь полиция кругом…

– Амстердамский порт – особое место. Здесь люди без следа пропадают. И не ищет никто.

– Мы ищем решение, – хладнокровно объяснил историк. – Объединение и союз могут существовать на взаимовыгодных условиях. Если одна из сторон решает нажиться на окружающих… Да еще под видом благотворительности… Мне жаль, но такие союзы подлежат уничтожению. Случаются войны.

– А лидеры таких союзов? – спросил актер. – Тоже подлежат уничтожению?

– Вопрос технический. Не в моей компетенции, – заметил англичанин.

– Одурачил он многих. Развел философию: лев возляжет рядом с ягненком, а кролик сядет рядом с удавом! – Я понял, что Яков цитирует пророка Исайю в вольной интерпретации. – Вещает, как раввин в синагоге. А сам откладывает барыши. Думает – не накажут.

– Справитесь? – задал вопрос актер.

– Не волнуйся.

– Сами такими вещами занимаетесь или брат ваш? – Актер говорил с Яковом как с командиром, искательно. Небось и в глаза заглядывал – впрочем, я не жалел, что не вижу их.

– Янус действительно специалист, – скрипнул Яков.

И все, ни слова больше они не сказали про Августа.

– Бумаги на корабль имеются? – Спокойный голос британца контрастировал с предметом разговора: словно речь шла не о задуманном преступлении, не о бандитах в порту, словно профессор обсуждал статью по истории Междуречья. – Капитализация корабля как минимум утроится, с этим я согласен. Инвестиция дешевого труда повышает стоимость. Но бумаги, подтверждающие собственность? Права семьи на имущество?

– Бумаги у меня. Я оформил товарищество; корабль находится в общей собственности коллектива.

– А его жена? Девочки? – Голос актера вибрировал.

– Прекратите паясничать, – заметил англичанин, – здесь никто не говорит об убийстве, тем более об убийстве детей. Речь идет о простой вещи. Существует пройдоха, который под прикрытием общего дела сколачивает капитал. Есть также наши интересы, которые мы не позволяем нарушать, вот и все.

– Есть законы бизнеса. На них стоит мир. Нарушать закон торговли и прибыли не позволено никому, – сказал Яков.

– Есть красные линии моих интересов, – добавил оксфордский профессор значительно, – пересекать которые я не разрешаю.

– Согласен! Согласен! – воскликнул актер. – Это очевидно. Мои интересы, кстати, тоже грубо нарушены. Попраны интересы.

– Есть такая вещь, – уточнил оксфордский профессор, – имеющая название: контракт. В бизнесе отношения сторон регулируются контрактом. Даже на пиратском судне бывали контрактные соглашения. В мировой политике состояние равновесия подтверждено договорами между странами, распределением зон влияния. Сейчас мы наблюдаем нарушение равновесия.

– Я поддерживаю! То же самое говорю! Зарвался парень!

– Оставьте крысу мне, – проскрипел Яков. – Поговорим о команде.

– Вы имеете в виду реакцию так называемого экипажа? – уточнил оксфордский профессор.

– Так все довольны будут! – воскликнул лысый актер. – Присциллу-то я знаю отлично! И Микеле будет рад. Получит свою долю и – обратно в Казахстан, комбайнами торговать.

– Проблему я вижу только в немцах. – Спокойный голос англичанина меня пугал так же, как скрипучий голос Якова. – С итальянцем объединиться легко. С французом договориться можно. Тем более – с француженкой…

Раздался сценический хохот актера.

– Немцы, – продолжал профессор истории из Оксфорда, – так уж исторически сложилось, это народ, трудно поддающийся влиянием извне, непокорный соображениям здравого смысла. У немцев всегда собственные идеи. Чаще всего – идеи, неудобные для окружающих.

– А русский художник вас не тревожит? – скрипнул Яков. – Что касается немцев, у меня есть одно соображение.

– Нисколько не волнует. И с какой стати считать, что этот субъект представляет Россию? Вот перед нами сидит убедительный представитель русской империи, – судя по всему, британец указал на лысого актера, – и нормальное имперское сознание меня устраивает. У партнера имеются естественные аппетиты, инстинкты здорового хищника. – и у меня они тоже присутствуют. Мы легко находим общий язык на почве взаимной выгоды. А художник – лишен всякой логики. Художник будет плыть по течению.

– Вы имеете в виду… – и тут захохотал уже Яков. – Пустим его плыть по течению? – Наверху уже смеялись все. Страшный смысл этих слов дошел и до меня. Страх, во много раз превосходящий страх перед сломанными ребрами, охватил все существо. Вот так запросто договаривались они о моей судьбе. Неужели так просто решается – жить или не жить другому человеку? Эти люди расписали все с той же легкостью, с какой решали судьбы народов в Версальском договоре, в Ялте, в Мюнхене…

И знаете, что меня испугало более всего? То, что предложение «пустить по течению» исходило от оксфордского профессора. Я был воспитан на почитании английской рыцарственной культуры. Мой отец десятки раз читал мне вслух киплинговское стихотворение «Заповедь»: «Владей собой среди толпы смятенной… Будь честен, говоря с толпой…» Нет, я знал, конечно, что пираты Флинт и Морган были англичанами, что англичане – колонизаторы, но все-таки… оскфордский профессор!

Я лежал в темных недрах корабля и слушал, как английский джентльмен делит подлунный мир.

– А серб? – продолжал британец. – О сербском поэте Цветковиче вы подумали? От сербов всегда происходят все беды. Этот румяный толстяк такой бойкий. С его славой он может стать серьезной проблемой.

– Напротив, его популярность нам обеспечит хорошую прибыль, он даст концерт, сбор будет гигантский, гарантирую. И затем – ты же все помнишь? Не советую тебя меня обманывать.

– Положитесь на меня. – Там наверху, в темноте трюма, лысый актер клялся в верности своим руководителям.

Я лежал тихо, стараясь даже не дышать, чтобы заговорщики не догадались о моем присутствии. То, что англичанин или Яков убьют меня, не задумываясь, я понимал отчетливо. И ведь как верно сказано: никто не станет искать пропавшего человека в амстердамском порту. Провалился между судов, сорвался с причала, попал под груз – мало ли способов… Как быть? Кому рассказать? И как выбраться отсюда, чтобы они меня не услышали?

Теперь, когда страх от услышанного превосходил испуг, возникший при падении, я думал лишь о том, чтобы исчезнуть вместе с семьей с этого проклятого корабля. Но как отсюда бежать, как?

– Однако пора присоединиться к остальным, – заметил англичанин, – энтузиасты сколачивают трибуну. Пойду посмотрю на общий трудовой процесс. Люблю наблюдать за толпой.

– Я с вами схожу, – сказал Яков, – а ты, – это было с повелительной интонацией сказано актеру, – должен работать со всеми, ступай трудиться в рядах коммуны. Отправляйся, любезный, на причал, и сколачивай сцену.

– Идем отсюда, наше отсутствие слишком заметно, – и я услышал характерные звуки передвигаемых предметов (возможно, то были бухты канатов), на которых сидели собеседники.

Голоса наверху стихли. Заговорщики разошлись.

Глава шестнадцатая
Порох и портвейн

Оказалось, что я провалился в угольную яму.

В бравое время европейского братоубийства «Азарт» был военным кораблем: черные от копоти кочегары швыряли в топку уголь, машина пыхтела, пушки разворачивали дула к врагу, а сейчас ржавая развалина стояла пришвартованной к причалу, точно отставной вояка к загородной даче. Уголь в бункер не загружали, подозреваю, что о существовании бункера новый владелец корабля даже не знал. Однако бункер имелся – так и у генерала-пенсионера хранится наградной пистолет рядом с пилюлями от запора: полезет старый воин за пилюлями, найдет свой «вальтер», и воспоминания охватят седоусого головореза. Воин забудет про свой запор и будет тосковать о тех бурных денечках, когда обделаться от страха не составляло труда.

Угольная яма существовала, как же иначе? В каждом солидном доме должен быть подвал с припасами, а наш «Азарт» прежде был домом солидным.

Я лежал на куче ломких камней – в темноте не видел, что камни черные, но сообразил, что это уголь. А дальше можно было догадаться обо всем остальном: что еще должно быть, если имеется угольный бункер.

Но не догадался: был оглушен страхом. Пока заговорщики находились рядом, не смел шевельнуться; ни о чем не думал, кроме их слов, таких страшных. Когда голоса надо мной стихли, пополз по куче угля, наткнулся на стену. В стене – узкая дверь, я протиснулся. Помещений, усыпанных углем, на судне оказалось три, угольные бункера располагались один за другим вдоль борта, в самом глубоком уровне корабля, ниже только вода. Помещения соединялись узкими низкими дверями; петли ржавые, но если навалиться плечом, дверь поддавалась. Я прополз на четвереньках сквозь три отсека и, находя на ощупь очередную дверь в железной стене, радовался, что есть выход, но последнюю дверь отдраить не смог. Уголь, покрывавший пол, за полвека слежался в камень, не давая двери открыться.

Выхода не было.

Я был уверен, что если закричу, крик подхватит эхо, мой крик разнесется по всему кораблю – о, как загудел бы вопль в разрушенных помещениях «Азарта»!

В молодости я был (каюсь, до сих пор остаюсь) человеком, зависимым от культурных алгоритмов – в те годы был популярен фильм Феллини «И корабль плывет»; там изображен большой океанский лайнер, символ предвоенной Европы, этакий намек на «Титаник» и иллюстрация к работе Шпенглера одновременно. Так вот, в этом огромном лайнере пассажирами были оперные певцы, и они пели в угольном бункере корабля. Так уж устроен интеллигент, что, даже находясь в опасности, в самой унизительной ситуации он думает культурными штампами – вот и я вспомнил кадры Феллини и тех оперных певцов. Если бы я заорал, получилось бы не хуже, чем у них. Но кричать я боялся – неизвестно, кто придет на мой крик первым – капитан Август или оксфордский профессор.

Деться отсюда некуда, но и звать на помощь страшно.

Прошел час, в течение которого я ощупывал стены; успокаивал себя – в темноте надо продвигаться методично, осваивать сантиметр за сантиметром. Так обнаружил лестницу. То была не обычная лестница – просто железные скобы, нашитые на стену, по скобам матросы и кочегар спускались в черную дыру. Я наткнулся на одну из этих железяк, расшиб лоб. Больно; но обрадовался – сообразил, зачем скобы приделаны, полез вверх.

Лезть вверх – не то, что падать вниз, ответственно говорю: я пролетел до самого дна корабля за две секунды, а выбирался долго. Когда перебрался на следующий уровень, стало посветлее. Теперь я оказался, по моим представлениям, там, где живут матросы и где собирались заговорщики. Вероятно (так я думал), злодеи сидели в одном из кубриков. Лунный свет лился в недра корабля через многочисленные дыры в верхней палубе, свет отражался от стальных обшивок стен. Стало быть, я на той палубе, где расположены кубрики моряков, где-то здесь находится и наша каюта – так они называли ту сырую скважину, в которую нас поселили. Сообразить бы, куда теперь идти; перемещаясь по угольным дырам, я отполз далеко от наших мест. Теперь, преодолев три угольных отсека (сколько это составляет метров? тридцать?.. сорок?..), я находился уже под иными помещениями и не узнавал нашей палубы. Наверное, надо пройти вперед – корабль подобен замку или даже собору: никогда не знаешь, что встретишь за поворотом. Я пошел вперед.

В серой туманности я разглядел бочки и ящики, оставшиеся, вероятно, с военных времен: тара была маркирована характерными военными номерами – военную принадлежность изделия опознать легко по манере писать номер. Ящики были еще не трухлявыми, хотя многие доски растрескались и содержимое ящиков высыпалось на пол. Я вдруг понял, что стою не на палубе, но на месиве из разных продуктов, порошков и материалов, что высыпались из ящиков. А что там могло храниться? Какао-бобы? Вряд ли. Тогда в первый раз я подумал про порох. Если корабль был военным – а «Азарт» был военным кораблем, то на нем стояли пушки. А пушки стреляют снарядами. И куда все это могло деться? Вот оно – у меня под ногами.

То, что корабль начинен порохом, что мы спим на пороховом складе, меня привело в такой ужас, что страх перед заговорщиками отступил на второй план. Порох, наверное, отсырел, успокаивал я себя. А вдруг не отсырел? К тому же если в ящиках снаряды, то они и вовсе отсыреть не могут – мы знаем истории про мины, взрывавшиеся через сто лет после войны.

На ящиках и бочках я разглядел надпись «Принц Савойский», накрашенную через грубый трафарет. Так вот он как назывался, наш ржавый «Азарт» – прежде это был «Принц Савойский». Вот оно как! Евгений Савойский был австрийским полководцем начала восемнадцатого века, разбил турок под Белградом и еще что-то такое смертоносно-великое совершил. Стало быть, сражался сей грозный корабль под австрийским флагом. А если под австрийским флагом, то это означает, что в тридцатые годы прошлого века… – но я не пустил фантазию дальше.

Ящики с порохом и снарядами стояли ровными штабелями, я двигался вдоль них, трепетно ощупывая трещины и щели в досках. Я старался вернуться туда, откуда, по моим предположениям, я свалился. Двигался осторожно и потому медленно – боялся толкнуть снаряд, наступить на мину. Протягивал руки, ощупывал пространство впереди, осторожно выдвигал ногу, аккуратно трогал пол – и так всякий шаг. Однако сколь долго я ни шел – ничего похожего на кубрики матросов не появилось. Это был коридор корабля, доселе мне неведомый. Это была другая палуба! Неизвестная мне палуба.

Другая палуба, грузовая палуба – вот что это такое. Даже совершенный профан, даже штатский олух может в конце концов сообразить, что он находится на складе оружия, а что оружие хранят на особой палубе – это даже ослу понятно.

Грузовые отсеки шли под трюмами, стало быть, в корабле имелось четыре уровня, а не два, как я, сухопутный простак, сперва решил. Верхняя палуба, под ней палуба кубриков и жилых помещений, ниже грузовой отсек и, наконец, угольные ямы. Почему я этого не понимал? Так ученик, глядя на контурные карты, не понимает и не может рассказать учителю, что на самом деле происходило в Европе – как шла, например, Тридцатилетняя война. А ведь это так просто, когда объяснят.

Оказывается, прямо у нас под полом – крюйт-камера! Мы спим на бочке с порохом. Ну и открытие! Значит, заговорщики спускаются вниз из помещений кубриков – а знает ли Август о наличии еще одной палубы? Хорош хозяин, который не удосужился изучить свой дом. Злодеи встречаются именно в грузовом отсеке, они, полагаю, крюйт-камеру давно обнаружили – и, подумав так, я наткнулся на то место, где заговорщики сидели и разговаривали. То было подобие комнаты, закут между тремя штабелями боеприпасов – а я уже не сомневался, что в ящиках хранились боеприпасы.

Боже мой, сколько же здесь хранилось ящиков и мешков – а с виду наш «Азарт» представлялся бедным, полуразрушенным кораблем. В точности так жалко выглядит иная небогатая зерном страна, в недрах которой лежат железные руды. Ведь наш капитан-иезуит запросто мог торговать оружием, если бы захотел! Что стоило продать на амстердамском рынке снаряды? Здесь, где легко торгуют марихуаной и кокаином, он мог бы продать торпеды задорого. Заговорщики свили свое гнездо именно среди торпед – из одного ящика даже торчали их хвостовые оперения – зрелище малоприятное.

Самый крупный ящик служил заговорщикам столом, сидели злодеи вокруг него на небольших бочонках, причем груз в этих бочках имелся – подвинуть бочки в сторону я не смог. И, если то был порох, то порох в бочках был сухим, поскольку сами бочки были абсолютно целыми.

Вот ведь анекдот! Август ищет, как бы заработать на десяток досок, мы нанимаемся грузчиками, чтобы раздобыть на хлеб насущный, а если бы он продал снаряды, то получил бы во много раз больше искомой суммы.

Но заговорщики – они ведь отлично знают про оружие. И если они не посоветовали Августу оружие продать, значит, у них есть планы, как оружие использовать.

Я боялся встретить заговорщиков, особенно опасался Адриана, оксфордского историка. Вероятно, контраст между академической наружностью и хладнокровным злодейством так на меня подействовал. Адриан был как змея, чью реакцию предугадать невозможно. Но что значит страх перед змеей в сравнении с опасностью взрыва, в котором погибнут все!

Во всяком случае, взрывать корабль заговорщики явно не собирались – ясно сказали, что корабль продадут. Оружие, скорее всего, продадут тоже. Но что, если доведенный до отчаяния Август сам взорвет корабль? Разве знаешь, что иезуиту придет в голову? Надо рассказать ему – но рассказать надо осторожно. И какую новость рассказать первой? Про заговор или про порох на корабле? Рассказать всем или только Августу? Опасность взрыва сплотит всех, а заговор всех перессорит. И тут как раз рванет. Кому рассказать?

Я не знал, сколько человек участвует в заговоре, а рассказать одному из заговорщиков о заговоре – это, пожалуй, самое глупое, что можно сделать. Кто еще участвует?

Я перебрал в уме весь список команды.

Итальянец Микеле? Вполне может предать общество ради наживы. Вряд ли его посвящают во все подробности, но он авантюрист и ловкач, годится для темного дела. Музыкант Йохан? Поскольку я скептически отношусь к современному искусству вообще и к игре на консервных банках в частности, то и личность музыканта Йохана была мне подозрительна. Они ведь неуправляемые, эти любители перформансов, всякие сквоттеры и прочие новаторы. В Москве я знавал одного новатора, который зарубил в галерее барана. Зарубил барана топором на потеху зрителей – живого барана привел в галерею искусств, достал топор и зарубил животное. Вот скажите, такой художник будет состоять в заговоре или нет? Такой пойдет на преступление просто из желания развлечься, для него это очередной перформанс. Так что Йохана я тоже записал в заговорщики.

Остаются два немецких рыбака, французская левая активистка Присцилла и сербский поэт Цветкович. Кажется, на этих можно положиться. Впрочем, нет. Левая активистка – при упоминании о деньгах, которые можно поделить поровну, продав корабль, – уйдет к бандитам сразу. Цветкович настолько непредсказуем, что надеяться на него не приходится – скорее всего, поэт просто устранится. Оставалось трое надежных, считая меня, – и четверо, если считать вместе с Августом. Вместе с Августом? И тут страшная догадка посетила меня. А что, если капитан отлично знает о том, что «Азарт» начинен боеприпасами? Ведь не может хозяин не знать своего имущества. Он только изображает рассеянного, он играет простака, но у него есть какой-то план. Заговорщики против него, но он и сам – заговорщик. Троцкий, например, плел заговор против Сталина, а Сталин что же – невинная овечка?

Нет, нас – только трое против всей команды.

Решил, что для начала поговорю с немцами, рыбак Штефан – парень надежный и молчаливый.

Я сделал еще несколько медленных шагов в том направлении, где, как мне казалось, могла быть лестница наверх – шел, вытянув руки вперед, ощупывая темноту. И вдруг моя рука наткнулась на теплого человека. Рука встретила чужую руку, сперва я скользнул пальцами по рукаву незнакомца, еще не понимая, что нашел живое существо, а когда дошел до голого запястья, то инстинктивно сжал его – и вскрикнул от удивления и испуга.

Я вскрикнул – и человек, которого я схватил, вскрикнул тоже.

Я почти не сомневался, что это Адриан: осторожный британец вернулся на место сбора, чтобы проверить, все ли чисто. Оксфордские профессора (это я узнал позже) всегда ходят бесшумно и появляются внезапно – например, когда настает время обеда в колледже. Профессора возникают в трапезной стремительно – и все поглощают; эти навыки пригодились бы и в шпионской работе. Да, это он, это британец вернулся! Сейчас оксфордский профессор полоснет меня бритвой! Но то был не Адриан.

– Не бойся меня, художник. Я тебя знаю, – произнес голос, нисколько не похожий на оксфордский циничный тягучий говорок, – ты художник, я наблюдал за тобой несколько дней. Ты хороший человек, только глупый. Не бойся меня.

Я не видел своего собеседника, но тот меня видел отлично: видимо, его глаза успели привыкнуть к темноте.

– Не видишь меня? – угадал человек в темноте. – Подожди, дай, зажгу фонарь.

И вспыхнул узкий луч фонарика; человек направил луч на свое лицо.

Это был нищий побирушка, каких в порту много; лицо бродяги было смуглым и молодым – то есть производило впечатление молодого, хотя было изрезано морщинами.

– Мне шестьдесят, совсем старик, – сказал бродяга, оценив мой взгляд, – просто выгляжу неплохо. Все оттого, что ни одного дня не работал. Отдыхаю. За меня отец поработал, а я решил никогда не работать.

Я ничего на эту фразу не ответил, просто не понимал, о чем он говорит и кто он.

– Живу здесь уже полгода, – сказал бродяга, – еще до Августа сюда перебрался, когда корабль еще продавали. Так и сплю на бочках с порохом.

Мы помолчали.

– Хорхе Рибейро, республиканец, – представился бродяга. – Точнее, мой отец был республиканцем, а потом стал каменотесом. Папа работал в каменоломнях, строил храм примирения в Долине Павших. Знаешь про Долину Павших – триста метров вырубленных в скале?

– Не знаю, – сказал я. Дико было в пороховом погребе говорить о Долине Павших. Впрочем, день уж такой выдался, сюрреалистический.

– Двадцать тысяч заключенных, кто выжил после падения Республики, направили в каменоломни, чтобы ишачили на строительстве – каудильо себе Пантеон отгрохал. Храм европейского единства! – Бродяга хохотнул, прикрывая рот рукой.

«Безумец, – подумал я, – он спятил здесь в одиночестве». А вслух я сказал:

– Вы прямо из Долины Павших сюда переехали?

– А я там не был. Это мой папа двадцать лет киркой махал – как шахтер в забое. Только зарплата шахтерам не шла. – Хорхе хрипло засмеялся и прикрыл рот рукой, чтобы смех не был громким. – А я ни одного дня не работал. Я сразу уехал.

– А сюда зачем приехали?

– Папа потрудился, а я гуляю. В портах люблю жить. В Барселоне три года прожил на кораблях. В Гамбурге год. Теперь здесь. В трюмах всегда найдется угол, где тепло и где не найдут. Еду на корабле достать легко – вот у Йохана консервы беру. – Бродяга опять засмеялся.

– Так это ты банки воруешь. А музыкант на Цветковича грешит. Говорит, что из-за Цветковича он голодает.

– Дурачок твой Йохан, здесь еды навалом. Запас галет на полгода – вон там, за торпедами. И солонина тоже есть, только уж очень она соленая, сплошная соль. Надо бренди запивать. Три бочки с бренди есть. И портвейна десять бочек. Хочешь хлебнуть? – Мне в руку ткнулась железная кружка, я отхлебнул, обжег рот. Вернул кружку.

– Что это?

– Настоящий бренди, крепкий, градусов семьдесят. С войны запас. Что, горячо стало? Портвейном запей. Те, кого ты боишься, они любят портвейн. Англичанин сразу портвейн нашел, прикатил бочки сюда. Вон ту бочку открыли и попивают потихоньку. И я прикладываюсь – проснусь, хлебну и опять дрыхну. А консервированный лосось я беру у Йохана, потому что мне такие продукты больше всего нравятся. Имею право на особые вкусы.

Он был безумен, очевидно. Я хотел уйти. Но куда же я мог деться от него? Идти было некуда.

– Хочешь, вдвоем с тобой тут жить будем, – предложил безумец. – Пусть у них там наверху дела идут как угодно. Хоть война. А мы здесь отсидимся.

– На бочке с порохом?

– Самое надежное.

– Нет уж, я наверх пойду.

– А как пойдешь-то? Лестницы нет. Может быть, тебе портвейна налить? – Он отвернул кран у бочки, струя портвейна ударила в кружку, в темноте слышно было, как хлещет вино по железному дну. – Ишь, цвет какой! – Он и в темноте видел. – Рубин, настоящий рубин. – Он протянул кружку мне. – Хлебни.

Портвейн был липким, сладким, крепким. Зачем я с ним пил? Не знаю.

– Воду вот приходится добывать. Выхожу на причал ночью. Беру со складов. А с портвейном проблем нет. Пей, пей.

Я выпил еще. Дикая ситуация – но так вот и было: в пороховом погребе военного корабля, который притворялся островом гуманизма, я пил портвейн с бродягой.

– Давай еще по одной.

– Цветкович бы здесь развернулся, – сказал я. – Дармовая выпивка.

– Поэт? Такой жирный? Все подряд ест, правда. И пьет все подряд. Но Цветковичу я бы не налил.

– Ты что про него знаешь?

– Жирным веры нет, – сказал безумец. – Но он не самый опасный.

– А другие опасные?

– Очень. Сразу про оружие поняли – хотели первыми корабль купить, но не успели.

– Ты за всеми следишь?

– Я же вор, у вора глаз острый.

– А зачем ты воруешь? – обидно спросил, сегодня я бы такого вопроса не задал. Это теперь, когда жизнь почти прошла, я уже знаю, что воруют все – просто одни люди делают это очевидно, их и называют ворами. Мы воруем друг у друга любовь, и здоровье, и веру, и будущее – и ничего не даем взамен. Фраза звучит патетически, так бы на суде адвокат сказал. Но что делать, если это правда. Вот те, кто берет у нас деньги и крадет консервы, – это люди довольно честные; вор – просто одна из грабительских профессий, не самая циничная. Но тогда я считал себя честным человеком, а бродягу в трюме держал за вора.

– Зачем ворую? Чтобы жить.

– Август сюда часто спускается? – вот этот вопрос я задал (как мне показалось) очень тонко. Надо ведь узнать, почему Август торопился купить корабль, осведомлен ли капитан о порохе и снарядах.

– Ни разу его здесь не видел. Но ваш Август – он тощий, можно в темноте за швабру принять. – Опять он захохотал, прикрыв рот ладонью. – А швабру я пару раз видел.

– Как наверх подняться?

– Никак. Задраен люк. У злодеев есть задрайка. Я-то сам через иллюминатор пролез.

– А мне что делать?

– Как влез – так и вылезай: через дыры, палуба-то дырявая. Давай я тебя подсажу.

– Со мной не хочешь наверх?

– А зачем?

Что можно было ответить. Действительно, ему лучше не подниматься наверх.

– Про тебя никому говорить не буду, – успокоил я его.

– Я ни о чем не прошу. Все равно обманешь. Художники – народ с гнильцой. Захочется похвастать – и расскажешь.

– Ты не боишься? Они тебя убьют.

– Это уж как получится. Давай подсажу. Вот, хлебни еще на дорожку.

И я сделал еще один глоток старого военного портвейна, после чего вылез на палубу, где была наша каюта. Вот и дверь, за которой ждет семья.

– Пришел, – сказала жена. – Пришел под утро. Рассвет скоро. – Жена не плакала, глаза были сухие, но голос вибрировал. – Понимаю: журналистка, модная женщина. Тебе по статусу положено иметь такую? Ты знаменитость. Как быстро ты изменился. С нами стало скучно.

– Что ты говоришь?

– К тому же француженка. Роман с французской журналисткой – вот чего не хватает в биографии. Надеюсь, ночь прошла хорошо? – Она принюхалась и губы ее задрожали от обиды. – Ты с ней пил вино? Мы сходили с ума, а ты целовался с француженкой и пил вино.

– Ты ошибаешься, – сказал я, – я не целовал француженку. Наш корабль заминирован, и скоро будет взрыв.

– Остановись! Есть же предел. Невозможно все время врать! – и рыдание, которое она до той поры сдерживала, прорвалось наружу. Жена тяжело заплакала, взахлеб, не вытирая слез. – В Европу! Нам надо в Европу! Там прогресс! Там признание… – Она рыдала и слова выкрикивала сквозь слезы, навзрыд: – Как без Европы! Приехали! Наконец! Ребенок в сырой дыре! Жулье кругом! Французская эта… – Жена не умела ругаться, и потому не договорила. – Европа ваша…

– И порох под полом.

– Молчи! Прошу тебя, замолчи, наконец! Устала я.