Читать книгу "Азарт"

Как отрезала.

Впрочем, и времени объясняться у нас не было. Какие тут объяснения.

Мы уже и лица друг друга различали с трудом, хотя стояли близко.

Не было уже ни моря, ни неба, ни города – только ревущая тьма, только клокочущая бездна вокруг.

Присцилла, возможно, и сказала бы что-нибудь в свое оправдание, но сейчас была слишком увлечена бурей и своей ролью в ней.

Вообще, каждый в эти страшные минуты вел себя сообразно своему подлинному характеру, доселе, может быть, не столь явно обнаруженному. Буря срывает все покровы – если кто и прятался, старался предстать не самим собой, то сегодня мы видели любого таким, каким его устроила природа. Я уже знал, что Присцилла – существо порывистое и эксцентричное, но чтобы настолько! Француженка распустила волосы, преобразившись в этакую героиню романтических полотен времен Французской революции, знаете, из тех дам, что требовали казни Капета, – и в этом романтическом обличье металась по палубе, декламируя стихи.

 
Между тем как несло меня вниз по теченью,
Краснокожие кинулись к бечевщикам! —
 

выкрикивала француженка, и буря завывала в такт Рембо.

– О мои бамбини! О мой Неаполь! – причитал Микеле. – Неаполь, где ты?

 
В благодетельной буре, теряя рассудок,
То как пробка скача, то танцуя волчком… —
 

голосила француженка.

– О горе! Горе! Зачем я уехал на север?!

 
Я узнал, как гниет непомерная туша,
Содрогается в неводе Левиафан…
 

Возможно, лысому актеру французская социалистка напомнила эринию или валькирию – должен же был актер по своей сценической биографии знать об этих вестницах смерти, а может быть, ему стих Рембо показался неуместным. Как бы то ни было, русский актер разъярился и заставил Присциллу замолчать.

– Умолкни, кикимора! – завопил лысый актер и отвел даже руку для удара.

Штефан, немецкий рыбак, перехватил его руку, отшвырнул актера прочь. Актер отлетел в сторону, столкнулся с Цветковичем, растерянно стоящим посреди палубы; они оба, актер и поэт, с маху сели на палубу, не удержавшись на ногах.

 
Ну, а если Европа, то пусть она будет,
Как озябшая лужа, грязна и мелка, —
 

продолжала завывать Присцилла.

Право же, удивительные характеры подобрались в нашей команде. Француженка оказалась подлинно поэтической натурой. Цветкович же был не похож на себя привычного; как это и следовало предполагать – его натура в действительности была значительно более прозаической, нежели тот героический образ, коим поэт щеголял в мирное время. В минуту опасности поэт не декламировал стихов, не скандировал манифестов. Цветкович был склонен к декламации лишь в безоблачные дни. Жирный эстрадный поэт понуро сидел на мокрой палубе, там, где и шлепнулся, не делая даже попытки встать. Он обхватил голову пухлыми руками и покачивался из стороны в сторону, в такт ударам волн. Усики его, закрученные на мушкетерский манер, повисли.

– Что расселся, жирдяй? – крикнул ему Хорхе. – Гузно подними, толстый! Есть работа! А ну, жирный, марш в трюм, становись на помпу! – И он пнул поэта сапогом в филейные части.

– Права не имеете…

– Я тебе покажу право! Иди, качай! – И новый пинок под зад.

И впрямь, воды было много на палубе, и вода шла снизу – не только та, что захлестывала через борт. В трюмах, наверное, совсем много воды. «У нас же пробоина старая, – подумал я, – да и обшивка ободрана. Помпа нужна, это уж точно».

– Мы тонем? О, почему, почему это случилось со мной? О, скажи! Умереть таким молодым! – даже и голос у Цветковича изменился: вместо бодрого тенора – ломкий фальцет.

– Пошел в трюм, на помпу! Катись, жирдяй! Девочки, проводите поэта! – И новый пинок.

Цветкович покатился к трюму, а волна, окатив его с головы до ног, придала поэту скорости. Женщины – моя жена и Присцилла – побежали за ним.

– Приглядите за ним. Если помпу сломает, убейте гада! Там, в ящиках, инструменты! – кричал Хорхе вдогонку. – Возьми стамеску, слышишь, Присцилла? Возьми стамеску и держи у его шеи, чтоб не рыпался!

Однако до трюма Цветкович не дошел. Новая волна сбила его с ног; поэт растекся по палубе подобно медузе, и поднять его не было никакой возможности.

– Приготовиться к повороту. Ослабить марселя! – сказал Август.

– На грот-марсель! – заревел Хорхе. – К повороту готовьсь!

Август не кричал, говорил твердо, но негромко, а Хорхе, стоявший подле капитана, – тот повторял команды во весь голос, орал бешено, как боцман на корабле.

«Вот и боцман у нас появился, – некстати подумал я. – Дожили мы и до боцмана».

Он и был настоящим боцманом, наш испанец. Он и команду держал в кулаке, и корабельному хозяйству вел учет. За долгое время, проведенное в трюме, Хорхе изучил нутро корабля, знал, что имеется в наличии и что можно с этим скарбом делать.

– Что рот открыл, итальяшка? – рявкнул он Микеле. – Закрой пасть, не ной, вода натечет – кишки промокнут. Ну-ка, бегом на бизань! Не видишь, стеньга сломалась? Бегом!

И Микеле побежал. Он спотыкался, скользил по мокрому настилу, но бежал. Глотал слезы, но работал.

– Ступай вниз, будешь помпу качать, – сказал Хорхе англичанину. – На палубе от тебя проку нет. Видишь, толстяк надорвался.

Профессор Оксфордского университета взглянул на испанца удивленно; это был такой особый оксфордский взгляд, которым доны одаривают нерадивых студентов, не умеющих показать знания. Как? Вы, оказывается, несмотря на свое ничтожество, умеете разговаривать? – вот что выражал этот презрительный профессорский взгляд сверху вниз. Хорхе встретил взгляд британца своим, не менее презрительным, взглядом. Испанец глядел надменно, как, вероятно, умели смотреть идальго и конкистадоры на слабосильных противников. Что-то древнее было в этой вражде взглядов, нечто такое, что и словами не выразить; что-то еще со времен Армады и морского соперничества.

– Не пойдешь на помпу, британская свинья, я тебе брюхо распорю, – сказал Хорхе профессору. – Имей в виду, я про тебя все знаю. Видишь нож, англичанин? Вот отсюда, – испанец показал ножом на горло англичанина, потом на его живот, – и вот досюда. Распорю, как матрас. Иди, работай.

Но оксфордский ученый не шевельнулся. Он был по-своему бесстрашным человеком.

– Пойдем, прошу тебя, пойдем в трюм, я боюсь! – Саша потянула англичанина к трапу.

Англичанин величественно проследовал за ней.

Я вцепился в фальшборт одной рукой, прижал к себе сына другой. Хотелось, конечно, спрятаться в трюм, даже если там стоит вода – все-таки стены защищают. Но когда вокруг ревет море, понимаешь сразу, что прятаться негде: снизу, сверху, со всех сторон хлещет соленая пена. Есть такое выражение «в огне брода нет»; поверьте: в море брода нет тем более.

Море вздыбилось и накрыло корабль так же внезапно и неумолимо, как война накрывает Европу, как это было в 1914-м и 1939-м. Море было везде – кипящая ледяная пена.

Уберечься от бури одному – вне команды – так же невозможно, как спрятаться от войны Латвии или Финляндии. Накрыло всех, и выбираться надо было всем сразу.

И тут стали звонко лопаться снасти, и освободившиеся концы парусов хлопали по ветру и по нашим лицам.

– Гнилые веревки! – крикнул Штефан. – Утильное собираешь, крохобор!

– Руки тебе на что даны, – ответил Август. И крикнул рыбаку: – Руками держи парус!

Капитан кричал внутрь ветра – ветер дул ему прямо в лицо и заталкивал слова обратно в открытый рот – но мы услышали.

– Сам держи, святоша! – орал в ответ Штефан.

– Приказ капитана выполнять! – проорал Хорхе.

– Командир нашелся…

Но мы видели, сквозь ветер и пену мы видели, как рыбак схватил двумя руками парус и натянул его снова, подставил парус под ураганный ветер. Парус, надувшийся пузырем, рвался из рук, но переспорить Штефана было невозможно. Силы в этом рыбаке было немерено; он стоял на мокрой палубе, натягивая руками парус, и волны и ветер не могли сдвинуть его ни на метр.

– Гнилой такелаж, все снасти ни к черту. Веревок не мог купить!

– Где я тебе другие веревки возьму, – огрызнулся Август.

– Сколько они лежали в трюме? С войны?

– Ты не разговаривай, силы береги, – сказал ему Август. – Есть еще работа на палубе.

Снасти рвались в руках, оторванные ванты вылетали из клюзов и молотили, как плети, по нашим плечам.

– Держи бизань-марсель!

Парус с бизани сорвало и накрыло им двух людей – прихлопнуло, точно мух мокрой газетой. Там, под бизань-марселем, барахтались лысый актер и Микеле – и мы бросились на корму к бизань-мачте. Хорхе успел поймать ванты, он рванул на себя всю снасть, но снасти лопнули в его руках.

– Вырвался марсель! – крикнул мне Хорхе. – Их утащит за борт! Держи конец! – Он сам пытался удержать обрывки веревок, но не поймал, поскользнулся, свалился ничком на палубу, его накрыло волной.

– Держи! – кричал он мне бешено, пока волна волокла его по палубе.

Я поймал конец веревки, но конец вырвался, хлестнул меня по лицу, я потерял равновесие. Почти упал, но успел схватить сам парус, уцепил жесткий угол, обшитый тросом.

«Азарт» накренился, завалился набок, зарылся в волны, палуба стала косо, и я сползал вниз, но парус не отпускал. Корабль был на боку, но он все-таки шел вперед, сквозь шторм, сквозь волну, и парус, который я не отпускал, был нам нужен. Пальцев я не чувствовал, их свело холодом, поэтому не сразу понял, что поверх моей руки лежит рука Хорхе – испанец тоже исхитрился ухватить парус и теперь мы держали вместе – он чуть выше, я чуть ниже.

Мокрая парусина рвалась из рук, но заиндевевшие пальцы держали мертво – и парус тащил нас по палубе, верткий, шершавый, скользкий и тяжелый одновременно, – как морское чудовище. Так мы катились по деке до фальшборта, пока не уперлись в него ногами.

– Теперь вставай, – сказал мне Хорхе. Он повернул ко мне мокрое лицо и приказал это так спокойно, словно я мог встать, словно мы с ним отдыхали на пляже.

– Я не могу встать! – крикнул я в ответ. Волна перекатывалась через меня, во рту стояла соленая морская вода, и слова выплескивались брызгами.

– Вставай! Приказываю: вставай! – И тогда мы оба встали, поднимая парус и растягивая парус против ветра. Ветер наполнил его одним рывком, раздул щеки у нашего Борея, и так мы стояли с марселем от бизани в руках, а немецкие рыбаки держали растянутый грот-марсель – и наш корабль шел.

Он шел вперед, наш полусгнивший «Азарт» с дырявыми парусами, с рваным такелажем, с пробоиной в борту, груженный порохом и динамитом. Корабль шел вперед с безумной командой, сумасшедшим капитаном, предателями в трюме – он шел вперед без мотора и без всякой навигации, но он шел!

– Так держать! – сказал Август, и мы держали паруса руками, пока ураган нес нас в открытое море.

– Поднять флаг! – крикнул Август.

Кому был отдан приказ – непонятно. Кто из нас мог сейчас заниматься флагом? – Не было таких матросов. Йохан лежал ничком на палубе; Боян Цветкович огромной медузой растекся по палубным доскам, раздавленный страхом, клокотал и булькал, обхватив полные щеки руками; актер полз на четвереньках к фальшборту, а волны упрямо сносили его в сторону. Лысая голова актера то выныривала из пелены дождя и брызг, когда он хватался за поручень и пытался встать, то пропадала вновь, когда актер откатывался вниз. Нет, они не смогли бы поднять флаг, нечего и надеяться. Остальные были заняты такелажем – парусами, мачтами. Август обращался не к нам.

– Поднять флаг! – крикнул капитан Август.

– Я боюсь! – ответил звонкий голос Полины.

– Не смей бояться!

И снова – резко, грозно:

– Поднять флаг!

Капитан отдал приказ детям – теперь я понял: детям!

И девочки бросились к флагу – наш синий дельфин жалко болтался под ветром, подвязанный к рее. Флаг «Азарта» был сшит детьми из разных разностей: в дело пошли тельняшка моряка дяди Вити, спальный мешок сквоттера Йохана, лифчик Присциллы – лоскуты были сшиты вместе, а поверх дети пришили дельфина. Все это смотрелось беспомощно: разве таким должен быть флаг корабля, идущего сквозь бурю?..

Но это был наш флаг, другого не было.

Дойти до флага-дельфина сквозь штормовой ветер и моряку было бы непросто. Дети шли, шатались, падали, вставали, скользили по доскам, а волна накрывала их с головой и мела по палубе, как метла метет мусор. Сквозь пелену дождя я видел, как девчонки взялись за руки, чтобы встретить ветер вместе.

Ветер все равно сбил их с ног. Проволок по палубе, ударил о борт, оттащил в сторону – тут их опять накрыла волна. Заряд был такой силы, что девочек буквально подбросило в воздух.

– Боюсь! – звенело сквозь ветер.

– Не бойся!

– Не могу! Мне страшно! Не могу идти!

– Танцуй! – кричал капитан Август. – Если страшно – пляши!

– Как – плясать?

– Пляши!

И бесшабашные девчонки пустились в дикий пляс под ураганным ветром.

Никогда не забуду этих безумных детей, пляшущих на корабле в бурю.

Рот мой был полон соленой пеной – иначе я бы что-то им крикнул, как-то им помешал бы. Казалось, это самоубийство – плясать под ураганной волной. Казалось, это преступление – заставить детей танцевать в шторм.

Но помешать я не мог.

Девочки кружились и прыгали, сплетались и разбегались, визжали дикую песню – детскую эпиталаму ветру и морю – и так, в танце, дошли до флага.

Капитан не боялся за детей, Август не сделал и движения, чтобы им помочь. Был уверен – думаю, теперь я знаю, почему он был уверен, – что ураган не справится с детьми.

Дети привязали флаг – пальцы не слушались, детские ручки коченеют на холоде быстро, но они все-таки привязали его к свободному концу рваного такелажа. Грот-ванты были гнилыми и рвались в любом месте – капитан Август собирал такелаж по клочкам и обрывкам на забытых складах, но чтобы удержать дельфина, и гнилые ванты сгодились. Ветер взвыл, волна вскипела, веревка взлетела вверх, и наш дельфин взмыл над кораблем. Рваные ванты вились и закручивались в урагане – и дельфин парил, кувыркался, он нырял и плыл в грозовом ветре и ураганной волне.

– Плыви, дельфин!

– Лети, дельфин!

Дети плясали на пьяной штормовой палубе, дельфин полоскался в ураганном ветре, и «Азарт» летел вперед, навстречу ревущему морю.

– Вставайте, дядя Йохан, пляшите с нами! – крикнула Алина певцу ювенильных ценностей, распластанному на палубе.

Авангардист Йохан сделал усилие, сел; выпучив глаза, музыкант взирал на пляшущих детей.

– Вставайте, дядя Йохан, здесь весело! Пляшите!

Йохан встать не смог, попытался, но не смог; куда там плясать, певец ювенильных ценностей и голос-то подать не мог. Хрипел, плевался соленой желтой пеной.

Голос подал Боян Цветкович, поэт.

– Бе-бе-бе! Бу-бу-бу! – возопил Цветкович. Клекотанье его доносилось сквозь рев шторма подобно тому, как доносятся крики чаек. Возможно, его реплика была несколько иной, но губы не слушались поэта, ветер свирепствовал и срывал слова с губ; слова были мятыми, мокрыми, невнятными. – Бе-бе-бе! Уууууу! Помогите мне! Бу-бу-бу! К берегу! Бу-бу-бу! На берег хочу! О, земля! Где ты? Отправьте меня на сушу!

– А ну, веселей! – гаркнул Хорхе. – Как там поэт сказал? Бе-бе-бе! Отлично сказано! Держи мачту, ребята, трещит, собака. Веселей, веселей! Канаты гнилые, бу-бу-бу! Сейчас все к черту развалится, братва! Бу-бу-бу! – подхватил боцман мотив Цветковича. – Хорошо сказано, жирдяй! Поэт, сука, прав! Бу-бу-бу вокруг! А ну-ка, дружно, вместе с жирдяем, за работу! Веселей, матросики!

– Кто-нибудь! – голосил поэт Цветкович. – Помогите, защитите, закройте! Бе-бе-бе! Демократия! На берег хочу!

– Веселей, веселей! – кричал Хорхе. – А ну-ка, немчура, навались! Давайте, фрицы, голубчики! Не подведите, окаянные гансы! Отлично, братва! Бу-бу-бу!

– Богородица Троеручица! Вверяю себя в руки твои, бе-бе-бе…

– Давайте, фрицы, давайте, родненькие! Давайте, псы-рыцари, давайте, убивцы!

– Уууу! Спасите! Сжалься, Пресвятая Матерь! Бе-бе-бе!..

Клаус и Штефан не издали ни звука, работали молча. Немцы сделались частью корабля, стояли тверже, чем мачты. Канаты жил – покрепче вантов и выбленок – вздулись на шее Штефана, рыбак расперся ногами на мокрой палубе, одеревеневшими – тверже реи – руками вязал грот-марсель. Такелаж рвался, рыбак начинал снова, без крика отчаяния, без протеста, без ругательства, снова и снова, а ветер рвал парус, и веревки лопались. Рыбак продолжал работать.

– Плохо сейчас беженцам, – сказал я сквозь пену Хорхе. – Додумались бедолаги плыть в Амстердам!

– Балда, – ответил мне Хорхе, – с чего ты взял, что вельбот с беженцами идет в Амстердам? Ты поверил этим клоунам на спектакле? Плывут из Африки в Амстердам? Как это они из Средиземного и Адриатики, по-твоему, придут в Северное море? Географ нашелся.

Он рассмеялся. Горько так рассмеялся.

– Их высылают из Европы, – сказал Хорхе. – Все наоборот. Беженцы плывут из Африки в Италию на плотах и гребных лодках. Потом едут сюда из Южной Европы, прячутся на складах и в товарняках. Спят в парках. Им кажется, что здесь сытно. А их отлавливают. Детей. Старух. Сажают на баркасы и выпроваживают – морем.

– Они сейчас в море на баркасе?

– Конечно. Их же выгнали. Зачем Европе лишние рты. Своих дармоедов хватает.

– Погибнут, – сказал я.

– Нет, – сказал Август.

Глава двадцатая
Закат Европы

– Так вот что ты задумал! – Лысый актер возник из пелены брызг и пены. – Беженцев теперь спасать будем? Вот зачем нас мариновал в своей консервной банке! Азарт! Утопия! Утопить всех решил?

– Почему утопить?

– Ты спасать негритосов будешь?

– И ты тоже будешь, – Август ему сказал.

– Я? – и актер зашелся в истерическом смехе.

– Ты.

– Да я с дорогой душой! – Актер даже руки распахнул в карикатурном объятии и чуть ли не вприсядку по палубе пошел. – Я свою пайку им отдам. И штаны сниму последние. Берите, милые! И жизнь за черных отдам! Да с удовольствием! – Лысый актер постепенно входил в роль обличителя и насмешника; кстати сказать, его недавняя роль Санчо Пансы пригодилась. – Как славно все устроилось! Свою жизнь собственную прозяпили, корабль свой растащили по гвоздику, мотор с корабля спилили и продали, у самих будущего – ноль! Но черномазых спасать – это мы с дорогой душой, на это у нас силы и деньги есть!

– Денег нет, – уточнил Август.

– Ах, неужели нет? – Актер продолжал юродствовать, даже глаза закатил. – Совсем ни копеечки на наших темненьких друзей? А куда же они делись, кровненькие наши? Я вот ишачил, мешки таскал в порту – это для чего? – Актер обратил недоуменные взоры к прочим морякам, призывая их в свидетели. – Денег у него нет… А ты наймись грузчиком, мешки с какао потаскай денька три, авось наберешь – своим новым друзьям на их маленький завтрак! Пти дежанер! Даешь французский пти дежанер для африканских голодранцев! С круассаном! Непременно с круассанчиком!

– Надо будет – так наймусь грузчиком. А пока людей спасти требуется, – сказал Август.

– Людей?

– Между прочим, сербов. Православных, как и ты. Я думал, все славяне – братья.

– Сербы? – Актер прищурился недоверчиво. – Ой, сочиняешь. Какие ж сербы из своей страны побегут. Это небось мусульмане боснийские.

– Черные это, из Африки, – сказал Хорхе. – Но они тоже люди.

– А я вот – не человек, по-твоему? Я – не человек? Скажи мне, скажи! – воззвал актер.

– Верно, – ответил ему капитан Август. – Ты тоже человек. Я надеюсь.

– Тогда ты мне объясни. Не торопись. Спасешь всех, успеешь. Я, может, погибну, спасая этих темненьких. Так мне хоть узнать напоследок. Ты умный, языков кучу знаешь. Ты мне растолкуй.

– Пожалуйста.

– Вот как так получается у нас в Европе? Каждый раз та же самая гангрена. Задумываешь рай на земле. Собираешь под это дело народ. Коммуну строишь! Утопию! А потом все у тебя разворуют, прямо из-под носа уведут! И те, кто хотел утопию для друзей строить, им уже все равно – раз все сперли, так они готовы жизнь отдать за черномазых. Это как понять?

– А никак, – сказал Август. – Если не можешь понять, то не старайся. Просто так надо сделать, вот и все.

– Надо?!

– Обязательно.

– Видать, Европе утопии ни к чему, – сказал актер (он же Санчо Панса). – И строить эти утопии – только свою шею в петлю совать. Не требуется нам никаких утопий! Мечтать вредно. Жить надо, как деды жили.

– Если как деды, – сказал ему Август, – то тебя вообще в Европе быть не должно. Какое ты отношение к Европе имеешь? Вот ты лично?

– Я – русский европеец, – горделиво сказал актер. – Россия, если уж на то пошло, – это часть Европы.

– Часть Европы?

– Причем большая ее часть! – заметил Хорхе и захохотал. – Россия не просто часть Европы, но – девять десятых Европы! А все остальные европейцы – это только довесок к вашей тайге и мордве.

– Не надо передергивать! – вспенился актер. – Мы, если хочешь знать, носители ваших духовных ценностей, да! У вас там давно это, как его… папизм и непотизм. Да! Упадок у вас! А у нас соборность!

– Интересно получается! Соборы у нас, а соборность у вас! – Хохот Хорхе напоминал хриплый колючий крик чайки. – Соборрры! Соборрность! – Он хрипло хохотал.

– У вас эта… политкорректность и половые извращения! А у нас соборность! – сказал актер.

– Так какого лешего ты сюда приперся? Сидел бы в своем болоте со своей соборностью!

– Так вот оно – болото! Ваше, европейское! Кругом одно болото!

Болото вокруг, море или океан – тут уже было не до точности в оценках. Кругом бушевала стихия, и корабль мотало в мутной и темной воде. Почему, почему – когда вокруг ураган и шквал, когда волны накрывают судно и когда надо собраться всем вместе, почему именно в этот момент начинаются споры?!

Мы с трудом держали равновесие на мокрой и скользкой палубе, мы стояли под ледяным дождем и колючим ветром, мы были покрыты пеной и водорослями – и мы неслись в пелене бури неведомо куда, – и, несмотря на то, что мы были окружены бедой, мы теряли время и силы в этом диком споре.

– Ну какой же ты европеец, – сказал рыбак Штефан, – если ты работать не умеешь. Проку с тебя нет. Я видел, как ты мешки носишь. Паршивый ты работник. Бездельник и дармоед.

– Я – не умею работать? Я – великий актер! Ты с кем говоришь? Нашел себе ровню! Я, если хочешь знать, сто ролей сыграл.

– Вот именно. Притворяться кем другим ты еще сумеешь. А сам по себе ты – пустое место.

– Я – пустое место?!

– Конечно. Как там у вас называется? Степь.

И Штефан плюнул на палубу. Надо сказать, в условиях шторма этот жест приобретает особый, сугубо символический характер – на палубе было и без того мокро.

– Мы Европу от татар спасли!

– Ты лично спасал?

– Да я… Да мы… Толстой и Достоевский, если уж на то пошло… Мусоргский… – Актер, как и большинство русских интеллигентов, дабы утвердить свое значение, прибег к помощи классики. – У нас, если хочешь знать, Чайковский был! «Лебединое озеро»! «Дядя Ваня»!

– Ты, что ли, дядя Ваня? Не дядя Ваня? Ну и молчи тогда.

– Где ты беженцев найдешь? – Хорхе спросил.

– Их скалы найдут раньше. Они на моторном вельботе. Сейчас от мотора толка нет, а выгребать не смогут. Они давно в Ла-Манше. Бельгийский берег прошли за час. Их принесет на дуврские скалы, – сказал Август.

– Какой еще Дувр? – сказал актер. – Это же в Англии.

– В Европе все близко, – сказал Август. – Даже слишком близко.

– Да, между Кале и Дувром им не пройти, – сказал Штефан.

– Отнесет на скалы без вариантов, – сказал Хорхе. – Да если бы и паруса у них были, что толку? Маяка они в такой погоде не увидят. Сильная погода.

– А, кстати, дядя Ваня прав. Почему я должен про чужих думать? – это Йохан от руля сказал. – И про африканцев и про разных там арабов? Почему мы их должны кормить? У них своя жизнь, у нас своя.

– Потому хотя бы, – ответил ему Август, – что ты, голландец Йохан, кормился с африканских колоний триста лет подряд.

– Когда это я с колоний кормился? Какие у нас колонии были… У Британии – это да, имелись.

– Невольничий Берег, – сказал ему Август. – Не слышал про такой? Того, Бенин, Нигерия. Еще Анголу сюда добавь. И Гвинея еще. И про Америку не забудь. Вот плати теперь, если ты европеец.

– Почему европеец должен платить?

– Потому что европеец – это тот, кто долги платит. У нас римское право. Брал – верни.

– Не согласен я!

– Дикарем быть проще, – сказал Август. – Только ты уж тогда африканцев не брани.

– Мы даже не знаем, кто там плывет – на вельботе, – сказал Хорхе рассудительно. – Африканцы там, боснийцы или сербы.

– Есть разница, кого спасать? – спросил Август.

– Имеется разница – и большая! – Актер снова взорвался, резкий он был человек, на дядю Ваню чеховского не похож. – Нация имеет первостепенное значение! Наступает пора национальных государств! Я лично поинтересуюсь, за кого эти страны выступали, когда Америка…

– Это как понять? – спросил Август.

– А так, что нечего другим чужие рецепты подсовывать. Кому-то кто-то должен… Сами нагадили – сами разбирайтесь! У нас своя история! И демократия у нас своя!

– Особенная?

– Не вашей чета!

– Что-то я запутался, – сказал Штефан, – то говоришь, что ты европеец, то говоришь, что у тебя другая история. Как понять?

– А вот так! Своя у нас история! И суверенная демократия! А Европа у нас общая!

– Держи карман шире, – сказал Хорхе, – нужен ты, азиат, в Европе, как в бане – лыжи.

– А сам-то ты нужен? – немецкий рыбак спросил у испанца. – Мы вашу испанскую баню своими немецкими лыжами который год топим. Вам бы только апельсины кушать.

– О мой Неаполь, о мои апельсины! – это Микеле заныл, подошел к нам и заныл. – Зачем я поехал на север?! Это совсем не Италия!

– Ты только сейчас заметил?

– О, си! Си! Я заметил! Большая разница!

– А зачем ты вообще приехал? – спросил лысый актер.

– Я думал, общий бизнес намечается… Мы в Италии по-семейному бизнес делаем… А помирать не согласен.

– Знаем мы ваш семейный бизнес в Италии, – сказал немецкий рыбак, – мафиози проклятые…

– Мафиози быть лучше, чем нацистом! – завизжал Микеле.

– Ваш дуче был не лучше нашего фюрера. Просто трус и тряпка.

– А! Вашего фюрера! Вашего! Проговорился!

– Заткнитесь вы оба! Пропадать так пропадать! Достали вы меня со свой Италией и Германией! Идем черномазых спасать! – Лысый актер стукнул кулаком по фальшборту.

– Вы погубите нас, как Сербию погубили! – раздался тенорок Цветковича. – Свобода моей несчастной страны растоптана – а теперь топчут персонально меня!

Жирный поэт распрямиться под ветром не решался и стоял на скользкой палубе на четвереньках, на него было страшно смотреть. Бушующая стихия измучила поэта, исказила его благостные жовиальные черты. Мне даже померещилось (впрочем, тому виной сумерки, должно быть), что щеки у поэта ввалились.

– Мы твоим сербам хвост прищемим, и поделом! – жестко сказал немецкий рыбак. – А ты жизнь отдай за братьев-славян, спаси беженцев. Тут все сараи в порту набиты нищими. Ты нищим сербам на причале и пенса не дал.

– Я сам и есть Сербия! – Боян Цветкович сказал это с таким выстраданным чувством, что все поглядели на поэта с уважением. – Я сам – женщины и дети этой несчастной страны… Я – растоптанная свобода… я – горе матерей… я – поруганная свобода…

– Так что, идем спасть матерей?

– К берегу, умоляю, держите к берегу! – Поэт поднял полное лицо к свирепым небесам и заголосил: – Домой! В Европу! В Европу!

И все это под равномерный рев моря.

– Считаю, надо идти к Дувру, – сказал Хорхе, – тем более ветер нас туда отнесет все равно.

– При таком ветре, – сказал рыбак Штефан, – мы часов за пять дойдем, будем раньше вельбота.

– За восемь, – сказал второй рыбак, Клаус, обычно молчаливый. – Я прикинул. Восемь часов при полном ветре.

– С ума сошли, – сказал Йохан. – Но если уж решили…

– Боишься?

– А чего бояться? Раз все идут. Раз уж мы европейцы.

– Я отказываюсь! Безоговорочно отказываюсь! – крикнул Цветкович, но лысый актер схватил его за шиворот и поставил не ноги.

– Все идут, – сказал актер, – и ты, стервец, пойдешь.

Англичанин Адриан вышел из трюма и стоял, смотрел на нас, скрестив руки на груди. Губы оксфордского профессора сложились в презрительный розовый бутон.

– Любопытно. Общий энтузиазм перед кораблекрушением. Все романтично – вплоть до встречи со скалами. Интересно, а могло быть иначе? Как ты себе представлял течение событий? Вообразим, что корабль построен, что есть машина, нет пробоины – и дальше что? Как жить?

– Общей семьей, – сказал Август.

– Равное распределение, вероятно? – Профессор говорил устало, презрительно ронял слова.

– Равное распределение, – Август ответил.

– Единая Европа? – саркастически сказал англичанин.

– Именно так.

– Испанец пусть пьет, голландец пусть курит марихуану, долдон-немец пусть доски приколачивает, а француженка пусть песни поет?

– Мы все вместе – общество. Каждый трудится как умеет.

– Так ведь половина не умеет.

– Научатся. Когда научатся уважать соседа. Тогда и вина не надо.

– Но простые удовольствия должны быть, согласись.

– Удовольствие в равном труде. Других удовольствий нет.

– Например, игра в карты? Нет, нельзя? Вино? А любовные утехи? Вовсе отказаться? Это ханжество, гражданин иезуит. Вот и ваша жена так тоже считает. Вы, наверное, светскую культуру не жалуете?

– Не жалую, – сказал Август.

– А зачем тогда общая семья, если культуры нет и удовольствий нет?

– Я хочу сделать невозможными войны, – сказал Август.

– Так ведь от такой ханжеской жизни люди горло друг другу перегрызут. О, какая тоскливая намечалась перспектива. Значит, ты намерен был лишить нас человеческих радостей?

– Болезни и беды происходят от удовольствий. Потому так получается, что главное удовольствие человека – это унижение другого и власть. Рядом с этим удовольствием меркнут все прочие радости. Поглядите на тиранов – у них самые острые удовольствия на свете. Люди стремятся к богатству любой ценой, потому что золото дает власть, то есть возможность удовольствия через неравенство.

– Верно подмечено, такова природа. Мужчина не равен женщине, как это ни досадно для суфражисток. Но мы живем с этим – природу регулирует закон.

– Нет, закон не регулирует. Потому что богатые используют закон против бедных, получая от этого дополнительное удовольствие. Значит, надо научиться получать удовольствие только от труда и забыть о праздных удовольствиях.

– Полагаешь, это понравится людям? Отказаться от радости?

– Отказаться от радости власти можно. Не понравится это только жадным. Но жадных мне не жалко.

А ветер ревел. Август говорил с англичанином, мы слушали их беседу – а ветер нес корабль в темноту. То был уже не ураган, волны уже не вставали горами, но ветер был сильным; удержаться на ногах непросто.

– Не жаль богатых и властных? То есть не жаль элиту. Тех, кто стимулирует развитие, не берем в расчет. И кто же сформулирует эстетику и этику, заложит основы логики и риторики? Кто направит науку и производство? Кто создаст искусство? Давай спросим у нашего художника, – и профессор указал на меня, – интересна ли ему такая утопия? Вы, кажется, рисовать здесь собирались? Творческая командировка, не так ли? Довольны результатом поездки?