Текст книги "Ненаглядные пособия (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nenaglyadnye-posobiya-sbornik-180792.jpg)
Автор книги: Марина Тёмкина
Жанр: Поэзия, Поэзия и Драматургия
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Новая мастерская: 3 сентября, 2013
1.
Прошлым летом после двадцати трёх лет в Челси
мы перевезли мастерскую в Бруклин, в Ист-Вильямсбург,
выбросив две трети нажитого имущества
и попрощавшись с двором и садом, который я растила,
поливала, и со всеми бывшими там тусовками. Теперь ездим
в мастерскую в район с закрывшимися еврейскими бизнесами,
с домами, сплошь расписанными граффити.
Там шатается юное население с расплывчатыми улыбками
и непроснувшимися лицами, в татуировках с головы до ног,
в замедленном действии, отходя после травы.
Мы ходим обедать в старую забегаловку на авеню Бушвик,
её держит семья из Ливана. Работают с утра до ночи
и уже наняли беженцев-колумбийцев, легальных
с документами
или нет, не моё дело. Каждый раз, когда подхожу к кассе
расплачиваться, спрашивая, сколько с меня, хозяин смеётся:
«С вас, мадам, только миллион долларов». Что ещё или
что нового можем мы сказать друг другу в этой стране?
Ем питу с хумусом, читая старые стикерсы
шестидесятых годов
на стене. Последний раз я читала, и это был не Ганди, не он.
«Когда Сила Любви
победит Любовь к Силе,
тогда в мире наступит мир».
Это Джимми Хендрикс, дети мои.
2. 20 октября, 2013
Мы выходим из метро с линии L на Гранд-стрит,
и он говорит: «Смотри, облака написал Магритт».
Останавливаемся на углу рассмотреть небо,
и он говорит: «Пошли отсюда, этот магазин смердит».
Пробую урезонить: «Рыбные магазины пахнут рыбой».
«О’кей, – ускоряет шаг, – не знаю, почему он меня не трогает,
неплохой художник, но слишком уж умствовал со своим
„Это не трубка“». «Его мать, – отвечаю, – утонула,
покончила с собой, может быть, ты из‐за этого подумал
о нём, имею в виду запах рыбного магазина».
– «Дикая ассоциация, – отвечает, – ты всё представляешь
через опыт травмы». Защищаюсь: «Конечно. Смотри,
какие весёленькие названия твоих работ – Атомный гриб,
Ядерный антрацит, Метеоритный взрыв». – «Видишь, —
– смеётся, – я об этом и твержу, мы не столь уж
неподходящая друг к другу пара».
Автоперевод
«Мои стихи такие-то и такие…»
Мои стихи такие-то и такие,
теория разберётся, рифмы в уме
скажут, который час сейчас,
не вчера вечером. Вот бассейн, вот столб,
Пётр и Павел, и Пауль Целан
несётся, как угорелый, с цветами
из сада матери, не с её могилы.
– Я не понимаю, не понимаю времени.
«Глазные стёкла от солнца» —
говорит, имея в виду солнечные очки.
Нормальная лингвистическая ошибка
иностранца, несколько в паранойе.
Сомневается, о чём это, кто кого видит,
обозревает, следует за, потому что
невозможно следовать впереди,
и продолжает идти рядом.
Задал вопрос, который час,
какое по-английски время.
Время купить новые кеды.
Автоперевод
Судный день (Yom Kippur): 13 сентября, 2013
Сыну
Сядь, давай я тебе почитаю книжку,
сказку о Золотой рыбке или о Золотом петушке.
Бедные и богатые любят золото, это было мне неизвестно,
когда я жила на родине. Незнание – сила продолжалось
лет десять примерно. Любила книжки, пластинки,
лишние бесполезные вещи, это средство лечить
одиночество, заполнять потери. Детям трудна эмиграция.
Некому было тебе читать по-английски The Mother Goose,
Vinnie the Pooh. Никто не умел. Обещав тебе
путешествие в масштабе эпических героев
в интерпретации модернизма – кем я была? безумной?
Какое-то время, положим, было похоже на путешествие,
семейный эпос обернулся гомерическим смехом,
громким, гневным, искажённым гротеском испуганных лиц,
дрожащих губ не в состоянии вести разговор о том,
что случилось. Так много всего случилось. Я знаю,
что случается, когда одинокая девочка становится матерью.
У неё появляется компаньон, она заботится о нём
изо всех сил и как можно лучше. Была ли та забота для тебя
уж слишком или недостаточной, как жилось тебе
в двух мирах, в двух климатических зонах,
эмоционального холода и жары? Любовь требует денег,
даже любовь, даже смерть, тебе известно
это открытие. От чего нелегко исцелить, исцелиться.
Суматоха отъезда не оставила времени
попрощаться с городом, ни времени, ни желания.
Сделаем это сейчас. Жизнь это сейчас, ты знаешь.
Это сейчас.
Автоперевод
«Мой дед похоронен в Джанкое…»
Мой дед похоронен в Джанкое.
Вот думаю, джан армянский бежал от турков и «кое»
какое-то кое такое и что-то там ещё, как в куплетах
французских. Мой дед развёл виноградник,
в глаза винограда не видел, когда покидал местечко.
Дом отобрали с садом и пароходик,
стали «семья лишенцев». Дед не ревёт, не стогнет,
надо от них убраться, от Днепров, от штыков,
и лучше на юг, теплее, может, хотел и дальше
через море, кто знает. Дед Тёмкин Арон молчит,
он тебе не расскажет. Шестеро его детей арбайтен,
поют на идиш в винограднике том библейском,
это их Палестина. Всем выводком собрались
со Славой, бабушкина сестра-близнячка,
перед её отъездом в Америку Кафки сделать
семейное фото. Только, прошу тебя, не философствуй.
Когда выселяли, отцу моему двенадцать,
на фотографии ему семнадцать, всю жизнь разбирался
в дынях, бахча, мандарины, стоял на фруктах,
всё, что осталось от Крыма. Раскулачили деда,
забрали лошадь, была водовозом, опять разоряют,
прямо во время обыска на их глазах и умер,
кому нужна такая жизнь? Оставшиеся оттуда
быстро уехали. Зятья полегли за отчизну,
внуки рассеялись, евреям всегда везёт. Их дети,
правнуки той могилы, о ней не ведают,
заговорили на разных наречиях, друг друга
на улице не узнают и могут вполне оказаться
на разных фронтах враждующих армий,
как в Первую мировую. Теперь, говорят,
татары закрыли лавочки, и еда исчезла.
Моя подружка детства Таля живёт в Хельсинки,
татарка, составляет часть русского меньшинства.
Этнос я лучше политики понимаю, когда не за кого голосовать.
Август, 2014
Из отступившего тысячелетия
Перерыв
Встаёт, разгибает спину,
смотрит в окно на голубей внизу на крыше,
вспоминает, что нужно сыну
купить то-то и то.
Надевает платок, пальто,
проверяет, на что горазд кошелёк,
есть ли в кармане ключ. Запирает квартиру.
Четыре коротких пролёта,
стеклянная дверь, не приобретшая вид парадной.
Воздух. Улица. Переход.
В овощной лавке мимоходом корейцу: «Хелло», —
проверяет дату на картонке с молоком,
берёт коробочку помидор и укроп к салату.
За газетой в соседний киоск,
после приветствий иранец с фаюмским лицом
говорит, что не потеплело.
«Да, становится холодней. Декабрь», —
забирает сдачу.
Мимо цветочного магазина,
поздоровавшись с израильтянкой-владелицей,
поправляющей на полке в ячейках сухие букеты.
Мимо исплаканного лица Варшавского гетто
в витрине «Ликёры—вина», не прихватить ли к обеду?
– ни к чему; про себя подумавши: «Винокурня».
Мимо запаха пиццерии на углу,
в её открытом окне торчит итальянец,
опираясь на по локоть голые руки,
словно он нарисован.
Кивнув ему, добавляет: «Холодно».
Дальше, ответив несколько раз
осклабившимся соседям,
мимо китайского ресторана на углу напротив.
Стоя на переходе,
смотрит в перспективу квартала,
где на ярком небе располагается парк,
как чугунный памятник шевелюре Людвига ван
Бе… не опоздать бы в банк.
Теперь канцелярский товар,
здесь побудет;
кончается бумага для пишущей чужой машинки,
характер которой соответствует её хозяину,
им обоим и собственному названью «Грома-колибри».
Надо найти для него открытку,
заодно поздравить кого-то с чем-то.
Ветерок. Газета.
Вспоминает, есть ли хлеб-
соль, что в холодильнике, каковы запасы,
надо когда-нибудь постирать,
когда было метено в последний раз?
Взгляд, зацепившись за итальянца,
живую витрину, снова на парк,
потом под ноги на каких-то сорок-ворон,
что облюбовали клён, живущий у самых окон.
Хочет дышать – гулять – бродить,
но мёрзнут руки, полны покупок.
«Как это можно забыть перчатки в такую
погоду?» – близкий голос матери, которой больше
нет. Не сразу справляется с замком,
входит в дом.
Нью-Йорк, 1987
Отрывок из неопубликованной книги
Одним из способов определения хорошей жизни
является то, как мы проводим отпуск.
Поездки в места паломничества туристического,
будь то Кижи или Валаам, где лежат заморённые
инвалиды войны. Мексика с остатками архитектуры
ацтеков-детоубийц. Пусть археолог с антропологом
к такой информации привыкает, это их предмет изученья,
а я не обязана. Или Колизей с эхом рыка звериного
погибавших людей и животных. Смотришь на развалины:
– Если такое с камнями сталось, что-то с нами будет…
Или на могиле Эмили Дикинсон.
Расстояние от дома, где жила почти безвыездно,
показываясь на люди редко, до кладбища,
где похоронена, метров двести. Экскурсоводша сказала,
чтоб повернули у бензоколонки, – и сразу увидим.
То есть, от кровати, на которой засыпала
напротив фотографии отца с усами,
до места, где спят вечно, пять минут хода.
Делит тот мир, как и этот, с прежней компанией:
мама, папа, сестра Лавиния. Локализация опыта.
Присутствие жизни внутри холстинного платья
в маленьком женском теле, и рядом совсем – могила.
Интимность комнаты, безвыходность,
экономия на свечных огарках, писание текстов
на конфетных обёртках, чтоб не просить у отца
на бумагу – это ей неловко, незамужней, старой деве.
Почему нас тянет на места захоронений
исторических лиц и собственных предков —
стоишь и смотришь на вздутые жилы корней деревьев,
выросших у ограды и ей, возможно, знакомых,
как на памятник самый желанный – природы, свободы,
слушая слова спутника: там, где они пьют
земную влагу, корни переплетаются с её костями.
1990
Документальное
Письмо переводчицы с русского на хорватский её русской подруге, живущей в Загребе, пересланное мне в копии с припиской, что война окончилась
Сначала дата: 11.11.1991, по окончании воздушной тревоги.
Дорогая Маша,
сегодня, после недели, проведённой в подвале,
я наконец вышла на свет и почувствовала себя
частью европейской суши. Я даже взяла велосипед
и отправилась в ад Белáя и Белайских полян,
которые в последнее время постоянно упоминаются
в средствах массовой информации. Вид, конечно, ужасный:
дома без крыш и стен, сожжённые сеновалы,
израненные домашние животные, множество помятых
и побитых автомобилей, дороги, изрытые гусеницами танков
и ракетами, зловещая тишина. Но падение страшных
казарм в Логориште – весть настолько радостная,
что всё плохое мгновенно забываешь. Падение казарм было
затяжным, мучительным, густой дым валил с их территорий
в течение многих дней, а с пятницы на субботу были
уничтожены бесчисленные подземные склады с взрывчаткой.
Взрывы были настолько сильными, что у нас на лестничной
площадке попадали горшки с цветами, а у меня полопалась
посуда. Вдали агония выглядела огромным облаком в виде
атомного гриба светло-красного цвета. Карловац и Шварча
горели жёлтым цветом. Пушки стреляли светло-голубым.
Из Логоришта выехало 20 танков. Многими из них
управляли свои люди, хорваты. Десять этих страшных
машин расползлось по окрестностным деревням в поисках
богатых домов. Я пишу это не для того, чтобы дополнить
теле– и радиоизвестия, а чтобы обратить внимание на
характер войны в Хорватии: дело в том, что в Хорватии
речь идёт не только об агрессии сербов и югославов,
но и об общем предательстве. Процветает нажива
и военная спекуляция. Любой более или менее зажиточный
человек может стать целью убийственного оружия.
Люди из различных кризисных штабов занимаются
перепродажей десятков тонн разнообразного оружия,
от пистолетов до миномётов – за бешеные деньги.
Эта война, наверное, не захватит Загреб,
но если она приблизится к вам, имей в виду,
что любой патриотизм бессмысленен и самое лучшее
капиталовложение – личное оружие. Половина жителей
Другой Резы бежало в Германию и Словению.
В моём здании осталось 5 (пять) человек!
Условия жизни никудышные. Часто нет электричества,
и нам нечем греться, а когда в перерывах между
пушечными и ракетными обстрелами мы идём домой
жарить яичницу, то ползём по-собачьи (чтоб нас
не застрелили дежурные снайперы). Взрывы
настолько сильны, что продукты вываливаются из рук,
и наши кухни поэтому походят на свинарники
(к счастью, иногда идёт дождь, и вода, просачиваясь
сквозь трещины, смывает грязь).
В субботу после обеда, сразу по окончании рёва
всевозможнейших видов артиллерийского оружия,
продолжавшегося много дней подряд, я вышла в сад
и набрала георгинов. Сегодня подрезала розы.
И, конечно, сразу вспомнила твою тоску по цветам.
Сообщаю тебе, что для весенней пересадки
у меня есть следующие виды:
георгины (жёлтые и красные)
пионы
гиацинты (голубые)
гвоздика (белая)
маргаритки
анютины глазки
хризантемы.
Есть у меня семена и так называемых
лекарственных растений – мака, мяты, ромашки,
подсолнуха, однолетних цветов (астры, ноготки) &
овощных культур (бобы, соя) и т.д.
Розы можно пересаживать и сейчас, и поздней весной.
Если у тебя есть веточка розы с отростками
(это маленькие листики красноватого цвета) —
отрежь её и посади в землю под углом 45 градусов.
Веточку закрой бутылкой и следи, чтобы воздух
не проникал к растению. Бутылка должна быть
на веточке до середины мая. Вот рисунок.
Ну вот, это, собственно говоря, и всё.
Военные анекдоты перескажу устно. Надеюсь,
что нашим в скором времени удастся уничтожить
полигон в Церовце и смирить войну в этих краях.
Привет всем. Ирена Лукшич.
«Скелетик дерева растёт внутри листа…»
Скелетик дерева растёт внутри листа.
Издалека нагая женщина, как огромное лицо,
смотрящее грудью – два солнца —
карими, вылезающими из орбит сосками.
Слепо всем телом по телу солнца водит.
В тряпочку куклу завёртывая,
не поднимай головы. За спиной
обрывки бумаги, открытые солончаки.
Извёстка. Мусор мира, не убиравшийся с 50‐х.
Гарь. Выцветающий мох. Песчаный обрыв
с рваным краем, загибающимся, как заячья губа.
Жёлтые корни ползут, как сухие змеи.
Безъязыкий народец шишек, иголок,
хвороста, костяники. Люди смотрят
ящерицами с раздвоенными языками.
октябрь, 1993
Девять речитативов для женского голоса
1.
Нас пугали:
Не будешь есть, не вырастешь, останешься маленьким,
все будут над тобой смеяться…
не будешь слушаться, посадят в чулан, там мыши,
отгрызут тебе ноги, останешься инвалидом…
детским домом, будешь жить с беспризорниками…
милиционером, трубочистом, дворником,
пьяницей, цыганом, грабителем, чужим дядькой…
украдут тебя, и будешь на них работать,
и будешь круглым сиротой без дому – без имени,
никому ты будешь не нужен,
и будет все тебя дразнить, и будет тебе стыдно…
и будешь слабеньким, и будут все тебя бить,
а ты сдачи не сможешь дать…
испортишь глаза и будешь носить очки…
и будешь худая, кожа да кости, никто на тебя не посмотрит…
и будешь толстая с такой мордой, и никто на тебя
не посмотрит…
попадёшь под машину, и хорошо, если насмерть,
а если останешься калекой…
а если будет война, что тогда будешь делать…
а если поймают и будут пытать, что тогда…
будешь читать нелегальщину, я же первый тебя и выдам…
попадёшь в органы, не вырвешься…
объешься сладким, и будет диатез…
а если орехами – заворот кишок…
розги захотел, ремешок по тебе скучает…
каши берёзовой давно не пробовал…
в детскую колонию заберут, тогда – всё,
там мама не поможет…
вот я умру, что тогда будешь делать…
2.
Приезжают в город, идут в музей.
Город и сам музей, аптека – музей,
баня – музей, сарай – музей, особенно дровяной,
а если со старыми инструментами, то совсем – музей.
И тюрьма – музей, и концлагерь – музей, базар – музей,
и любая квартира – музей-квартира, и каждый дом —
музей жилища,
в его шкафах – музеи быта, утвари и одежды, технологии
производства материалов, ткачества, рукоделия, ремесла.
Там одежда матери 50‐х, брата-стиляги 60‐х,
мои первые туфли на шпильках в шестнадцать лет
из комиссионного магазина. Всё, говорю вам, музей,
только выставку не устроишь. И магазин продуктов
питания, даже если в нём было когда-то пусто,
он настоящий музей времени, антропологии, этнографии.
И улица, по которой ежедневно или туристом,
и автобус – музей городского транспорта, и метро,
и вокзал, его перестроят, вот увидишь, приедешь снова,
а того вокзала, что был, уже нет, и музея-вокзала нет.
Церковь давно музей, и музей как храм,
эстетика духовита, и время – невидимый музей,
музей воздуха, температуры, погоды. Человек,
который ничего не выбрасывал, всё выбрасывает,
иначе ему не выжить. Лучше всего сохранилось,
что разрушилось, как Помпеи, или не до конца
разрушилось —
Пропилеи, Колизеи, скульптуры Психей. Кладбища-музеи
почивших богов и людей. Пляж-музей, лес-музей
и поляна, скоро увидишь её в музее.
3.
Между тысячелетиями,
между столетиями,
между десятилетиями,
между годами, месяцами, неделями, днями,
между днями и ночами, часами и минутами,
между той жизнью и этой жизнью,
между той мной и этой мной,
между жизнью моей в целом
и разными периодами моей жизни,
между моей жизнью и моей смертью,
между моим зачатием и моим рождением,
между моим детством и моей взрослостью,
между моей взрослостью и более взрослой взрослостью,
между моей взрослостью и моей старостью,
между мной и моими близкими,
между мной и моим сыном,
между мной и моим спутником жизни,
между мной и моей занятостью,
между мной и моим отсутствием времени,
между моими появлениями и
исчезновениями из жизни,
между моими возможностями и невозможностями
написано это либретто.
1993
4.
Мои тучные годы.
Мои тощие годы.
Мои библейские годы.
Мои талмудические годы.
Мои детские годы.
Моя сложная жизнь девочки без отца.
Моя простая жизнь дочери матери-одиночки.
Моя жизнь школьницы.
Моя жизнь студентки, несколько раз.
Моя жизнь поэта.
Моя жизнь поэта,
который едва ли существовал,
да и что это значит, жизнь поэта?
Моя жизнь как еврейский вопрос.
Моя жизнь советского беженца в Вене, в Австрии.
Моя жизнь советского беженца во Флоренции, в Италии.
Моя жизнь нового иммигранта без личной
идентификации в Штатах.
Моя жизнь иммигранта с негативной русско-еврейской
идентификацией.
Моя жизнь русско-еврейского космополита в Нью-Йорке.
Моя жизнь как матери сына, моего сына.
Моя жизнь как дочери моей матери, это всегда.
Моя жизнь как процесс отделения от матери,
от материнского языка,
его гендерных и этнических предубеждений.
Автоперевод
5.
Когда я была маленькой,
я читала собрания сочинений,
тома избранного и целиком собрания сочинений.
Дел было немного, когда практиковали несвободу
собраний, когда сочинения были несвободны.
Тогда я читала запоем плохое, хорошее и в переводах.
Запой – это такой шерстящий щекотный зной,
угольный страхолюдный забой, телесный убой,
теснина гор, пробоина стен, голодный строй,
часовой сбой или самый простой пьяный запой.
Клад-то в лесу зарой и не забудь, где зарыл,
нескоро вернёшься вспять плёнку перемотать и искать,
сам в темноте постой на недолгий постой.
Не утешит мысль, ни любовь, осталось одно,
принять свою жизнь, прими, прими.
Это в строчку подряд или в столбик пропой
голосом сонно-домашне-кухонным, и приснится покой,
то ли императрицын покой,
то ли в пейзаже левитановский вечный покой,
то ли кладбищенский понятно какой.
Написано во время передачи радио на русском языке в Нью-Йорке о значении слова «порча», 2012
6. Заплачка
Ой, меня ль, маленькую, не мучили.
Ой, меня ль, девочку, не скручивали, не пеленали.
Ой, меня ли, меня ли не застёгивали на все пуговицы,
на кнопки, крючки, лифчики и подвязки, шарфы и шапки,
шубы затягивали ремешком, завязывали платки
крест-накрест на спине, что было не пошевелиться.
Ой, меня ли, меня ли в детстве не муштровали строго,
воспитывали, прививали манеры, учили ничего не просить,
ничего не желать, не занимать место в пространстве,
не корчить рожи, не гримасничать, иметь приятное
выражение
лица, соблюдать приличия, не морщиться, думать гладко,
двигаться грациозно, покачивая бёдрами, быть спортивной.
Ой, не меня ль, не меня ли учили бальным танцам, балету,
не пачкать руки, особенно когда ешь, одеваться со вкусом,
волосы не отращивать слишком длинно, как у хиппи,
не стричь слишком коротко, ты не мальчик,
мини-юбку укорачивать не слишком коротко,
и если длинную, то не совсем до пят, ты ж не синий чулок,
и вырез не слишком низкий, и голос не слишком громкий.
Ой, не меня ли учили не жаловаться, не говорить,
что это несправедливо, что это просто неправда,
не обращать внимания на насильников, на садистов,
на психов, на деспотов и убийц, не идти в милицию,
всё равно правды не добьёшься, не обращать
внимания – и всё,
как будто их нет или они тебе приснились, это твоя фантазия,
богатое воображение, галлюцинации, шизия,
ты всё придумываешь или врёшь. Ой, не мне ли,
не мне ли наказывали не простужаться, не сидеть
на сквозняке,
не болеть, не создавать проблем, избегать конфликтов,
не конфронтировать с начальством, ни с кем бы то ни было
вообще, не вставать в позу, в оппозицию к власти,
быть практичной, дипломатичной, твёрдо стоять
на своих ногах, быть реалистом, не мечтать о несбыточном,
учиться на инженера, мама же говорила, «чтобы стихи
писать,
надо талант иметь». Ой, не мне ли, не мне ль говорили,
что мальчики способнее к математике, на сто мальчиков
одна девочка, мальчики вообще ко всему способнее,
быстрее бегают и прыгают с парашюта, пусть они занимаются
наукой, пусть они книги пишут, а ты будь женственной,
кокетливой, показывай слабость, не конкурируй,
они хоть и сильный пол, а конкуренции не любят, особенно
конкуренции с женщиной, так что флиртуй, но слегка,
не забывайся, а пристанут, обрати всё в шутку, посмейся,
похохочи, неважно, что тебе не смешно и анекдот обидный,
сохраняй мир, не лезь на рожон, пусть делает, что хочет,
а ты не сопротивляйся, молчи, подчиняйся, будь умнее,
будь выше этого, научись вовремя капитулировать,
это лучше, чем быть битой, сохраняй семью,
во всём ему помогай, ему одному тяжело, один он
не справится.
Будь хорошей девочкой, и пусть тебя съедят.
На вечере памяти американских поэтов, Джейн Кортес и Адриенны Рич, 17 февраля 2017 г.
7. Художница
Я могу нарисовать цветок и цветок в горшке.
Я могу нарисовать бутылку и вазу. Я могу нарисовать
стакан, много стаканов, стул и стол, кресло и скамейку.
Я могу нарисовать часы и настенные часы на фоне обоев,
и кошку, собаку, птицу и рыбу. Я могу нарисовать блокнот
и книгу, открытую или закрытую. Велосипед, самолёт,
воздушный шар, дирижабль, солнце и луну в разных фазах,
облака и горы, и целый пейзаж. Я могу нарисовать куст,
кустарник и расчёску, и зеркало, тюбик с зубной пастой,
томатной пастой и тюбик с масляной краской.
Скамейку и бассейн, маленький и простой
или с архитектурными украшениями в саду,
скамейку для ног, дом, маленький или большой,
времянку в деревне, усадьбу, зáмок и бал в саду на лужайке.
Я могу нарисовать лампочку, настольную лампу
и торшер у дивана, свечу, кровать для одного человека
или двуспальную, и остальную мебель. Я могу нарисовать
яблоко,
грушу, банан, несколько их, помидор, огурец на тарелке, торт
ко дню рождения или пирожок с маком. Я могу нарисовать
увеличительное стекло, чтобы вы могли читать, глядя в него.
Автоперевод
8.
Я могу нарисовать стакан чая и ложку на блюдце,
сковородку, кастрюлю и ковшик, эмалированный или
медный,
кипятильник, заварной чайник, много фарфоровых чайников,
даже русскую чайную. Ложку, я уже говорила, и вилку, и нож,
никаких проблем. И ослика с повозкой, топор и пилу
для распиливания дров я могу нарисовать, я пользуюсь ими
летом, и в прошлом на даче и в походах в лесу.
Я могу нарисовать танк, наган, ружьё, людей в военной
форме.
Я могу нарисовать стакан воды и с некоторыми трудностями
кружку пива с пеной, бокал вина, чай с чаинками или кофе
со взбитыми сливками. Забыла упомянуть красную свёклу,
виноград, тыкву, листья крапивы, сумки самые разные,
чемоданы, озёра, реки, фонтаны, зонтики, деревья
и рождественские ёлки, украшенные или ещё нет,
кусты у забора, пустые банки, бамбук и траву.
Я могу нарисовать шляпы и много разных предметов одежды,
жакеты, платья, пиджаки или пальто, мужские и женские,
и детские. Хуже у меня получается обувь, этого хорошо
не умею.
Это легко получалось у многих французов и у Энди Уорхола.
И, кроме того, это же не прекрасное изобразительное
искусство.
Это поэзия, не изображение мужчин в тогах и сандалиях,
бредущих через Чистилище в Ад среди пиний в лесу
под Равенной
или в синем прыгающих с балкона или стреляющих в себя,
как в body-art, O, Jude, let her under your skin…
Автоперевод
9.
Проблема не в пропорции.
Проблема не в перспективе.
Проблема не в метафоре.
Проблема не в текстуре или мазках.
Проблема не в цвете или cветотени.
Проблема не в дикции и интонации.
Проблема не в музыке и в тоне.
Проблема не в аллитерации и гармонии.
Проблема не в рифме и ритме.
Проблема не в форме, очертаниях или балансе.
Проблема не в глубине, ширине или диапазоне.
Проблема не в пейзаже местности или в эскапизме.
Проблема не в избегании и отлёте.
Проблема не в мистицизме и чудесах.
Проблема не в метафизике и философии.
Проблема не в одержимости и таланте.
Проблема не в страхе и наказании.
Проблема не в сублимации и сексе.
Проблема не в идеологии и религии.
Проблема в биении сердца и в звуке.
Проблема в интимности и содержании.
Проблема в ощущении внутреннего времени
и себя в нём в процессе живого дыхания.
Автоперевод
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?