Текст книги "Те же и Скунс"
![](/books_files/covers/thumbs_240/te-zhe-i-skuns-172211.jpg)
Автор книги: Мария Семёнова
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Четырнадцатый рябиновый
Было раннее субботнее утро. Солнце постепенно выплывало в ясное небо, и Пулковское шоссе, подёрнутое впереди чуть заметной розоватой дымкой, пересекали редкие тени самолётов. Он помнил: раньше они сновали здесь, как пчёлы около улья. Один выпускает шасси, скользя на посадку над остатками яблоневых садов, а следующий уже возникает со стороны Колпина – чёрная точечка в пятне серого выхлопного хвоста… Теперь все изменилось.
Снегирёв шёл по краю проезжей части, неся за ушки белый пластиковый мешочек. Он тронулся в путь, когда ещё не открылось метро, и шёл пешком от самой Кирочной улицы. Шёл не торопясь. Без толку торопиться туда, куда за тринадцать лет не успел.
Вчера он съездил на электричке в Зеленогорск… И там, по дороге в Репине, выкопал два кустика ландышей, «убежавшие» из-за забора. Забор был, он мог поклясться, тот самый, а ландыши… он не стал портить длинные корневища и после долгих усилий нашёл выросшие из семян. Пускай будут дети тех, что там зеленели когда-то.
Теперь они сидели в большой консервной банке, заботливо поставленной в сумку, и рядом плескалась пластмассовая бутылка с водой, приготовленной, чтобы полить их уже на новом месте. «Будь у меня дача, я бы там непременно ландыши посадила…»
Отправляясь в Зеленогорск, он вполне представлял, что его ждёт, и только поэтому избежал нового срыва.
Он помнил всё. Каждую мелочь, каждое движение, каждое слово. Он мог прокрутить в памяти все пять дней, как кинофильм. У него было время вспомнить даже то, что поначалу забылось. Было время, когда эти воспоминания сохранили ему жизнь и рассудок, став единственным маяком в рухнувшем мире. А потом вдруг оказалось, что звезду, к которой он шёл всё это время, давно поглотил космический мрак и идти больше некуда. И во всей вселенной нет ничего, кроме тьмы. Человеческая психика этого выдержать не может. Она и не выдержала. Рухнула.
Снегирёв до сих пор не имел никакого понятия, где он был и что делал двадцать шесть часов между первым и вторым своим приходом под дверь опустевшей (новые жильцы были эквивалентны пустоте) квартиры. Это с его-то подготовкой… С его биографией… Его всю жизнь испытывали на прочность. А вот взял и выскочил гвоздик. И всё полетело к чертям.
Алексей Снегирёв шёл к Пулковской высоте, завершая долгий и весьма извилистый путь к своей погасшей звезде. Он, собственно, очень смутно представлял себе, что будет делать и говорить, когда доберётся до кладбища и разыщет там четырнадцатый рябиновый участок. "Я не мог, Кира, – скажет он ей. – Ни позвонить, ни написать, ни ещё как-то сообщить о себе.
Даже годы спустя, когда уже стал почётным негром, почётным евреем и не приведи Бог кем ещё. Потому что ОНИ знали о тебе, и я знал, что ОНИ знают. И присматривают за тобой. Даже когда убедились в полной твоей безобидности. ОНИ читали всю твою почту, прослушивали телефон. Ты не подозревала об этом, но я-то знал, какие сделаны ставки. И чем может обернуться игра…"
Снегирёв знал, что не произнесёт этого вслух. Не потому, что кто-то мог услышать его. Просто Кира пребывала в таких местах, где на все вопросы уже существовали ответы. Иногда ему самому смертельно хотелось туда же. К ней. Некоторое время назад он был весьма близок к тому, чтобы там оказаться. И оказался бы – если бы, как правильно отметила тётя Фира, у него не завелись на этом свете дела.
На Пулковскую высоту можно было взобраться прямиком через хилое садоводство, но он двинулся в обход, по автомобильной дороге. Где ж ОНИ были, ИХ люди, в день, когда… возле арки в том доме на Московском проспекте… когда дул редкий для Ленинграда свирепый юго-восточный ветер, и по проспекту мела арктическая пурга, и она в своих осенних туфельках побежала двором, прячась от летящего снега… Снегирёв многое бы ИМ простил, если бы…
Если бы в тот день…
Волхонское шоссе – его финишная прямая – пролегало между кладбищем и большой городской свалкой, что навевало посетителям первого весьма циничные ассоциации. Алексей вошёл в ворота мимо недавно выстроенной церквушки и долго смотрел на большой план, установленный около входа. Когда спустя несколько минут он осознал, что тупо пялится в одну точку, оказалось, что его глаза давно отыскали четырнадцатый рябиновый участок, но разум никак всё не может это зарегистрировать. Да… Вот так он сидел перед давно перекрашенной Кириной дверью, и в закоулках извилин металось единственное: «Я не хочу здесь жить…» Снегирёв отвернулся от стенда и зашагал по дорожке, вымощенной покосившимися бетонными плитами. В одном направлении с ним шли люди, прибывшие на автобусах, и медленно ехали инвалидные автомобили, которым разрешалось въезжать. Пешеходы, нагруженные садовым инвентарём, саженцами и мешочками с плодородной землёй, большей частью не понимали автомобильной символики. Они неохотно расступались перед еле ползущими «Запорожцами» и «Москвичами» и зло костерили сидевших внутри инвалидов, без большой фантазии обзывая их новыми русскими. Когда-то давно, в юности, Снегирёву случилось рано утром ехать в пятидесятом автобусе на тогдашнюю площадь Труда. Всю дорогу в передней части автобуса происходил какой-то скандал и кончился только у Николы Морского, когда склочная компания вышла в полном составе. Любопытный детдомовский мальчик, которому ничего не удавалось рассмотреть из-за толкотни, нe поленился проскрести дырочку в заиндевелом окошке. Глядя в неё, он насчитал… четырнадцать бабушек, направлявшихся в собор к утренней службе. Христианином Снегирёв не был никогда. Но до сих пор не понимал, как это можно – изо всех сил собачиться, идя к делу вроде бы святому и богоугодному. Видно, много чего он, если уж так начать разбираться, в жизни не понимал.
Он не отсчитывал поворотов. Знал, что некая ячейка в мозгах сделает эта сама. Когда на углу заросшей буйными тростниками канавы возникла покорёженная табличка с цифрой «14», он остановился и некоторое время стоял, не двигаясь дальше. Было трудно дышать, и ноющая боль слева в груди, сопровождавшая его от самого дома, превратилась в раскалённый жгут, расползавшийся в разные стороны электрическими ручейками. Лекарства от этого не помогали. Один очень хороший доктор когда-то объяснил Алексею, что на самом деле у него там всё давным-давно заросло и болеть было решительно нечему. Доктор даже сравнивал его ощущения с хрестоматийной чесоткой в ампутированной ноге. Вот только легче от докторских объяснений почему-то не становилось.
Алексей перешёл бетонную плиту, воздвигнутую над канавой в качестве мостика, и двинулся между надгробиями через траву и разросшиеся кусты.
Примерно посередине участка одна могила была с самого начала заброшена. За годы на ней вымахала ракита в два человеческих роста, давно поглотившая и разбитую раковину, и казённый столбик с голубыми вклейками кафеля. Краснокожие ветки перекрывали соседние проходы, как бы отгораживая уголок. Снегирёва точно канатом потянуло туда ещё прежде, чем он успел что-либо разглядеть. Он подошёл и прочитал на небольшой наклонной плите: КИРА АНДРЕЕВНА ЛОПУХИНА. И две даты.
Похорон в своей жизни Снегирёв видел более чем достаточно. Видел, как в мёрзлую яму, на дне которой почему-то обязательно желтеет вода, опускается гроб, и хорошо, если кладбищенские деятели не перекосят его, не ударят о стенку, не плюхнут в эту воду с размаха. И как потом сбрасывают вниз комья земли, и то, что совсем недавно казалось готовым проснуться и встать живым человеком, окончательно уходит за грань этого мира, и остаётся только вернуться в дом, где ещё долго будет казаться, будто вот-вот откроется дверь и…
Снегирёв подошёл на странно негнущихся ногах и, в упор не заметив скамеечки, сел прямо на край цементного прямоугольника. КИРА АНДРЕЕВНА ЛОПУХИНА. Недавно подновлённые буквы так и сияли на мраморе.
И две даты внизу…
Было видно, что за могилой ухаживали. В головах росли три хорошие берёзки, а сбоку, прямо в проходе, – дубок с раздвоенным стволиком. В ногах – куст шиповника, по углам – ирисы.
Снегирёв довольно долго сидел не двигаясь и молча смотрел, как скользит по мрамору тень резных листьев дубка. Потом протянул руку и стал выдёргивать расплодившиеся хвощи.
– Я тебе ландышей принёс, – сказал он Кире, когда с хвощами было покончено. Кира не возражала против подарка, и он раскупорил свой мешочек, показывая ей упругие зелёные хвостики, нисколько не заскучавшие в путешествии. Они вместе выбрали пятачок, не занятый ни декоративным мхом, ни незабудками. Алексей пальцами выкопал ямку и посадил ландыши, осторожно вынув их из жестянки. Отвинтил с бутылки белую крышечку и полил кусочек Зеленогорска, который Кира когда-то хотела устроить на дачном участке.
Остатками воды сполоснул руки, сел на прежнее место и вдруг спохватился, что не принёс ни выпивки, ни закуски, как положено для поминовения. Спохватился – и отчётливо понял, что Кира на него, конечно, не сердится.
– Хорошо тут у тебя… – сипло выговорил он, гладя ладонью тёплый цемент. – Уютно, как в деревне… Зелено…
– И берёзки вон уже какие большие, – ответила Кира.
– Ага… – кивнул Снегирёв. – И дубок вымахал…
Он ещё хотел спросить, знает ли она, что дубы якобы растут вверх только первые сорок лет жизни, а потом – исключительно в ширину?.. Здравая часть рассудка вовремя окатила мозг холодной волной, заставив понять: либо он окончательно сходит с ума, либо ситуация странным образом поменялась и надо что-то предпринимать.
Ему понадобилось целых полсекунды для осознания – Кирин голос прозвучал вслух. Не с того света, а вполне наяву. И ещё почти полсекунды, чтобы определить, откуда конкретно он доносился. С бетонного мостика через канаву, по которому совсем недавно проходил он сам. К «его» могиле – Кириной могиле – направлялись три человека, и благодаря пушистым зарослям они пока не могли видеть его.
Ещё несколько шагов, и они вышли на более открытое место, но Снегирёва возле надгробия уже не было. Он сидел на корточках в трёх метрах от них, неразличимый в густой зелёной тени. И смотрел на мужчину, женщину и девочку-подростка, пришедших в гости к его Кире.
Долговязый мужчина был эталонным образцом того, что в народе называют «интеллигент в шляпе и очках». Он был одет в потрёпанные дачно-гаражно-походные джинсы и тенниску и нёс за плечами древний, защитного цвета рюкзак. Однако стоило посмотреть на него всего один раз, и сам собой приходил на ум письменный стол, компьютер, шкаф с книгами. Женщина, наоборот, была маленькая и полная, с немного отёчным лицом хронического почечника. Что же касается девочки между ними… Снегирёв не сводил с неё глаз. Теперь он знал, как выглядела Кира, когда ей было двенадцать лет. Круглое лицо. Очки. Длинная коса, для удобства связанная колечком.
Вот только волосы в той косе были пепельно-русыми. И прямыми, точно солома…
– Ой, тёть Нин! – всё тем же Кириным голосом сказала девчушка. – Смотрите, а тут кто-то был! Все хвощи выдраны…
Она первая заметила следы снегирёвской деятельности.
– И ландыши посадили…
Стаська обошла могилу, нагнулась и совершенно Кириным движением поправила очки, разглядывая неизвестно откуда возникший кусочек Зеленогорска. Снегирёв сглотнул и подумал, что она сейчас догадается. Рассказывала ей Кира? Или не рассказывала?.. Что вообще можно рассказать о ТАКОМ семилетней дочурке?.. Ей же было всего семь лет, когда…
Он мучительно задумался, пытаясь точно вычислить, семь или восемь. Не получалось.
– Может, с работы кто заходил, – сказала Нина Жукова. – Любовь Ивановна, например. Будем с ней разговаривать, спросим… Валера, ты тушенку в рюкзак положил?..
Снегирёв уже скользил прочь, по-прежнему недосягаемый ни для чьих глаз, мимо трогательных надписей на могилах, всё дальше от единственного человечка на свете, который был ему по-настоящему дорог. И который, умненькая головка, теоретически мог догадаться. Ландыши были глупостью. Махровой с кисточками. Как и весь этот его пеший поход. И поселение у тёти Фиры, и дурацкая стычка возле парадного… Вот так, оказывается, оно в жизни и происходит. Вот так испаряется – причём начисто – всякий профессионализм, когда дело переходит на личности. Пока это касалось других, он не особенно верил. То есть не сказать даже не верил, – просто мало ли что иногда происходит с людьми, но какое отношение это имеет лично к нему? Профессионал, он и есть профессионал, а всякие там срывы на личной почве – суть очевидные следствия недостаточной подготовки… Идиот…
Выбравшись на дорожку, Снегирёв вскоре достиг дальнего от ворот края кладбищенской территории, пересек жидкую рощицу и спустился с Пулковской высоты кратчайшим путём. Всё его нынешнее пребывание в России было сплошной цепью ошибок. И сколько он их ни осознавай, новых избежать не удастся. И эти ошибки, очень даже возможно, будут стоить ему головы. Хорошо бы только не прежде, чем он доделает некоторые дела…
У самого шоссе он снял джинсы, оставшись в майке и спортивных трусах. Обмотал джинсы вокруг пояса – и побежал назад в город лёгким и мощным шагом опытного марафонца. Кроссовки, хранившие растительную пыльцу множества стран, равномерно выстукивали по залитому солнцем асфальту.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЗНАКОМСТВО
На Турбинном заводе
Валерий Александрович Жуков ещё числился в НИИ Электромаше ведущим научным сотрудником и даже иногда получал там зарплату. Она выдавалась со средним опозданием в два месяца и была вполне достаточна, чтобы одному человеку не помереть с голоду в течение двух недель. У Жукова в семействе была ещё жена Нина, шестой год сидевшая на инвалидности, и Стаська. Начальство тоже понимало, что у всех сотрудников – семьи, и уже давно не спрашивало с них никакой производственной дисциплины. Рассказывали, будто лет десять назад замдиректора по кадрам носился с идеей поставить на проходной турникеты с жетонами, словно в каком-нибудь «ящике». Теперь это воспринималось только как хохма.
Сегодня была пятница, к которой Жуков готовился тщательно и заблаговременно. Ради денег он тянул разом чуть не десяток халтур, но всё имеет предел. Надо же когда-то и «расслабить лицо»! Сегодня он собирался уйти с обеда домой, раскочегарить «Москвич» и отвезти семейство в Орехово. Соответственно, он приложил немало усилий, чтобы «разгрести» ради этого пятницу и выходные. И, как водится, всё рухнуло в один миг.
Вчера, уже часов в одиннадцать вечера, ему позвонил с Турбинного завода Рудаков, начальник лаборатории наладки. «Загляни к нам завтра часика в три, – поздоровавшись, сказал он Валерию Александровичу. – Каширин велел нам вместе с тобой подойти».
Жуков, помнится, сразу подумал, что Турбинный завод не зря назывался ещё по старой памяти «Ленинградским». От прежних времён там явно задержалось не только название. Взять хоть вот это обыкновение начальства проводить всякие совещания в пятницу вечером. Или с раннего утра в понедельник…
«А что такое, Евгений Германович?» – ещё на что-то надеясь, спросил он Рудакова. «Да тут программа твоя не работает, – ответил начлаб. – Эта, как её… ну, ещё такие красивые характеристики рисовала…» – «„Процесс“», – сквозь зубы выговорил Жуков название программы, написанной им с полгода назад по хоздоговору. Он отлично помнил и саму программу, и то, как объяснял её принципы подающим надежды рудаковским сотрудникам. Витя и Миша слушали его едва ли не с пренебрежением, всем своим видом показывая: каждый из них элементарно написал бы точно такую же и ещё лучше, вот только руки, занятые вещами более важными, никак не доходили. «А в чём там загвоздка?» – спросил Жуков, мысленно обозревая программную конструкцию в поисках возможного слабого места. «Да я толком не в курсе, – сказал Рудаков. – В общем, приезжай, разберёмся».
Жуков повесил трубку и сообщил своим женщинам, что намеченная поездка откладывается. «Ну вот!.. – вздохнула Нина. – А я уже коробки сложила!..» – «Вы не расстраивайтесь, дядя Валя, – сказала Стаська. Дядей Валей она его называла с младенчества: сперва – для экономии усилий по выговариванию, потом – по привычке. Она чмокнула опекуна в щёку: – Подумаешь, сегодня не срослось, другой раз срастётся. Вы не расстраивайтесь».
Легко сказать!.. У Жуковых не было дома компьютера, так что Валерий Александрович не мог сразу сесть и начать всяко-разно гонять злополучную программу, выискивая вероятный отказ. Мудрено ли, что он целую ночь вертелся в постели, как коленчатый вал, а утром, раньше всех явившись на службу, сразу включил машину и сунул в неё захваченную из дому дискету. Программа работала. Жуков прошёлся по меню, задавая самые невообразимые сочетания, условия и режимы. Программа работала. Он расстроился окончательно, сделав вывод, что недоучёл какие-то тонкости, выплывшие при конкретной работе, и в таком состоянии, взвинченный и почти виноватый, отправился на Турбинный завод.
И что у них эти самые тонкости вечно выявляются не сразу, а полгода спустя, наверняка накануне показа каким-нибудь важным заказчикам?..
У Жукова имелся на ЛТЗ временный пропуск. Хоть то хорошо, что не надо было тратить время на проходной, дожидаясь, пока разыщут девицу, час назад посланную заказывать для него разовый пропуск. Жуков без помех проник на территорию, миновал стенд с портретом Эльхана оглы в траурной рамке и зашагал к административному корпусу. Идти было через несколько длинных дворов.
– Валерий Александрович!.. – почти сразу окликнули его сзади. Он обернулся и увидел рудаковскую сотрудницу Гончарову, даму примерно его лет, то есть сорока с небольшим.
– Здравствуйте, Новелла Сергеевна, – сдержанно поздоровался он. Гончарова мило улыбнулась:
– Вы в лабораторию?..
Про себя Валерий Александрович считал Новеллу Сергеевну изрядной змеюкой, но делать нечего – пошли вместе, перешагивая через рельсы. На рельсах стояли могучие полосатые краны, способные поднимать и переносить исполинские стальные детали. Пути змеились по заводской территории, заползая в цеха. Была и ветка, упиравшаяся прямо в Неву. Сейчас на этой ветке стояла платформа с турбинным колесом, приготовленным для отгрузки. Бублик нержавейковых лопастей издали сиял, как ёлочная игрушка, но Жуков знал, что вблизи колесо окажется шершавым, словно только что из-под рашпиля. Во времена Перестройки Турбинный завод посетили американцы, носившиеся с мыслью о возможном сотрудничестве. Жуков при историческом визите не присутствовал, только слышал из разговоров, будто американцы, прощаясь, дружески посоветовали ЛТЗ перейти на выпуск контейнеров. Больше проку, мол, будет.
– Там у Рудакова мой «Процесс» вроде забарахлил, – сказал он Гончаровой. – Вы не в курсе случайно?..
– Случайно нет, – улыбнулась Новелла Сергеевна. – я теперь другим занимаюсь.
Жуков только кивнул. Когда ещё начинали внедрять повсюду компьютеры, Новелла Сергеевна часто и надолго брала у него литературу о машинных языках, собираясь, по собственному выражению, как-нибудь на досуге попрограммировать для души. Взятые книги она возвращала со скрипом невероятным, и Жуков в конце концов их ей давать перестал. Вероятно, поэтому она ни одной программы так и не написала. Интересно, на какой работе она горела теперь?.. На всякий случай он решил сменить тему:
– Как вообще жизнь, как дома?
Она махнула рукой:
– Да что… как у всех. Рабочим ещё что-то платят, а нам – сами понимаете. Хотя вы-то, Валерий Александрович, наверное, далеки от подобных проблем. Вы, я слышала, уже миллионами деньги считаете?
Жуков, внутренне закипая, некоторое время молчал. На той неделе, идя по институтской лестнице, он действительно сказал сослуживцу, что за прошлый месяц притащил домой почти два миллиона и даже, может быть, купит Стаське видеоплейер. Кто ещё присутствовал при том случайном разговоре, вспомнить он теперь, конечно, не мог. «Ах ты, тварь подколодная…» – мысленно обратился он к Гончаровой. А та, ласково улыбаясь, продолжала его поучать:
– Не все ведь такие везучие, Валерий Александрович, как вы. Вы вот сейчас вернётесь домой, сядете в машину и на дачу поедете, а я на одном валидоле держусь. У мужа на работе сокращения, живём в кошмаре, без конца разговоры, кого уволят, его или коллегу. Все друг друга подсиживают, а я ему каждый день говорю:
«Геночка, лучше останься без работы, только не иди по головам, не иди по головам…»
«А я, значит, вам тут всем на головы наступил», – с молчаливой злобой констатировал Жуков и… вспомнил, что изначально «Процесс» поручен был Гончаровой. Та разложила на столе ватман, выписала трафаретных линеек и принялась чертить алгоритм. Занималась она этим девять месяцев. Не дождавшись по истечении естественного срока не то что родов – даже и беременности, Рудаков, что называется, взвыл и обратился в НИИЭлектромаш. Через две недели Жуков принёс ему живую работающую программу.
– И вообще, – сказала Новелла Сергеевна, – вы знаете, у меня такое впечатление, что честные люди сейчас редко хорошо живут. В основном всякие жулики да проходимцы…
– Да, – не сдержался Жуков. – Такие вроде меня.
– Ну что вы, Валерий Александрович! Господи, ну что вы всё на свой счёт принимаете? Вы просто поймите не у всех ведь такие родители, чтобы дачи и машины дарить, многим старикам помогать ещё надо. Вот у Гены мамаше лекарства нужны, а откуда он денег наберёт, с его-то зарплатой?..
«Импотент он, твой Гена!!! – чуть не брякнул Жуков, заводясь уже окончательно. – Ведь не из горячей точки без штанов убежал, не слепой, не глухой, не парализованный,!.. Мужик в доме!!! Принципы высокие ему матери на таблетки заработать не позволяют!.. Выдумали фиговый листочек, только чтобы жопу от кресла перед телевизором не отрывать!.. Иди мусор во дворе подметай, газеты рекламные разноси, если мозгов не хватает извилинами зарабатывать…»
Лаборатория наладки помещалась на верхотуре одного из цехов. Первоначально Жуков хотел завернуть туда прежде, чем идти к Каширину на ковёр: надо же посмотреть самому, что там у них случилось с «Процессом». Однако идти куда-либо в обществе Новеллы Сергеевны – слуга покорный. Он сухо пожелал ей всего самого хорошего и пошёл к административному корпусу уже один.
Что касается дачи (которая, кстати, официально по-прежнему числилась за Ниниными предками), то это был подгнивший и покосившийся домишко в Орехове. Да и машина (действительно отданная Валерию отцом) являла собой далеко не «Мерседес». Насквозь ржавый четыреста восьмой «Москвич» отметил серебряный юбилей и по этой причине редко извлекался из гаража: не ровен час, ещё рассыплется по дороге. То есть хорошие автомеханики, способные вдунуть в него новую жизнь, в природе, естественно, существовали, но… Жуков просто не мог собраться с духом и оторвать на это дело от семейного бюджета энную сумму. До Орехова и назад кое-как доползает – и слава Аллаху. Он вспомнил о том, что аккурат сейчас должен был бы выруливать со двора, и вздохнул. А потом твердо сказал себе: Стаська права, не надо расстраиваться. Сегодня не получилось, ну и плевать. Завтра поедем.
Павел Георгиевич Каширин был заместителем главного конструктора, и в кабинет к нему проникали через большой зал, сплошь заставленный кульманами; на некоторых кульманах красовались даже чертежи. Навстречу Жукову из кабинета выглянул Рудаков:
– Во, а я уже звонить тебе собирался, думаю, не забыл ли… Давай проходи. А то одному отдуваться…
В лабораторию не заглядывал?
– Гончарову встретил, – сказал Валерий Александрович.
– А-а… – понимающе усмехнулся Рудаков, – Сложная женщина.
Жуков переступил порог кабинета. К его некоторому удивлению, внутри оказалось довольно много людей. С одними он был хорошо знаком (не первый год всё же сотрудничали), других видел впервые. Похоже, происходило важное совещание, и злополучный «Процесс» был всего лишь одной из обсуждаемых тем.
– Так что там у вас с этой программой? – спросил Каширин примерно через сорок минут, когда наконец дошёл черёд до рудаковской лаборатории. – Когда результаты думаете показать?
Жуков открыл рот, собираясь ответить, но ничего сказать не успел: зазвонил телефон.
– Минуточку, – поднял руку Каширин. У него был до того большой письменный стол, что при виде его хотелось сказать: «Таких столов не бывает!», а телефон ещё и стоял за его пределами, на тумбочке – не больно дотянешься. Каширин оттолкнулся руками, и кресло, снабжённое роликами, ловко прокатилось в сторону: – Алло?
Жуков терпеливо ждал.
– Да что с программой, – сказал Рудаков, когда начальник положил наконец трубку. – Не работает она.
– То есть в каком смысле?..
– В самом прямом. Зависает. Ни тпру ни ну…
– А твои орлы что же? Не разобрались? – удивился Каширин.
– Так ведь он никакого исходного файла нам не оставил… – начлаб кивнул в сторону Жукова, – а без текста поди разберись. И не посидел с ребятами, не объяснил как следует, что там к чему. Знаете, всё на раз-два всё на бегу, пальцем тык, готово… Мальчики которую неделю бьются, пытаются запустить…
Жуков задохнулся от возмущения. Он начал понимать, что, собственно, происходило. На современном языке это, кажется, называлось «положить крайнего шпалой». То есть отстаивать свою правоту было заведомо бесполезно. Крайний, он крайний и есть. Всё же Валерий Александрович поинтересовался:
– Она что, все полгода так и висит? С первого дня?
– С первого, не с первого… – отмахнулся Рудаков. – Мы тут ещё другими делами иногда занимаемся.
– Игры, например, переписываем, – ощетинился Жуков. – С вирусами. Жёсткий диск давно проверяли?
Для него было очевидно, что вплотную «Процессом» они занялись в лучшем случае позавчера. И теперь усиленно валили с больной головы на здоровую.
– Так, – постучал ладонью по столу Каширин. – Давайте только оставим эмоции. Бог ним там, «кто виноват», давайте «что делать». С эталонной дискеты не пробовали заново переписать?
– Нету дискеты.
– То есть?
– Потеряли…
– Кто потерял? – грозно осведомился Каширин, забыв, что сам минуту назад призывал не искать виноватых.
– Да он же и потерял, – снова кивнул на Валерия Александровича Рудаков. – Сунул в общую коробку, ну и на ней, естественно, тут же какие-то данные заархивировали…
– Что ж вы так, Валерий Александрович? – повернулся Каширин.
– И не позвонил, не зашёл, – сокрушённо покачал головой Рудаков. – Даже сегодня не заглянул…
Вот тут терпение Жукова лопнуло окончательно и бесповоротно. А надо сказать – тот, кто вольно или невольно доводил его до подобного состояния, в следующий раз остерегался. Ибо если Жуков чувствовал за: собой правду, то шёл уже напролом и ничьими больными мозолями не интересовался.
– Моя дискета, – проговорил он звенящим от напряжения голосом, – была с соответствующей этикеткой: «ПРОЦЕСС. Программа демонстрации и исследования регулятора гидроагрегата в различных условиях». Синим фломастером. Сантиметровыми буквами. Я её в директорский сейф должен был запереть?
– Валерий Александрович, – сказал Каширин.
– И защищена была от записывания!.. – упрямо повысил голос Жуков. – Всякими способами. В том числе ма-аленьким таким переключателем в уголке. То есть я всё понимаю, за чистой далеко руку было тянуть. Естественно!.. Ну и автор, опять же, то ли на Луне, то ли в Антарктиде живёт, на связь выйти никакой нет возможности… Хорошо, пойдёмте посмотрим, что там и как у вас зависает! Прямо сейчас. Пойдёмте, Павел Георгиевич? Евгений Германович? Я, кстати, копию эталонной дискеты с собой захватил…
– Ближний свет – вниз, потом на пятый этаж… – проворчал Рудаков. Жуков интриганом был никудышным, но то, что начлаб пытался спасти лицо, просто-таки бросалось в глаза. – Давайте вашу дискету, посмотрим, как с неё у нас пойдёт…
– Не дам! – Валерий Александрович сдёрнул очки и сунул в карман. – Чтобы на ней ещё какую-нибудь леталку-стрелялку заархивировали?.. – Рудаков уже начал разводить руками – о чём, мол, толковать при таком подходе к делу, – но Жуков стремительно ткнул пальцем в сторону укрытого полиэтиленом компьютера в углу кабинета: – Эта штука фурычит?..
– Ну-ка, ну-ка… – Каширин снова лихо прокатился на кресле и сунул вилку в розетку. Жуков уселся за клавиатуру и почувствовал, как дрожат руки. Он вытащил из кармана очки и стал протирать их краем рубашки, ожидая, пока машина запустится.
– Эмблему завода видите? А меню видите? – неслось в полуоткрытую дверь кабинета несколькими минутами позже. – Ну и объясните мне, что тут непонятного? Что я тут вашим юным дарованиям недообъяснил?.. Какую станцию будем смотреть? Братскую, Саяно-Шушенскую, Зейскую, Усть-Хантайскую, Нурек-скую? А регулятор? Изодромный, пропорционально-интегральный, с производной? Параметры настройки? Или от предыдущего опыта сохранённые?.. Теперь давайте заказывайте процесс! Сброс нагрузки? Хорошо, сброс… Bcё видно? Да, вот эта красненькая… Принтер есть в хозяйстве? Ах, унесли!.. Потом будете говорить, что опять я результаты распечатывать не научил?..
Ещё через полчаса, всклокоченный и свирепый, с пятнами пота на спине и вокруг подмышек лёгкой рубашки, Жуков спускался по лестнице административного корпуса, мысленно кляня на чём свет стоит и Турбинный завод, и собственное невезение. И особенно Рудакова, которого по всей справедливости надо было бы утопить в нужнике. Больше всего Валерию Александровичу хотелось схватить свой временный пропуск, разорвать его на мелкие части и выбросить в урну. Этаким жестом благородного полисмена из американского боевика, бросающего свой значок шефу на стол. Он знал, конечно, что не сделает этого. Платили на ЛТЗ всё же неплохо. Гордость гордостью, но в колодец плевать…
– Валерий Александрович!.. – донёсся сверху голос Рудакова. – Валерий Александрович, погоди!..
– Что опять? – неласково спросил Жуков, остановившись. – Опять якобы зависает?
Евгений Германович догнал его и доверительно взял под руку.
– Да Бог с тобой, – проговорил он добродушно. – Сам видел, Паша от твоего «Процесса» прямо на уши встал. Голова ты, однако. Слушай, а переходи к нам насовсем? Вместо Гончаровой? Или оболтусов выгоню…
Жуков промолчал.
– Ну, это ты на досуге обдумаешь, – продолжал Рудаков. – У меня к тебе вот какое дело. Я говорил, что компьютер своему троечнику на день рождения приволок?.. Тут же, ясное дело, дружки из класса понабежали… В общем, отказывается он теперь русскими буквами печатать. Может, подъедем заодно уж ко мне домой, глянешь, что там пацаны натворили?
Жуков хотел сказать: «Деньги на бочку!», но язык, как и следовало ожидать, не повернулся. Отрыжки бескорыстного совкового воспитания.
– Поехали, – пробормотал он устало.
– На коммерческих основаниях, конечно, – поспешно заверил его Рудаков. – Сто тысяч устроят?
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?