Текст книги "Дорога пряности"
![](/books_files/covers/thumbs_240/doroga-pryanosti-295388.jpg)
Автор книги: Майя Ибрагим
Жанр: Героическая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)
7
Я жду, что тетушка выставит меня за дверь. А она просит меня пройти с ней вглубь святилища. Я жду, что по пути она отругает меня за дерзость, но тетушка молчит, и вскоре мы оказываемся в месте, где я никогда не бывала: в Саду мисры.
Застываю посреди мраморной дорожки, уронив челюсть. Древнее древо затмевает высотой минарет, и пусть кору постоянно срезают для приготовления Пряности, гладкий коричневый ствол выглядит нетронутым. Золотые прожилки поблескивают в лунном свете, на красивых ровных ветвях шелестит овальная зеленая листва, серебрясь, словно водная гладь. Древо занимает середину сада, которому отчасти позволяют вволю разрастись. В остальном виден заботливый след человеческой руки: каменные дорожки вьются между ухоженными клумбами и фигурно выстриженными живыми изгородями; вычурные каменные скамьи стоят у фонтанов, которые извергают воду завораживающими узорами, и коваными фонарными столбами, испускающими вечное сияние – творение чародеев, что трудятся под руководством тетушки, чтобы поддерживать освещение во всем Сахире круглый год. Из-за изгородей выглядывают гранитные статуи лучников, сокольничих, ученых, и это лишь малость, которую мне видно оттуда, где я стою. В воздухе дрожит мелодичный свист, сине-фиолетовая оазисная птица с развевающимися крыльями плавно пролетает к мисре и садится отдохнуть среди ветвей. И пусть кажется, будто это всего лишь дерево, на самом деле это не так. От него исходит волшебство Великого духа, невидимое, но ощутимое. Бьющееся сердце священного Сахира, края волшебства и процветания; солнце, луна и звезды, пески, травы, горы и реки, жара и холод, разнообразные птицы и звери – все это я чувствую в земле под ногами, в воздухе, в собственной душе. И я тронута до слез.
– Невообразимая красота, – тихо выдыхаю я, затем поднимаю взгляд на тетушку. – Зачем ты меня сюда привела? Я благодарна, но думала, что созерцать древо дозволено лишь заимам. И после того как я повела себя пред Советом…
– Я разрешила тебе его увидеть, – произносит тетушка тоном, не допускающим расспросов.
Она приближается к древу длинным скользящим шагом, набрасывая на волосы прозрачную вуаль. Вшитые в нее кристаллы отражают свет, и кажется, будто тетушка одета в россыпь звезд. Взгляд тетушки столь же далек и холоден, как они.
– Сегодня знаменательный для тебя день, Имани. Ты мельком увидала, что есть за Песками, цивилизации, народы. А еще Дорогу пряности, по которой они развозят пряности и другие товары: шелк, лошадей, сталь, произведения искусства. Конфликты. Для тех, кто обитает на землях, которые мы зовем про́клятыми, узреть волшебство – все равно что перевернуть жизнь с ног на голову. То, что мы делаем без задней мысли, для них есть проявление божественного. И волшебство действительно божественно, это дар Великого духа нам, хотя, боюсь, наша память коротка и мы редко его ценим. Нас, людей волшебства, истина о проклятых потрясает до глубины души. Истина о бедности, горестях, войне.
Истина. О ней в тот, последний раз говорил Афир… он сказал, что истина достойна любых жертв. Что он имел в виду? Хотела бы я понять, но отшатнулась тогда от беседы, опасаясь обнаружить, насколько же брат помутился умом. Не потому ли он обратился за советом к Кайну, что я не стала его слушать? А ведь должна была. Вмешалась бы, помогла бы брату понять, что чужаки пользуются его щедростью и состраданием. Сколько он наставлял меня на путь истинный, а я никогда не отвечала ему взаимностью. Это я виновата, что он ушел, растворившись в мареве, словно мираж, и с тех пор его никто не видел. Это я виновата, что он в опасности.
– Нам не приходится знать этих бед, потому что мы способны на подобное. – Тетушка, щелкнув пальцами, вызывает кружащийся шар света. – Записи свидетельствуют, что тысячу лет назад Совет внял увещеваниям Великого духа и убоялся разрушений, которые бы нас постигли, если бы чужаки узнали о нашем волшебстве. Так что… – Тетушка ловит парящий шар ладонью. – Чародей исключительной силы наложил на Поглощающие пески могущественные чары, заключив здесь всех чудовищ, и, если в точности не следовать тайным тропам, пески запутают любого путника и обрекут его на скитания и смерть. Чары оборвали связь между нами и Алькибой – и, по сути, всем миром. Считалось, что Сахир вымер, нас не связали с Дорогой пряности. – Тетушка сжимает кулак и гасит свет. – О нас забыли, мы превратились в миф, наряду с джиннами и гулями.
– Мы должны оставаться забытыми, – говорю я. – И не стоило даже посылать в Алькибу лазутчиков. Нам нечему учиться у чужаков, и, каким бы плачевным ни было их положение, мы не в состоянии помочь. Нам своих бед предостаточно. – Представляю Афира в этой чужой стране, в одиночестве, и в груди щемит. Меня вдруг охватывает зуд нетерпения, не могу дождаться завтрашнего дня. – Афир побыл среди них, увидел насилие и войну, и в нем что-то сломалось. Я лишь надеюсь, что великий лекарь Тарик сумеет его исцелить.
– Быть может, ты увидишь королевство Алькиба и тоже изменишься, – произносит тетушка.
– Нет. – Я разрубаю воздух ладонями. – Мне достает крепкого сложения, что бы там ни думал Байек.
– Я никогда не сомневалась в твоем прекрасном сложении. – Тетушка разглядывает светлячков, кружащих меж ветвями древа, оазисную птичку, что чистит роскошные перья. – Мы стремимся менять мир, Имани. Но время от времени миру удается менять нас.
– Если мы ему позволяем. Волшебная практика уделяет особое внимание тому, чтобы взрастить сильную волю и диктовать ее миру через наши подобия. Ты меня этому и учила.
Тетушка закрывает глаза. По саду проносится ветерок, гнущий траву и ветви в такт своей шелестящей песне.
– Очень хорошо. Но железная воля бессильна…
– Если ей не придать облик меча. Я знаю.
– Или щита, если того потребуют обстоятельства. Никогда не забывай, племянница моя, что любая жизнь священна. И мы должны, если можем, пожертвовать собственной, ее защищая. Пойдем, у меня есть для тебя кое-что. – Тетушка улыбается, хотя у меня на лице наверняка написано полнейшее непонимание.
Я следую за ней обратно в святилище и вверх по одинокой винтовой лестнице. На площадке тетушка отпирает богато украшенную деревянную дверь, ведущую в темную комнату. Однако мраку остается царить недолго. Когда тетушка грациозно скользит вперед, подвешенные витражные шары наполняют комнату сиянием. Оно заливает круглое пространство, от пола до потолка уставленное темными книжными полками. Но у тетушки так много книг, что ценные, явно древние фолианты громоздятся даже на кедровом письменном столе среди перьев, чернильниц и стопок пергамента. Из высокого узкого окна позади стола открывается лучший вид во всем Сахире – на Сад мисры. Даже лунный свет, льющийся в окно, мерцает, словно состоит из осколков бриллиантов, а ветер, что колышет белые занавески, доносит тонкий аромат жасмина, роз и волшебства.
Замираю в грязных ботинках у края тонкого пурпурного ковра.
– Твой кабинет прекрасен, тетушка.
– И захламлен. – Она бросает на меня сухой взгляд, направляясь к комоду.
Рассматривая стол, я узнаю один из открытых томов.
– Мама недавно это читала.
– Ах да. Захра изучает нашу родословную. Считает, что у нас обнаружатся еще предки, сыгравшие важную роль в истории. – Тетушка прочищает горло. – Полагаю, ты захочешь сообщить матери и отцу, что Афир, возможно, жив и находится в Алькибе.
– Так будет правильнее всего. – Колеблюсь, ведь эта мысль только что пришла мне в голову. – Они не знали, что он лазутчик.
– Верно. Личность лазутчика была известна лишь Совету. С сожалением должна признать, что скрывала от собственной сестры эту новую, столь опасную должность Афира.
Успеваю заметить, как печально тетушка хмурится, прежде чем она отворачивается к комоду. Я придвигаюсь ближе:
– Не кори себя так. У тебя не было выбора.
– У нас всегда есть выбор, Имани, – коротко отвечает тетушка. – Поведай им то, что должна, они и так долго страдали в неведении. Завтра я предстану пред гневом сестры. – Она закрывает ящик, сжимая что-то в руке. – Не знаю, что ты встретишь в пути, но светоч во тьме – вот все, что нужно, чтобы найти дорогу.
Тетушка вкладывает мне в ладонь хрустальный фиал, больше похожий на едва сорванную с неба звезду.
Я восхищенно рассматриваю свивающийся внутри фиала белый шар:
– Что это?
– Неугасимый свет, связанный нитью моей души. Если заблудишься, высвободи его. Он укажет верный путь.
В изумлении распахиваю глаза шире.
– Если ты его создала, неужели ты овладела анимансией?
Это редчайшая из волшебных практик – умение объединить свою душу с подобием для любых целей, и сама известная – наложить длительное, сложное заклятие, как в случае с Поглощающими песками.
– Овладела – это сильно сказано, – отзывается тетушка. – Только на этот свет ушли годы трудов, изучения, медитаций. И, думаю, капелька удачи.
– Но чем это грозит тебе, твоей душе?
Тетушка кладет ладонь мне на плечо:
– Мужайся, Имани. Душа не статична и не конечна, мы на протяжении всей жизни питаем ее своими решениями. От причиненной несправедливости душа усыхает, от проявлений щедрости – растет. Бескорыстные поступки ее закаляют.
Протягиваю фиал обратно:
– И все же я не могу его принять, тетушка. Он слишком драгоценен.
– Мне он без надобности. – Она смыкает мои пальцы поверх фиала. – В конце концов, свет, которым не делятся…
– Обязательно погаснет, – шепчу я. – Афир и тебе это говорил?
Тетушка улыбается, но ее взгляд устремлен куда-то вдаль. Не говоря больше ни слова, она покидает кабинет и спускается по лестнице. Я прячу фиал в карман и спешу следом, обратно через святилище и сады, к конюшням.
– Увидимся у казарм на рассвете, – произносит тетушка, когда я взбираюсь в седло Бадр. – Доброй ночи тебе, Имани.
И я выезжаю в сторону ворот, чувствуя, как все нутро скручивается тайными узлами. Тетушка ждет в трепещущих тенях под кипарисом, провожая меня взглядом.
8
Ночная прохлада загнала большинство людей в дома. Я скачу на лошади по мягко освещенным мощеным улицам, и компанию мне составляет лишь спутанный клубок мыслей. То, что теперь душа Кайна привязана к моему кинжалу, открыло мне его чувства – неизбежное следствие запретного ритуала, – и я должна была держаться от этого демона подальше, но вместо этого нырнула в ощущения с головой, несомненно разделяя с ним и свои собственные. Я притянула нас ближе.
Таинственные слова тетушки лишь подпитывают беспокойство. Ее загадки кружат в голове, умоляя их разгадать, а хрустальный фиал кажется тяжелой ношей. Тетушка рассталась бы с ним, только если посчитала бы, что он мне точно понадобится… что я могу заплутать. И мне странным образом кажется, будто я уже заблудилась.
Я добираюсь домой путем подлиннее в надежде, что тишина улиц поможет унять взвинченный разум. Калия словно явилась прямиком из грез. Внешне здесь не жалеют роскоши: золото, серебро, радуга драгоценных камней усыпают алебастровые статуи, богато украшенные арки, колонны. Камни мостовой идеально ровно обтесаны и уложены один к одному, здания, возведенные из твердого песчаника и мрамора, не тронуты временем. В переулках благоухает ладанными деревьями, в фонтанах течет чистейшая, доступная всем вода. Эти блага воплощены лишь потому, что Великий дух одарил нас мисрой. Блага, которые я до этого дня по-настоящему не ценила.
Я никогда прежде не растворялась в покое своего дома. И теперь, накануне отъезда из этого оазиса, я стараюсь наверстать упущенное. Проезжаю мимо школы, которую посещала в детстве, мимо книжной лавки, куда я водила Амиру, лечебницу, где Афиру вправляли вывихнутое после падения с Раада плечо; мимо прекрасного сада, где мы праздновали двенадцатый день рождения Амиры.
Поднимаюсь на холм, откуда открывается вид на усеянное огнями кладбище. Впервые за год оказываюсь к нему настолько близко. Я даже не пошла на похороны Афира, не сумела заставить себя взглянуть на стену, где высечено его имя, и признать, что его действительно больше нет. Я осталась дома, притворившись больной, но была рядом позже, когда баба закрыл дверь в его спальню. Прижавшись к стене коридора, с бьющимся у самого горла сердцем, я наблюдала, как медленно исчезают теплые ленты солнечного света, который окрашивал спальню брата разморенным, топленым желтым. Чувствовала, как весь коридор – и я вместе с ним – погружается в холодную тень. Я почти ждала, что Афир появится, остановит дверь ладонью, с ухмылкой пояснит, что все это лишь недоразумение. Что он был здесь все это время, просто разыграл очередную шутку. Но дверь захлопнулась, неотвратимо, словно это был склеп, и я осталась в темноте. Ее стук до сих пор звучит у меня в ушах, даже сейчас, бессонными ночами, или когда я на вылазке и Сахир окутан тишиной. Он меня преследует. И я все не могу заставить себя спуститься к погребальной стене, хотя, возможно, это уже не имеет значения. Если мне удастся вернуть Афира домой, мы пойдем туда вместе и сотрем его имя. И тогда все вновь станет как прежде. Дверь в его комнату распахнется, и теплый солнечный свет омоет коридор, дом и нас.
Ворота в наш большой каменный особняк не заперты. Я оставляю Бадр в конюшне и подхожу к двери, но далеко не сразу набираюсь смелости войти. Дома все как я и ожидала: в медной урне горят благовония, на столике мерцает фонарь, а родители пылко спорят. Когда я снимаю плащ и ботинки, громкие звуки во дворе стихают, и в дверях появляется мама.
– Ну наконец-то ты дома.
Из-за темных волос и глаз маму и тетушку часто принимают за близняшек. Зато по характеру они полные противоположности: там, где тетушка витает в мыслях, мама твердо стоит ногами на земле. Тетушка испытывает самые загадочные глубины мисры, а мама исследует и описывает, как волшебство изменило повседневную жизнь Сахира. И пусть я обычно нахожу их внешнее сходство отрадным, если не сказать забавным, сейчас оно выбивает меня из колеи. Мне вспоминается тетушкин фиал и загадочные слова, а мама ведет себя еще более странно, чем тетушка: она выходит на свет фонаря, и я понимаю, что она плакала.
– Мама, ты в порядке?
Она заключает меня в крепкие объятия. Все мое нутро сжимается еще больнее.
– Что случилось? – спрашиваю я. – Пожалуйста, скажи мне.
– Я запрещаю, – хрипло произносит мама. – Никаких больше вылазок. Ты сделала уже достаточно, Имани.
Я знаю, что она имеет в виду Щиты, но не понимаю, что ее сейчас подстегнуло. Изначально и мама, и папа поддерживали мое решение, но после исчезновения Афира мама стала этому противиться. Я однажды подслушала, как она говорите тетушке, что потеря ребенка заставила ее переменить мнение и потерю еще одного она не переживет. Баба, с другой стороны, всегда меня поощряет. Мои подвиги как Грозы джиннов стали неотъемлемой частью его субботних утренних бесед у брадобрея и в кофейне, он рассказывает всем и вся обо мне, и благодаря славе нашего рода люди с великой радостью внемлют. Здесь мои родители совсем разные. Баба открыто признает «смерть» сына ошеломляющей трагедией, какой та и была. Мама же молчит на эту тему и плачет, лишь когда уверена, что все спят или что никто не видит. Баба вообще не плачет, но иногда я замечаю, как он глядит вдаль и, как мне кажется, вспоминает своего золотого мальчика, все то время, которое они проводили вместе, молились, охотились, трудились в саду, взращивали лошадей, курили шишу и обсуждали политику. Гадает, куда же подевался его сын и когда же все пошло наперекосяк. Он вот-вот узнает.
Шмыгая носом, мама тащит меня через дверь во внутренний двор. Наш дом возведен в сахирской традиции, в нем мало окон, выходящих на улицу. Вместо этого он будто бы сворачивается вокруг двора, своего сердца. Здесь, в беседке, мы принимаем гостей, здесь, из колодца у выложенного плиткой фонтана, мы набираем свежую воду, здесь мы завтракаем за большим столом среди каменных арок и цитрусовых деревьев, которые посадили, еще когда мать теты была маленькой.
За столом сидят двое. Тета, мамина мать, миниатюрная женщина, что смотрит на меня такими же теплыми, карими глазами, как у Афира. И баба – грудь колесом, смуглая кожа, совсем потемневшая от сахирского солнца, под которым он гоняет лошадей, и страшный шрам под глазом, который он получил от птицы сокольничего еще мальчиком, – само воплощение силы. Симсим, наш пес, дремлет калачиком у ног бабы, но приподнимает ухо, когда тот встает меня поприветствовать.
Приближаюсь, и сердце колотится в груди сильнее. Белки глаз отца пронизаны красным – он тоже плакал.
– Что происходит, баба? – спрашиваю я, хотя чутье уже заставляет меня оглядеть двор в поисках тени Амиры.
Замечаю ее у окна на втором этаже, сестра смотрит на меня сверху вниз, но на ее лице нет ни ухмылки, ни хмуро сведенных бровей. «Почему?» – хочу крикнуть ей я. Она с готовностью нарушила мой приказ сохранить все в тайне. Страшусь узнать, какие подробности она раскрыла нашим родителям… упомянула ли Кайна.
– Я должен услышать все из твоих уст. – Баба поднимает густые брови домиком, светло-карие глаза ищут ответ в моих. – Королевство за Песками… и Афир… это правда?
Двор неподвижен, словно картина. Мама стоит у фонтана, в морщинистых пальцах теты замерли четки. Я смотрю на бабу, и все во мне резко сжимается. Я бросаюсь вперед, падаю в его распростертые объятия.
– Да, баба, все правда.
Мама прячет лицо в ладонях, подернутые дымкой глаза теты устремляются к звездам, и она возносит им безмолвную благодарную молитву. К моему удивлению, баба громко и победоносно смеется, прижимая меня к своей широкой груди.
– Мой могучий мальчик жив! И моя храбрая дочь нам его вернет!
Он целует меня в лоб, но радостному мгновению суждено тут же оборваться.
– Ничего подобного Имани не сделает. – Мама берет со стола кувшин с водой и мятой, наполняет стакан и сует его мне в руки. – Эти проклятые земли не отнимут у меня еще одного ребенка.
Я стою между родителями, крошечными глотками потягиваю воду, хотя в горле совсем пересохло. Просто вбила себе в голову глупость, мол, если буду слишком занята стаканом, они не смогут втянуть меня в свой спор.
– Захра, прошу тебя, – говорит баба, шагая за ней, когда она принимается накрывать на стол. – Кто же еще, как не Имани?
– Кто угодно. Имани – дитя…
– Она Щит.
Мама грохает о стол тарелкой, сотрясая его и чуть не опрокидывая кувшин.
– Да, и мне уже само по себе невыносимо, что она рискует жизнью и сражается на бесконечной войне, пока остальные бездельничают, вместо того чтобы выяснить, почему чудовища все прибывают, почему воды иссякают! Она не вступит в очередную бессмысленную войну. Я позабочусь, чтобы моя безответственная сестра и этот болван, зовущий себя великим заимом, отправили лучших Клинков спасать нашего сына из передряги, в которую они же его и втянули.
– Полно тебе, – умоляет баба, сжимая пальцы щепотью. – То, что пошлют незнакомца, а не сестру Атира, позор. Что скажут люди?
– Ничего люди не скажут. Все должны сохранить в тайне, это самое малое, что Совет может для нас сделать. Как Азиза посмела украсть моего мальчика, подвергнуть его такой опасности без моего согласия?!
– Уймись, моя девочка, уймись, – успокаивает ее тета.
Все тщетно. Я еще никогда не видела маму в подобной ярости. Удивительно, как у нее до сих пор не повалил из ушей дым.
– Нет, не уймусь. Азиза должна объясниться. И упаси их в этом Совете Великий дух, если хоть одному хватит наглости усомниться, почему Афир повел себя как любой другой молодой, сбитый с толку человек.
Я бросаю мрачный взгляд на Амиру, которая все маячит у окна второго этажа. Если б только она подождала, пока я вернусь домой и все объясню, этой ссоры можно было избежать, и родители не говорили бы так, будто Афир совершенно точно жив. Я снова поворачиваюсь к ним.
– Нет нужды спорить. Совет уже решил. Утром я выступаю с отрядом.
– Нет! – Мама хватает меня за руки. – Не пойми неправильно, девочка моя, прошу тебя. Я благодарна милостивым духам, что мой прекрасный Афир жив, но это не твоя обязанность, как и не обязанность Афира выведывать, что там у чужаков, чтобы удовлетворить любопытство Совета – и моей сестры. Если у них с этим проблемы, я дойду до самого святилища на рассвете и прикажу этому самодовольному болвану Байеку назначить кого-то другого.
– Мама, проблема не в этом. – Я покачиваюсь с носка на пятку. – Я сама хочу туда отправиться.
– А я хочу, чтобы ты осталась здесь. Там опасно, Имани. Те земли не просто так зовутся проклятыми. Прошу тебя! Посмотри, что случилось с твоим братом.
И ни с того ни с сего мне кажется, будто я вся ужасно спуталась изнутри, словно позабытая, заброшенная в нижний ящик пряжа. Если я завтра уйду, это сокрушит маму, но именно я должна вернуть Афира домой. Я слишком много раз от него отворачивалась и должна загладить вину.
– Прости меня, – слабым голосом произношу я. – Но я должна быть первой, кого увидит Афир. Это станет для него великой отрадой, и для меня тоже. Пожалуйста, мама, отпусти.
По ее щекам стекают слезы, которые я хочу и не могу стереть.
– Тогда знай, – шепчет мама, – если что-нибудь случится с тобой или с ним, я никогда не оправлюсь. Никогда.
Она торопливо пересекает двор и скрывается в кухне, забирая с собой мое разбитое сердце. Я делаю шаг следом, но меня останавливает баба.
– Дай мне с ней поговорить, Имани. Ты поступаешь благородно по отношению к семье и роду. Иди-ка позови сестру к ужину, а? – Он бросает взгляд на второй этаж. – С ней я потолкую позже.
– Да, баба.
Пока я волочусь вверх по лестнице, отец входит в кухню и закрывает за собой дверь. Та не помогает заглушить мамины хриплые крики, и я упорно слышу, как тета вновь бормочет молитвы над четками. Остаток ступенек я пробегаю. Пусть среди Щитов бывает опасно и одиноко, но там я, по крайней мере, не чувствую себя куском каната, который перетягивают двое, кого я люблю больше всех на свете.
Второй этаж пуст, комната Амиры закрыта, как и комната Афира в конце коридора. Не снисхожу до того, чтобы постучать. Просто распахиваю дверь так, что она ударяется о стену. Комната сестры, пожалуй, самая роскошная во всем доме. Вполне уместно, сердито думаю я, если вспомнить, как эгоистично себя ведет Амира. Кровать с балдахином, инкрустированная кристаллами, стоит у похожим образом украшенного стола, заставленного – вот-вот надломится – дорогими книгами, которые сестра за год ни разу не открыла. Рядом стоит кремовый платяной шкаф, трещащий по швам, битком набитый прекрасными вещами – их Амира тоже не надевала уже год, затем книжная полка, столь же нагруженная. К стене прислонено зеркало, запачканное краской для лица, жемчужная оправа покрыта пылью.
Сестра сидит на подоконнике, подтянув ноги к груди, за кружевной занавеской, что развевается, колышется на ночном ветру. По сравнению со светлой комнатой Амира в черном платье выглядит до боли безрадостной.
Я захлопываю за собой дверь.
– Могла бы и подождать.
Сестра пожимает плечами, глядя не на меня, а на фиговые деревья внизу.
– Да чтоб тебя, Амира, ты ослушалась приказа, лишь бы мне досадить. – Я подтягиваю к окну стул, плюхаюсь на него. – Когда ты уже завяжешь с этой своей строптивостью? Ты на себя не похожа…
– Не похожа? – Сестра смеется, прислонившись головой к оконному стеклу. – Как будто ты знаешь, на что я похожа.
Я могла бы ругаться и спорить до самого рассвета, но кому от этого легче? Путешествие в Алькибу займет долгие недели, если не месяцы… месяцы, на протяжении которых Амира будет доставлять родителям неприятности. Нет, нужно попробовать иную тактику.
– Я знаю, что ты моя сестра. Ты любишь легенды, одежду, красить лицо, ходить в школу…
– Ничего из этого я не люблю! – огрызается Амира.
Я вздыхаю, съезжаю на стуле пониже.
– Тогда что же?
– А есть разница? Не нужно притворяться, что тебе есть до меня дело, все равно ты уйдешь. – Отвернувшись, она упирается коленями в окно.
– С чего ты это взяла?! – восклицаю я. – Я всегда о тебе заботилась. И меня волнует, что ты расстраиваешь наших родителей и ломаешь собственную жизнь.
– О, ломаю. Конечно. Будто кое-кто из нашей семьи не может с легкостью потянуть за ниточки, чтобы все исправить. Что бы я ни творила, последствий не будет.
Я приоткрываю губы. Несомненно, сестра говорит эти возмутительные слова лишь для того, чтобы я вспыхнула в ответ. Несомненно, она не считает так на самом деле.
– Послушай, Амира. Я понимаю, что после смерти Афира ты устраиваешь сцены, но есть шанс, что он жив, и если это правда, я верну его домой. – Я придвигаюсь со стулом ближе. – Тебе больше не нужно бороться против всего мира. Скоро все вернется на круги своя, и тогда ты пожалеешь, что не сможешь жить по-прежнему.
Амира снова смеется, едва слышно и горько:
– Ты беспокоишь меня, Имани. Как такой выдающийся человек может быть столь наивен? Жизнь не кусок стали, который ты подчиняешь своей воле. Все меняется. Люди меняются. Прими это, или в один прекрасный день, обещаю, тебя что-то ужасно расстроит, и ты не будешь знать, как с этим справиться.
Я опускаю смущенный взгляд к ковру. Мое тело неподвижно, а внутри все переворачивается. Я словно стала вместилищем для реки, которая бурлит, пытаясь сбросить меня со стула.
– Может, я думаю или действую не так, как ты, но это не значит, что во мне нет ничего ценного. – Амира вновь поворачивается ко мне и свешивает босые ноги с подоконника. – Я отправлюсь с тобой.
Духи свидетели, я добилась бы большего от кирпичной стены. Сдвигаю стул и поднимаюсь.
– Ты вообще слушаешь, что я говорю, или только ждешь паузы, чтобы открыть рот?
– Себя описала?
Стискиваю кулаки:
– Мы это уже проходили, Амира. Нет – и точка. Слишком опасно.
– Тогда сбегу следом за отрядом, – настаивает сестра. – Афир и мой брат, я имею право с ним увидеться.
Меня охватывает ярость, заставляет шагнуть к подоконнику, на котором примостилась Амира.
– Нет, твой долг – повиноваться старшим. Чти свой долг, и тогда заслужишь права.
Сестра начинает часто, лихорадочно дышать, она тянет ко мне ладони:
– Имани, пожалуйста. Вдруг я там тебе пригожусь!
Я отталкиваю ее руки:
– Не пригодишься! Твое присутствие там лишь подвергнет меня опасности, и твой побег лишь ранит маму.
Амира смахивает слезу и снова пожимает плечами.
– Хуже, чем из-за твоего отъезда, уже не будет. Мама и баба заботятся только о тебе да об Афире. Вы-то идеальны, в отличие от меня. – Ее голос срывается, сама она поникает, вот-вот соскользнет с подоконника.
У меня сжимается сердце, и я спешу заключить сестру в объятия.
– Эй, эй, мама и баба тебя любят, и я тоже. Иначе нам было бы все равно, ходишь ты в школу или торгуешь луком на обочине. Прошу, Амира, дай слово, что не последуешь за мной и сделаешь все возможное, чтобы помочь семье здесь. Ради меня.
– Я не последую за тобой, – бормочет сестра после долгой паузы. – Я останусь здесь и буду ходить в школу.
Она сдалась – какое это безмерное облегчение, но я стараюсь не подать виду, что слишком уж довольна.
– Спасибо. Пойдем, ужин уже готов.
В кои-то веки Амира не спорит. Мы присоединяемся к семье за столом внизу, но, несмотря на хорошие новости и попытки бабы завязать беседу, настроение у всех подавленное. Мама не поднимает покрасневших глаз, не глядит на меня, даже когда накладывает мне в миску бамию[3]3
Бамия – тушеное горячее блюдо с одноименным овощем.
[Закрыть]. Я не чувствую вкуса обычно восхитительного блюда и почти не замечаю, как проходит время.
Позже я поднимаюсь к себе в комнату, ложусь в холодную постель. И пусть я закрываю глаза, сон упрямо не идет. Лишь мысли, они непрерывно, неумолимо вертятся вокруг того, что хотят исследовать. Афир где-то там. Странный мальчик в странном, чужом мире, лев без своей стаи. Интересно, что он видел, какие образы его преследуют по ночам, спит ли он вообще, или у него нет выбора, кроме как бдеть в ночные часы, как это делаю я. Но больше всего мне интересно, успею ли я добраться до него вовремя, или спасать нас уже поздно.
– Афир, – шепчу я в темноту. – Держись.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?