Читать книгу "Добывайки в поле"

Глава девятнадцатая

Смелость города берёт.

Из дневника Арриэтты. 13 ноября

Увидев их, женщина завизжала, уронила кота и со всех ног пустилась бежать по направлению к большой дороге. Кривой Глаз совсем потерял голову: плюхнувшись на кровать, задрал ноги вверх, словно на полу кишмя кишела какая-то нечисть. Кот, встревоженный всем этим переполохом, одним безумным прыжком взлетел на стенной шкафчик, уронив две кружки, фотографию в рамке и ветку с бумажными розами.

Под и Арриэтта незаметно пробрались по складкам штанины до подъёма на холм – бедро – и дальше, туда, где их уже ждало убежище, но беднягу Спиллера, который толкал и тянул упиравшуюся Хомили, пришлось поднять с пола и опустить в карман. На один ужасный момент Хомили, которую Спиллер крепко держал за руку, повисла, болтая ногами, в воздухе, но тут проворные пальцы мальчика подхватили её и аккуратно спрятали туда же. Ещё секунда – и было бы поздно: Кривой Глаз пришёл наконец в себя и внезапно протянул руку, чтобы схватить её, но, к счастью, промахнулся. («Он отодрал бы нас друг от друга, как банан от грозди», – говорила позднее Хомили.) Со дна кармана ей хорошо был слышен его сердитый крик:

– У тебя их целых четыре штуки! Больно жирно будет! Так нечестно – отдавай двух первых!

Что произошло потом, они не знали: ничего не было видно. Должно быть, началась драка – до них доносилось тяжёлое дыхание, ругань сквозь зубы; карман раскачивался, подпрыгивал и трясся. Затем послышался топот, и они поняли, что мальчик убегает, а Кривой Глаз преследует его, громко проклиная свой ботинок без каблука. Крики постепенно становились всё слабее, вместо них послышался треск сучьев: видимо, мальчик пробирался сквозь живую изгородь.

В кармане было тихо, на всех четверых нашло какое-то оцепенение. Наконец Под, втиснутый вниз головой в уголок, выплюнул набившийся в рот пух и с трудом проговорил:

– Как ты там, Хомили?

Та, зажатая между Арриэттой и Спиллером, не знала, что ответить, но всё же пожаловалась:

– У меня затекла нога.

– Надеюсь, не сломана? – встревожился Под.

– Я её просто не чувствую.

– А пошевелить ею можешь? – спросил Под.

– Ой! – закричал Спиллер, в то время как Хомили ответила:

– Нет.

– Если вы щиплете ту ногу, – сказал Спиллер, – которую не чувствуете, то не удивительно, что вы не можете ею пошевелить.

– Почему?

– Потому что это моя нога.

Шаги мальчика замедлились: похоже, он поднимался в гору, – а немного погодя сел, и в карман опустилась огромная рука.

Хомили принялась всхлипывать со страху, но большие пальцы скользнули мимо неё и нащупали Спиллера. Мальчик откинул клапан кармана, чтобы заглянуть внутрь, и спросил:

– Всё в порядке, Спиллер?

Тот утвердительно пробормотал что-то в ответ, и мальчик спросил:

– Которая из них Хомили?

– Та, шумная, – ответил Спиллер. – Я же говорил.

– У тебя всё в порядке, Хомили? – спросил мальчик.

Хомили испуганно молчала, и большие пальцы снова проскользнули в карман.

Спиллер, уже поднявшийся со дна кармана и стоявший, расставив ноги и прислонившись спиной к вертикальному шву, коротко крикнул:

– Оставь их!

Пальцы замерли.

– Я только хотел посмотреть, всё ли у них в порядке.

– Всё, – сказал Спиллер.

– Мне бы хотелось их вынуть, взглянуть на них. – Мальчик пристально посмотрел в открытый карман и встревоженно спросил: – Вы там не умерли, нет? Все живы?

– Оставь их, – повторил Спиллер. – Здесь, внутри, тепло: ни к чему вытаскивать их на холод. Ты их ещё увидишь, и не раз, когда будешь дома.

Пальцы исчезли, добывайки снова очутились в темноте. Карман закачался – мальчик поднялся на ноги, – а Под, Хомили и Арриэтта покатились в противоположный угол, где оказалось полно чёрствых хлебных крошек, твёрдых как камень.

– Ox! – жалобно воскликнула Хомили.

Арриэтта заметила, что Спиллеру удаётся держаться на ногах, хотя его и шатает из стороны в сторону, и догадалась, что он не впервые путешествует в кармане. Мальчик снова шёл, и карман раскачивался в более ровном ритме. «Подожду чуть-чуть, – подумала Арриэтта, – и тоже попытаюсь встать».

Под решил попробовать разломать крошку хлеба и сунуть в рот. Оказалось, что, если её долго рассасывать, она постепенно делается мягкой и вполне съедобной.

– Дай и мне, – попросила Хомили, протягивая руку.

От пережитого у неё с новой силой разгорелся аппетит. А немного погодя она спросила Спиллера:

– Куда он нас несёт?

– На холм по ту сторону леса.

– Туда, где он живёт со своим дедушкой?

– Ага, – промычал Спиллер.

– Я мало что слышала о лесниках, – сказала Хомили, – и не знаю, что они могут сделать с… скажем, с добывайкой. Да и об этом мальчишке… Что он собой представляет? Я вот о чём хочу сказать: у моей свекрови был когда-то дядя, так его держали в жестянке. Проделали в крышке дырки для воздуха и два раза в день кормили через пипетку…

– Нет, этот мальчик не такой, – сказал Спиллер.

– А что такое «пипетка»? – Под решил, что это какой-то неизвестный ему инструмент.

– А ты помнишь Оггина, двоюродного брата Люпи? – продолжила Хомили. – Ему устроили целое поместье в цинковой ванне, что стояла во флигеле. Трава там была, и пруд, и всё прочее. И сделали ему повозку, чтобы он катался, и дали ящерицу для компании. Но края ванны были высокие и скользкие: они знали, что ему оттуда не выбраться…

– Люпи? – изумлённо повторил Спиллер. – Могут быть на свете двое с таким именем?

– Эта Люпи вышла замуж за моего брата Хендрири, – сказала Хомили и вдруг воскликнула в невероятном волнении. – Ой! Неужто ты её знаешь?

Карман перестал раскачиваться. Раздался металлический звук и скрип отодвигаемой задвижки.

– Ещё как знаю, – шепнул Спиллер. – Она-то и шьёт мне зимнюю одежду.

– Тихо, Спиллер. Мы прибыли. – Под слышал, как открылась дверь, а потом на него пахнуло жильём.

– Ты знаешь Люпи? Нашу Люпи? – Хомили даже не заметила, что в кармане стало темней. – Где они с Хендрири живут? Мы думали, их съели лисицы: и её, и Хендрири, и детей…

– Тише, Хомили, – взмолился Под, совершенно не понимая, что происходит: что-то двигалось, с тихим скрипом открывались и закрывались двери, однако мальчик шёл так осторожно, что карман совсем не качался.

– Ну же, Спиллер, быстрее говори: что с ними? – послушно понизив голос, потребовала Хомили. – Ты должен знать. Где они живут?

Спиллер всё ещё молчал, но в полутьме казалось, что на лице его улыбка, наконец сказал:

– Они живут… здесь.

Мальчик, судя по всему, опустился на колени. Когда в кармане снова появились огромные пальцы, Хомили громко вскрикнула и, отпрянув назад, пыталась зарыться в крошки.

– Успокойся, всё в порядке, – шепнул ей Под. – Не теряй головы… когда-нибудь придётся же вылезать.

Первым вышел Спиллер: улетел от них, беспечно усевшись верхом на палец, и даже не потрудился оглянуться, – затем наступила очередь Арриэтты.

– Ах, – запричитала Хомили, – куда он её денет?

Следующим был Под, но Хомили в последний момент забралась на «борт», уцепившись за большой палец мальчика. У неё даже не успела начаться морская болезнь (больше всего Хомили боялась полёта в пустом пространстве) – так ловко и бережно они с Подом были поставлены на пол.

На них упал отсвет огня – добывайки стояли возле очага, перед высокой деревянной стенкой (позже они узнали, что это был дровяной ларь), напряжённые, сгрудившись в тесную кучку, превозмогая желание бежать куда глаза глядят. Спиллер куда-то исчез.

Мальчик встал на одно колено – чудовищная живая гора над их головами. На опущенном вниз лице играли отблески пламени. Его дыхание доносилось до них словно порывы ветра вместе с успокаивающим голосом:

– Всё в порядке. Теперь всё будет хорошо.

Он смотрел на них с таким интересом, с каким коллекционер разглядывает новоприобретённые образцы. Его рука парила над ними, словно ему не терпелось дотронуться до них, взять каждого в отдельности и как следует рассмотреть.

Под тревожно откашлялся.

– А где Спиллер?

– Он сейчас вернётся, – сказал мальчик, а через секунду добавил: – У меня тут уже есть шесть…

– Шесть… чего? – испугалась Хомили.

– Шесть добываек. Лучшая коллекция добываек в округе, спорю на что хотите. А мой дед не видел ни одного. Зрение у него острое, а вот добываек не видел ни разу за всю жизнь.

Под снова откашлялся.

– А это и не входит в его обязанности.

– Кое-кого из тех, кто тут у меня живёт, – мальчик кивком указал куда-то в сторону, – я тоже не видел. Боятся. Люди говорят, их вообще нельзя приручить. Дай им хоть все сокровища мира, говорят, они всё равно не выйдут, чтобы сказать «спасибо».

– Я бы вышла, – возразила Арриэтта.

– Как ты себя ведёшь! – оборвала её Хомили в ужасе.

– И Спиллер тоже, – добавила Арриэтта.

– Спиллер – другое дело, – заметила Хомили, бросая боязливый взгляд на мальчика.

Спиллер, верно, был хранителем его редкой коллекции, посредником между ним и остальными добывайками. («Интересно, сколько он получает с головы?» – подумалось Хомили.)

– А вот и Спиллер, – сказала Арриэтта, глядя на угол дровяного ларя.

Спиллер бесшумно приблизился к ним и сказал мальчику:

– Она не хочет выходить.

– О! – воскликнула Хомили. – О ком он говорит – о Люпи?

Никто не ответил. Спиллер молча смотрел на мальчика. Тот задумчиво хмурился, и вид у него был разочарованный. Он снова их внимательно обшарил взглядом с ног до головы, словно ему очень не хотелось с ними расставаться, затем сказал, тихонько вздохнув:

– Что ж, отведи их.

Глава двадцатая

Кто ищет, тот всегда найдёт.

Васко да Гама, 1497 г.

Из дневника Арриэтты. 20 ноября

Немного нервничая и слегка робея, один за другим они прошли через узкую и высокую дыру в деревянной стенной панели. Внутри было темновато, как в пещере. К их разочарованию, помещение оказалось нежилым, и в нем пахло пылью и мышами.

– Ах ты боже мой! – пробормотала Хомили. – Как же они здесь живут?

Неожиданно остановившись, она подобрала что-то с пола и возбуждённо прошептала:

– Ты только посмотри, что я нашла! Знаешь, что это такое?

– Да, – ответил Под, когда Хомили помахала у него перед носом чем-то белёсым, – это кусочек пера для чистки трубки. Положи его на место и идём: нас ждёт Спиллер.

– Это носик от нашего старого чайника из жёлудя – вот что это такое. Я бы его узнала из тысячи, и тебе меня не переубедить. Значит, они здесь… – удивлённо констатировала Хомили, шагая за Подом в густую тень, где их уже ждали Спиллер и Арриэтта.

– Мы поднимемся здесь, – сказал Спиллер, положив руку на приставную лестницу, возле которой стоял.

Хомили подняла глаза и посмотрела вверх, куда уходили перекладины, исчезая во мраке, и вздрогнула. Лестница была сделана из спичек, аккуратно склеенных и соединённых с половинками расщепленной палки наподобие тех, что используют в качестве подпорок для растений в горшках.

– Нам лучше подниматься по одному, и я пойду первым, – решил Под.

Хомили со страхом смотрела мужу вслед, пока не услышала его голос сверху, откуда-то из темноты:

– Всё в порядке, поднимайтесь.

У Хомили дрожали колени, но она успешно добралась до едва освещённой площадки, похожей на парящую в воздухе сцену, и та еле слышно скрипнула и покачнулась под её весом. Внизу осталась чёрная пустота, впереди ждала открытая дверь.

– О господи! Только бы не сломать себе шею, – пробормотала Хомили и посоветовала Арриэтте, поднимавшейся следом за ней: – Не смотри вниз!

Арриэтта и не собиралась туда смотреть: всё её внимание занимал освещённый дверной проём, в котором двигались тени, откуда слышались негромкие голоса и чей-то звонкий смех.

– Идём, – позвал Спиллер, увлекая её к двери.

Арриэтта навсегда запомнила своё первое впечатление от этой комнаты наверху. Там было тепло, неожиданно чисто, мерцал огонёк свечи, пахло домашней едой, а ещё звучали голоса… много голосов.

Мало-помалу выйдя из оцепенения, она начала понимать, кто есть кто.

Эта женщина, что сейчас обнимает её мать, вся такая кругленькая и сияющая, должно быть, тётя Люпи. Почему они так вцепились друг в друга, и плачут, и жмут друг другу руки? Их отношения никогда не отличались особенной теплотой, и все вокруг об этом знали. Хомили всегда считала Люпи высокомерной, потому что в старом доме та жила в гостиной и даже, как говорили, переодевалась к ужину. А Люпи, в свою очередь, относилась к Хомили пренебрежительно из-за её слишком уж простого быта под полом кухни и невыразительной, неухоженной внешности.

В комнате был и дядя Хендрири. Борода его заметно поредела, и он говорил отцу Арриэтты, что это никак не может быть она, а Под с гордостью возражал, что именно так и есть. Как звали находившихся здесь же трёх мальчиков – своих двоюродных братьев, выросших, но всё равно похожих друг на друга, – она не помнила. И ещё там была женщина, худенькая, высокая, как будто из сказки, не старая и не молодая, которая держалась в тени и смущённо улыбалась.

Хомили, увидев её, всплеснула руками и воскликнула:

– Неужели это Эглтина? Не может быть!

Арриэтта смотрела во все глаза и сама себе не верила. Неужели это действительно Эглтина, её давно пропавшая двоюродная сестра, которая однажды сбежала из-под пола, и с тех пор её никто больше не видел? Для Арриэтты её история была чем-то вроде легенды, страшной сказки, которую она слышала с самого детства. И вот теперь Эглтина здесь, перед ней, живая и невредимая, если только всё это им не снилось.

В этой комнате, обставленной кукольной мебелью, совершенно разномастной и непропорциональной, было и правда что-то странно нереальное, так что всё происходящее вполне могло оказаться сном. Кресла, обитые репсом или бархатом, были либо слишком маленькие, чтобы в них сидеть, либо, наоборот, чересчур глубокие и высокие. Вдоль стен выстроились шифоньеры, упиравшиеся в потолок, а столы оказались неудобно низкими.

В игрушечном камине «пылали» раскрашенные угли из гипса, и каминный прибор составлял одно целое с решёткой. Два фальшивых окна прикрывали красные атласные шторы с пышными ламбрекенами, и в каждом был от руки нарисован вид: за одним окном – Швейцарские Альпы, за другим – Шервудский лес. («Это Эглтина нарисовала, – сообщила тетя Люпи бархатным светским голосом. – Как только у нас появятся ещё занавески, мы сделаем третье окно, с видом на озеро Комо с горы Сан-Примо».) В этой комнате было множество самых разных ламп, настольных и не только, все под абажурами с фестонами, кисточками или бахромой, но освещали комнату, с удивлением заметила Арриэтта, знакомые скромные маканые свечи, точно такие же, какие они делали дома.

Оттого, что все родственники выглядели очень опрятными и чистыми, Арриэтта засмущалась ещё больше. Бросив быстрый взгляд на отца и мать, она и вовсе расстроилась: они уже больше месяца не стирали одежду и несколько дней не умывались. У Пода были разорваны на колене брюки, а у Хомили сосульками висели волосы.

Тётя Люпи, пухленькая и вежливая, принялась упрашивать Хомили снять верхнюю одежду таким голосом, каким, как представлялось Арриэтте, предлагают передать лакею боа из перьев, бальную накидку и сверкающие белизной лайковые перчатки.

Только Арриэтта переживала напрасно: Хомили, которая дома всегда боялась предстать перед посторонними в грязном фартуке, не растерялась. Вспомнив роль женщины-измученной-до-предела, она добавила к ней образ страдающей-но-не-будем-сейчас-об-этом и сопроводила всё это новой улыбкой, бледной, но отважной, и – с той же благой целью – вытащила из пыльных волос две последние шпильки.

– Люпи, бедняжка, сколько здесь мебели! Кто помогает тебе вытирать пыль? – картинно закатив глаза, произнесла Хомили и, чуть покачнувшись, рухнула на стул.

Все бросились к ней, как она и ожидала, принесли воды, помогли умыться и ополоснуть руки. Хендрири, глядя на неё полными слёз глазами, пробормотал:

– Бедняжка! Уму непостижимо, как столь хрупкое существо смогло столько вынести…

Потом, когда гости немного привели себя в порядок, все уселись ужинать. Ели в кухне, которая хоть и разочаровала Хомили, зато там горел настоящий огонь. Плитой служил большой чёрный дверной замок. Угли помешивали через замочную скважину, а дым, как объяснила Люпи, уходил через систему труб в дымоход коттеджа.

Много места занимал длинный белый стол, роль которого выполнял наличник двери гостиной, покрытый белой эмалью и разрисованный незабудками, который крепко держался на четырёх огрызках карандашей, поставленных так, что грифели попадали в отверстия для шурупов и их кончики чуть возвышались над поверхностью.

Один из карандашей оказался чернильным, и гостей предупредили, чтобы до него не дотрагивались, иначе испачкают руки.

На столе было множество разнообразных блюд, как настоящих, так и муляжей. Пироги, пудинги и консервированные фрукты Люпи приготовила сама, а гипсовую баранью ногу и блюдо с такими же пирожными позаимствовала в кукольном домике. Между тарелками нашли своё место два графина зелёного стекла, три настоящих широких стакана и чашки из желудей.

Разговоры, разговоры, разговоры… Арриэтта ошеломлённо слушала, пока наконец-то не поняла, почему их ждали. Похоже, Спиллер, обнаружив, что пещера опустела, обитатели ботинка исчезли, как и сам ботинок, собрал их пожитки, побежал к юному Тому и всё ему рассказал. Люпи стало нехорошо, когда они упомянули имя мальчика, и ей пришлось выйти из-за стола. Она немного посидела в другой комнате на хрупком позолоченном стуле, поставленном в дверном проеме – «на сквозняке», как она сама сказала, – обмахивая свое круглое красное лицо пером жаворонка.

– Мама всегда так – стоит упомянуть человеков, – объяснил старший сын Люпи. – Бесполезно говорить, что он и мухи не обидит!

– Этого нельзя знать наверняка, – мрачно возразила Люпи со своего стула в дверном проеме. – Он уже почти взрослый, а они, говорят, именно в этот момент становятся опасными…

– Совершенно верно, – поддержал Люпи Под. – Я и сам им никогда не доверяю.

– О, как вы можете такое говорить! – воскликнула Арриэтта. – Вспомните, как Том буквально вырвал нас из лап смерти!

– Как это вырвал? – взвизгнула Люпи. – Ты хочешь сказать, что он брал вас руками?

– Разумеется, – пожала плечами Хомили и хохотнула, без остановки гоняя шарик малины по своей скользкой тарелке. – Ничего особенного.

– Даже представить страшно! – слабым голосом произнесла Люпи. – Надеюсь, вы меня извините, но мне надо пойти и прилечь… ненадолго.

Когда она подняла своё пышное тело с крошечного стульчика, тот покачнулся, и Хомили, которой сразу стало лучше, как только Люпи ушла, спросила совершенно нормальным голосом:

– Кто-то из большого дома в обычной белой наволочке принес её сюда?

– Из нашего дома? – уточнил Под.

– Судя по всему, – кивнул Хендрири, – вся эта мебель из того кукольного домика, который стоял в комнате для занятий, помнишь? На верхней полке шкафа с игрушками, справа от двери.

– Разумеется, помню: ведь кое-что из этой мебели принадлежит мне, – проворчала Хомили и, повернувшись к Арриэтте и понизив голос, добавила: – Жаль, что мы не сохранили ту опись, ту самую, которую ты составила на промокашке. Помнишь?

Арриэтта, уже догадавшись, что без ссор в будущем не обойдётся, кивнула и вдруг почувствовала страшную усталость. Разговоров оказалось слишком много, да и жарко было в переполненной комнате.

– И кто всё это принёс? – поинтересовался Под. – Кто-то из человеков?

– Наверняка, – подтвердил Хендрири. – Наволочка лежала на другой стороне насыпи. Это случилось вскоре после того, как нам пришлось уйти из барсучьей норы и устроиться в плите…

– А что это была за плита? Не та ли, что валялась возле табора?

– Она самая, – подтвердил Хендрири. – Мы прожили в ней целых два года.

– На мой взгляд, слишком близко к цыганам, – заметил Под, отрезал себе добрый кусок горячего варёного каштана и густо намазал его сливочным маслом.

– А что делать? Нравится тебе или нет, приходится селиться поближе к человекам, если ты добывайка, – объяснил Хендрири.

Под так удивился, что даже забыл про каштан, и воскликнул:

– Ты добывал в таборе? В твоём-то возрасте!

Хендрири еле заметно пожал плечами и скромно промолчал, а Хомили восхищённо выдохнула:

– Вот это да! Какой у меня брат! Ты представляешь, Под?

– А я вот о чём подумал, – поднял голову Под. – Как ты поступал с дымом?

– Не было никакого дыма, – объяснил Хендрири, – ведь плита-то газовая.

– Готовить на газе! – мечтательно воскликнула Хомили.

– Мы заимствовали его из трубы, которую проложила вдоль всей насыпи газовая компания. Печка была опрокинута, ты же помнишь. Мы прорыли туннель через дымоход и провели в нём полтора месяца, но дело того стоило: у нас было три горелки.

– А как же вы их зажигали, потом тушили? – в недоумении полюбопытствовал Под.

– Так мы их не тушили: один раз зажгли – и всё. Они и сейчас горят.

– Ты хочешь сказать, что до сих пор туда ходишь?

Хендрири сдержал зевок (они сытно поужинали, и в комнате было душновато) и покачал головой:

– Там живёт Спиллер.

– О! – воскликнула Хомили. – Так вот на чём он готовил еду! Мог бы и нам об этом сказать или хотя бы к себе пригласить…

– Спиллер не мог этого сделать, – сказал Хендрири. – Обжёгшись на молоке, дуют на воду, как говорится.

– О чём это ты? – не поняла Хомили.

– После того как мы покинули барсучью нору… – начал было Хендрири, но осекся: ему явно было немного стыдно. – В общем, в этой плите он жил сам. Спиллер пригласил нас перекусить и отдохнуть, а мы остались на пару лет…

– Но уже после того, как вы добрались до газа, – заметил Под.

– Верно, – подтвердил Хендрири. – Мы готовили еду, а Спиллер добывал.

– Ага! Спиллер добывал? Теперь понимаю. Нам с тобой придётся признать, что мы уже не так молоды, как когда-то.

– А где сейчас Спиллер? – вдруг спросила Арриэтта.

– О, он ушёл, – неопределённо сказал Хендрири, которому явно было не по себе, судя по тому, что хмурился и постукивал по столу оловянной ложкой.

(Одной из её полудюжины, сердито вспомнила Хомили, гадая, сколько их всего осталось.)

– Куда ушёл? – уточнила Арриэтта.

– Домой, я думаю, – ответил Хендрири.

– Но мы ведь его даже не поблагодарили! – воскликнула Арриэтта. – Спиллер спас нам жизнь!

Хендрири стряхнул мрачное настроение и неожиданно предложил Поду:

– Как насчет черничной наливки? Люпи сама её делает. Это нас немного подбодрит…

– Нет, спасибо, – твердо отказалась Хомили, не дав Поду возможность ответить. – Из этого никогда ничего хорошего не выходило, как мы успели выяснить.

– Но что подумает Спиллер? – не унималась Арриэтта, и в глазах её опять появились слёзы. – Мы даже не сказали ему «спасибо».

– Спиллеру? – удивлённо посмотрел на неё Хендрири. – Он не ждёт благодарности. С ним всё в порядке.

– Почему он не остался на ужин?

– Да он никогда не остаётся, – объяснил Хендрири, – потому что не любит компанию. Еду он готовит себе сам.

– Где?

– В той самой плите.

– Но до неё так долго идти!

– Только не для Спиллера. К тому же часть пути он проплывёт на своей барке.

– Уже, наверное, стемнело, – вздохнула Арриэтта.

– Да не беспокойся ты за Спиллера, – сказал с улыбкой дядя, – ешь лучше свой пирог…

Арриэтта посмотрела на тарелку: розовую, целлулоидную, из чайного сервиза, хорошо ей знакомого, – и поняла, что есть ей совершенно не хочется.

– А когда Спиллер вернётся? – спросила она с тревогой.

– Он редко сюда приходит: два раза в год за новой одеждой или если юный Том позовёт.

Арриэтта задумалась, потом грустно произнесла:

– Должно быть, ему очень одиноко.

– Спиллеру? Нет, я бы не сказал. Среди добываек такие, как он, одиночки встречаются. – Хендрири задумчиво перевёл взгляд на свою дочь, сидевшую в одиночестве у огня. – Вот и Эглтина такая… Жаль, но с этим ничего не поделаешь. У таких добываек особое отношение к человекам: они, как говорится, едят у них с руки…

Когда вернулась отдохнувшая Люпи, беседа продолжилась, и никто не заметил, как Арриэтта выскользнула из-за стола и направилась в сторону соседней комнаты.

До неё ещё долго доносились разговоры взрослых обо всём на свете: о том, как будут жить на новом месте; как обустроить квартиру из нескольких комнат наверху; об опасностях, которые могут подстерегать их на новом месте, и о правилах, соблюдая которые их можно избежать (лестницу обязательно надо втаскивать на ночь наверх, но прежде убедиться, что мужчины вернулись); мальчиков по одному можно отпускать со старшими учиться добывать, но женщины, как принято, должны оставаться дома.

Она услышала, как её матушка отказалась от предложения пользоваться кухней:

– Спасибо, Люпи. Ты очень добра, но нам лучше с самого начала жить так, как будет дальше, то есть отдельно, согласна?

«Опять всё сначала», – вздохнула Арриэтта, усаживаясь в жёсткое кресло в соседней комнате. Разница в том, что теперь они будут жить не под полом, а повыше, между дранкой и штукатуркой, пыльные проходы заменят лестницы, а платформа – колосниковую решётку. Во всяком случае, она очень на это надеялась.

Арриэтта оглядела заставленную мебелью комнату, и предметы из кукольного домика вдруг показались ей нелепыми: всё напоказ и ничего для удобства. Фальшивый уголь в камине потерял свой вид, краска стёрлась: похоже, Люпи слишком часто его чистила, – а нарисованные в окнах пейзажи по краям были захватаны пальцами.

Арриэтта вышла на тускло освещённую площадку, где тени и пыль непременно напомнили бы ей кулисы, если бы она знала, что это такое. Заметив, что лестница стоит на месте (значит, кто-то ушёл добывать), она едва не заплакала: бедный Спиллер… одиночка, как они его назвали. «Возможно, и я такая же», – с жалостью к себе подумала Арриэтта и в этот момент заметила в тёмном провале слабый свет. То, что поначалу показалось отступившей темнотой, теперь приветливо манило её.

С готовым вырваться из груди сердцем Арриэтта взялась за боковины лестницы и, опустив ногу на первую перекладину, в отчаянии подумала: «Если я не сделаю этого сейчас, в первый же вечер, то позже у меня может просто не хватить духу». В доме тёти Люпи всего было слишком: много правил, много народу, слишком тёмные и жаркие комнаты. «Должен же быть какой-то выход, – размышляла Арриэтта, продолжая, хоть у неё и дрожали колени, спускаться по лестнице. – Но отыскать его мне придётся самой».

Вскоре опять оказавшись в пыльной прихожей, Арриэтта огляделась. Прямо над головой виднелись чёткие очертания верхушки лестницы, на которую попадал свет из двери, и неровный край платформы. У неё вдруг закружилась голова, ей стало страшно: а что, если кто-нибудь втащит лестницу наверх, не подозревая, что внизу кто-то есть?

Присмотревшись повнимательнее, Арриэтта поняла, что слабый свет проникает из дыры в деревянной стенной панели, к которой почему-то не был придвинут вплотную дровяной ларь. Арриэтта вполне могла бы протиснуться в эту щель. Ей захотелось ещё раз заглянуть в ту комнату, где всего несколько часов назад Том опустил их на пол, и хотя бы немного познакомиться с жилищем человеков, которое станет её миром.

Приблизившись к щели, она выяснила, что дровяной ларь стоит в добрых полутора дюймах от стены, и, с лёгкостью миновав дыру, двинулась по узкому проходу. И опять её охватил страх: а что, если человеки вдруг решат поставить ларь на место? Её, расплющенную, приклеенную к стенной панели словно странный засушенный цветок, найдут очень не скоро. Она ускорила шаг и, завернув за угол ларя, оказалась на каменной плите перед камином.

С любопытством оглядев комнату, Арриэтта увидела стропила на потолке, ножки и изнанку сиденья виндзорского кресла. На столе стояла зажжённая свеча, а на полу лежали шкуры. Ага, вот он, секрет гардероба Спиллера.

Ещё какой-то мех лежал на столе возле свечи, коричневато-жёлтый и как будто более жёсткий. Пока Арриэтта его рассматривала, мех шевельнулся. Кошка? Лиса? Арриэтта застыла, но храбро осталась стоять там, где стояла. Мех явно зашевелился, повернулся, поднялся, и на неё из-под шапки волос уставились сонные глаза на детском лице.

Повисла тишина. Наконец губы мальчика изогнулись в улыбке. После сна он выглядел совсем юным и совершенно безобидным. Рука, на которую он опустил голову, когда заснул, свободно лежала на столе, и Арриэтта увидела, как расслабились его пальцы. Где-то над головой тикали часы. Свеча горела ровным высоким пламенем, освещая мирную комнату. В камине потрескивал уголь.

– Привет, – сказала Арриэтта.

– Здравствуй, – улыбнулся юный Том.