Читать книгу "Добывайки в поле"

Глава восьмая

Мой дом – моя крепость.

Из дневника Арриэтты. 2 сентября

Выслушав предложение дочери, Под внимательно осмотрел участок, где предполагалось разбить лагерь, взвесил все «за» и «против» и с важным видом, словно сам всё это придумал, провозгласил, что они переносят стоянку на новое место: как и раньше, у изгороди, но поближе – насколько это будет безопасно – к ручью.

– Хомили надо стирать, так что без воды нам не обойтись, – заявил он таким тоном, словно это только сейчас пришло ему в голову. – И не исключено, что попозже я сделаю рыболовную сеть, она может нам понадобиться.

Хотя ботинок был сильно нагружен, впрягшись все трое в постромки, они тянули его по рву безо всякого труда.

Под выбрал для лагеря небольшую площадку, вернее, даже нишу, или пещеру, на склоне на полпути между рвом и зелёной изгородью.

– Нельзя ставить дом очень низко, – разбирая свои инструменты, объяснил он жене и дочери, в то время как те вынимали на дне рва пожитки, чтобы легче было тащить ботинок наверх, – раз здесь бывают такие ливни, как вчера, и рядом ручей. Вы не должны забывать, как нас залило дома, когда на кухне лопнул котёл.

– Не должны забывать! – фыркнула Хомили. – Как будто об этом можно забыть! Залило, да ещё крутым кипятком!

Распрямив спину, она посмотрела вверх, туда, где скоро будет стоять их дом, и подумала: «Лучшего места и не найти». Настоящий замок, решила и Арриэтта, только жить они будут не в темнице, а в светлице, потому что туда проникало достаточно воздуха и света. Когда-то давно большой дуб, входивший в живую изгородь, был спилен у самого основания. Крепкий круглый пень, поднимавшийся над землёй, где изгородь была реже, напоминал башню средневековой крепости. Внизу во все стороны, как воздушные опоры, разметались корни. Часть из них всё ещё были живыми, и от них тут и там отросли зелёные побеги, похожие на крошечные дубки. Один из таких побегов нависал над их пещерой, кидая на её вход узорную тень.

Крышей пещере служила нижняя сторона большого корня, другие – помельче – образовывали стены и устилали пол. Под, вытаскивая из каблука гвозди, пока ботинок всё ещё лежал во рву, сказал, что боковые корни придутся кстати в качестве полок.

– Что ты делаешь? – заметила Хомили, в то время как они с Арриэттой отбирали вещи, которые следовало перенести наверх прежде всего. – Ведь каблук отвалится.

– На что нам каблук? – возразил Под, вспотев от напряжения, и заявил не допускающим возражений тоном: – Нам же этот ботинок не носить, а гвозди мне нужны.

Плоская верхушка пня, решили они, пригодится как наблюдательный пост, а также для сушки: кореньев и ягод, белья после стирки. Или как ток для молотьбы. Хомили уговорила Пода вырубить в склоне ступеньки, чтобы легче было взбираться. (Впоследствии в течение многих лет натуралисты считали эти зарубки работой пятнистого дятла.)

– Нам надо вырыть хранилище для орехов, – напомнил Под, с трудом распрямив ноющую спину, – но лучше сперва наведём здесь порядок и уют, если так можно сказать. Тогда, покончив с ямой и вернувшись домой, мы сможем сразу же лечь спать.

Семи гвоздей, решил Под, ему пока хватит (вытаскивать их было очень трудно). Ещё раньше, когда латал носок ботинка, он кое-что придумал. Прежде ему приходилось иметь дело только с тончайшей лайкой от дамских перчаток, и его сапожное шило оказалось слишком хрупким, чтобы проткнуть толстую кожу ботинка. Вот он и решил использовать язычок электрического звонка как молоток, а гвоздь – как шило. С их помощью Под проколол два ряда дырок – один против другого – в самом ботинке и языке, из которого сделал заплату. Оставалось только продеть в них бечёвку и затянуть потуже, и заплата готова.

Тем же самым манером Под проделал теперь несколько отверстий вдоль верхнего края ботинка, так что в случае необходимости они могли зашнуровать его на ночь наподобие клапана у входа в палатку.

Затащить пустой ботинок наверх было нетрудно, но вот втиснуть в нишу и положить в нужном направлении оказалось хитрым делом и потребовало искусного маневрирования. Наконец с этим было покончено, и добывайки облегчённо вздохнули.

Ботинок лежал на боку, подошвой к задней стенке пещеры, верхним краем наружу, так что ночью они смогут заранее заметить любого, кто потревожит их покой, а утром увидеть первые лучи солнца.

Под вбил несколько гвоздей в тянувшийся вдоль правой стены корень, похожий на полку (почти вся левая стена пещеры была заслонена ботинком), и повесил на гвозди свои инструменты: половинку маникюрных ножниц, детский лобзик, молоток (язычок от электрического звонка) и обломок лезвия безопасной бритвы.

Над этой полкой в песке имелось углубление, которое Хомили могла приспособить под кладовую, – места там было с избытком.

Когда Под поставил более длинную шляпную булавку возле входа в пещеру – самая выгодная стратегическая позиция, как он сказал, добавив, что булавку покороче надо оставить в ботинке на случай ночных тревог, – все почувствовали, что на сегодня сделали больше, чем можно было ожидать, и, хотя очень устали, гордились собой, ведь их труды не пропали даром.

– Ой, спина! – простонала Хомили, потирая поясницу. – Давайте немного отдохнём и полюбуемся видом.

А полюбоваться было чем. Освещённое полуденным солнцем поле простиралось на сколько хватал глаз. Из дальней купы деревьев вылетел фазан и, громко хлопая крыльями, скрылся из виду.

– Мы не можем тут долго рассиживаться, – сказал немного погодя Под, – надо ещё выкопать хранилище.

С трудом поднявшись с земли, они взяли половинку ножниц, один из мешков – мало ли что могло попасться по дороге – и спустились в ров.

– Ну, ничего. Зато потом сразу ляжем спать, – попытался утешить по пути жену Под. – И готовить ничего не надо.

Но для Хомили это было плохим утешением. Она вдруг почувствовала, что не только устала, но и голодна, и подумала хмуро: «Только почему-то орехов мне не хочется».

Когда они подошли к тому месту, где были сложены орехи, и Под срезал первые куски дёрна, чтобы добраться до земли (для него это было не легче, чем нам корчевать кусты или вырывать с корнем траву в пампасах), Хомили немного ожила, намереваясь доиграть до конца свою роль мужественной помощницы. Ей никогда не приходилось копать землю, но это её не пугало, даже наоборот. В этом диковинном мире возможны любые чудеса; вдруг у неё (кто знает?) проявится какой-нибудь новый талант…

Копать пришлось по очереди, ведь у них была на троих одна половинка ножниц. («Не горюйте, – успокоил семейство Под, – завтра смастерю из чего-нибудь лопаты».)

Вдруг раздался громкий визг – это Хомили впервые в жизни увидела червяка: с неё величиной, даже больше, он выполз из земли.

– Хватай его! – закричал Под. – Он тебя не укусит. Надо привыкать.

И ещё до того, как Арриэтта, которой червяки тоже не очень-то нравились, успела предложить свою помощь, Хомили, напрягшись всем телом, схватила его, извивающегося, и с каменным лицом выкинула из ямы, а когда червяк благодарно уполз в траву, заметила:

– Тяжёлый. – И, не прибавив больше ни слова, принялась копать.

Правда, Арриэтта обратила внимание, что мать бледнее, чем обычно. Уже после третьего червяка Хомили стала обращаться с ними с профессиональной небрежностью опытных заклинателей змей. Казалось, ей просто надоело, что они ползают у неё под ногами.

Арриэтта была потрясена её выдержкой, однако, стоило Хомили наткнуться на сороконожку, её спокойствие как рукой сняло. Она не только закричала во всё горло, но взбежала, подобрав юбки, на середину насыпи и, взобравшись на плоский камешек, принялась что-то быстро и невнятно бормотать. Спустилась она лишь тогда, когда Под, подтолкнув извивающееся чудовище кончиком ножниц, заставил его сердито ретироваться в траву.

Трёх ядрышек орехов, что они захватили с собой на ужин, нескольких ягод лесной земляники, пары листиков кресс-салата, вымытых в чистой воде, оказалось вполне достаточно, чтобы наесться, однако трапеза эта была унылой: чего-то недоставало. Сейчас бы съесть кусочек рассыпчатого печенья, выпить чашечку горячего сладкого чая!

Но Хомили решила придержать последнее печенье на завтрак, а что до чая, то по распоряжению Пода он теперь будет появляться у них на столе только по праздникам и при чрезвычайных обстоятельствах.

Однако спали они хорошо и чувствовали себя в безопасности под защитой дубового корня да ещё зашнурованоого сверху ботинка. Было, пожалуй, чуть-чуть душновато, но зато куда просторней, так как большая часть пожитков теперь находилась снаружи, в песчаной пещерке со стенами из корней.

Глава девятая

Что посеешь, то и пожнёшь.

Из дневника Арриэтты. 3 сентября

На следующее утро за завтраком Под сказал, что надо бы пойти пособирать колосья.

– Вон там, в той стороне, лежит поле, где уже сжали пшеницу. Орехи и фрукты – это, конечно, хорошо, но зимой нам понадобится хлеб.

– Зимой? – простонала Хомили. – Мы ведь собирались искать барсучью нору, если я не ошибаюсь? И потом, кто будет молоть зёрна?

– Вы с Арриэттой, – сказал Под. – Между двумя камнями. Это совсем не трудно.

– Ещё немного, и ты предложишь мне добывать огонь трением, – проворчала Хомили. – Как, по-твоему, я смогу печь хлеб без печи? А откуда мне взять закваску? Если хочешь знать моё мнение, ни к чему нам собирать колосья – ерунда всё это. Тут требуется совсем другое – положить в карманы по ореху, нарвать ягод и отправиться на поиски семейства Хендрири.

– Будь по-твоему, – согласился, хоть и не сразу, Под и тяжело вздохнул.

Убрав остатки завтрака и затащив самые ценные вещи внутрь ботинка, они зашнуровали его до конца и двинулись вверх по холму мимо ручья, вдоль живой изгороди, стоявшей под прямым углом к насыпи, на которой провели ночь.

Утомительная это была прогулка. Единственное происшествие случилось в полдень, когда они отдыхали, весьма скромно перекусив перезревшими водянистыми ягодами ежевики. Хомили, откинувшись спиной на насыпь и устремив слипающиеся глаза в землю, вдруг увидела, что полоска земли словно движется, течёт вперёд нешироким безостановочным потоком между бревном и камнем.

– Ой, смотри, Под! – непослушными губами еле слышно, убедившись, что это не обман зрения, позвала она мужа. – Там, у бревна…

Под, проследив за её взглядом, долго молчал, но когда наконец ответил, голос его был чуть громче шёпота и звучал едва ли не испуганно:

– Да, это змея.

– Ой, батюшки… – снова прошептала, дрожа от страха, Хомили, а у Арриэтты бешено забилось сердце.

– Не шевелитесь! – тихо сказал Под, не сводя глаз с непрерывной живой струи, которой, казалось, не будет конца.

(«Разве только, – подумала потом Арриэтта, – само время замедлилось, как, говорят, бывает в опасные мгновения».)

Змея всё ползла и ползла, но вот в тот самый миг, когда они почувствовали, что больше не выдержат, её хвост мелькнул и исчез.

Все трое перевели дыхание.

– Это что за змея, Под? – слабым голосом спросила Хомили. – Гадюка?

– Я думаю, уж.

– О! – воскликнула Арриэтта и с облегчением засмеялась. – Они безвредные.

Отец сердито посмотрел на неё: его лицо, похожее на булочку с изюмом, от бледности казалось сейчас непропечённым, – и медленно произнёс:

– Для человеков – да, но не для нас. И что самое главное – со змеями не поговоришь.

– Жаль, – заметила Хомили, – что мы не захватили шляпную булавку.

– Что толку? – буркнул Под.

После полдника (на сей раз это были ягоды шиповника: на ежевику уже и смотреть не хотелось) они обнаружили, что прошли больше половины пути вдоль третьей стороны поля. Им почти не приходилось искать барсучьи норы: ни на одном участке, оставленном позади, не нашлось бы места для семейства дяди Хендрири, не говоря уж о колонии барсуков. Чем выше поднимались добывайки, шагая вдоль живой изгороди, тем ниже становилась насыпь, пока совсем не исчезла в том месте, где они теперь сидели и устало жевали шиповник.

– Отсюда почти столько же назад, – заметил Под, – сколько вперёд, вокруг поля. Что скажешь, Хомили?

– Тогда лучше пойдём дальше: какой смысл возвращаться? – хрипло буркнула Хомили, но, поперхнувшись семечком от шиповника, закашлялась. Потом, немного отдышавшись, упрекнула Арриэтту: – Ты ведь говорила, что почистила их.

– Наверно, одну ягоду пропустила, – сказала та. – Прости.

Она передала Хомили другую половинку ягоды, из которой только что выскребла семечки. Ей нравилось открывать розовые шары и выгребать из них золотистые семена, нравился и вкус самих ягод: «Похоже на яблочную кожуру, только чуть пахнущую розой».

– Что ж, – сказал Под, поднимаясь с земли, – тогда пошли.

Когда они достигли четвёртой – последней – стороны поля, солнце уже садилось, живая изгородь бросала на землю густую неровную тень, а в проёме между кустами золотилась освещённая низким солнцем стерня.

– Ну, раз уже мы здесь, а до дома дорога пойдёт под уклон, почему бы нам не прихватить по несколько колосьев? – предложил Под, останавливаясь и глядя на скошенное поле.

– Ничего не имею против, – устало проговорила Хомили, – если они сами притопают сюда с поля и пойдут за нами следом.

– Пшеница ведь лёгкая, – сказал Под. – Сколько надо времени, чтобы подобрать несколько колосков?

Хомили вздохнула: в конце концов, она сама предложила сегодняшний поход, – так что, как говорится, назвался груздем – полезай в кузов.

– Пусть будет по-твоему.

Один за другим все трое пролезли через дыру в изгороди на пшеничное поле и сразу попали (как показалось Арриэтте) в какой-то иной, странный мир, совсем не похожий на землю: золотая стерня, освещённая вечерним солнцем, стояла рядами подобно заколдованному, потерявшему свои краски лесу; каждый «ствол» кидал длинную тень, и все эти тени, направленные в одну сторону, лежали параллельно друг другу, создавая причудливый крестообразный узор – чёрные тени и золотые стебли, – возникавший и исчезавший при каждом её шаге.

– Берите колос вместе со стеблем, – посоветовал Под, – легче будет нести.

В этом переломанном, полном насекомых лесу было такое странное освещение, что Арриэтта то и дело теряла родителей из виду, но, обернувшись в панике назад, обнаруживала их совсем рядом, испещрённых светом и тенями.

Наконец Под сжалился – больше было просто не снести, – и они перебрались обратно через изгородь, каждый с двумя пучками колосьев, которые держали за короткие стебли вниз головками.

Арриэтте припомнился Крампфирл, когда там, в большом доме, проходил мимо их решётки с луком для кухни. Луковицы были нанизаны на верёвку и походили на зёрна пшеницы, да и по величине такая вязанка была для него то же самое, что колос пшеницы для них.

– Не очень тяжёло? Ты как, справишься? – обеспокоенно спросил Под, когда Хомили первая пустилась под гору.

– Уж лучше тащить их, чем молоть, – не оглядываясь, колко ответила жена.

– С этой стороны барсучью нору искать напрасно, – пропыхтел Под (он нёс самый тяжёлый груз), поравнявшись с Арриэттой. – Тут и пашут, и сеют, и боронят; тут и люди, и собаки, и лошади, и чего только нет…

– Где же она тогда? – спросила Арриэтта, опуская на минуту свою ношу на землю, чтобы дать отдых рукам. – Мы же, кажется, уже обошли кругом всё поле.

– Осталось одно место: вон те деревья посредине, – сказал Под.

В закатных лучах оно выглядело точно таким, как в тот первый день (неужели это было лишь позавчера?), но с этого места им была не видна длинная тень, которую отбрасывал островок деревьев.

– Открытое пространство, – добавил Под, не отводя взгляда от далёкого островка. – Твоей матери это поле не перейти.

– А я смогу, – возразила Арриэтта. – Причём пошла бы с радостью…

Под не ответил, а потом, немного погодя, сказал:

– Надо подумать. Бери свои колосья, и пойдём, не то не успеем вернуться дотемна.

И они действительно не успели. Пока брели знакомым путём по рву, наступили сумерки, а когда подошли к пещере, стало и вовсе темно, но даже в кромешной темноте зашнурованный с верхом ботинок внезапно показался им родным домом. Он словно говорил им: «Добро пожаловать!»

Хомили, словно раздавленная своей ношей, тяжело опустилась на землю у подножия насыпи.

– Передохну минутку и двинусь.

– Не спеши, – сказал Под. – Я пойду вперёд и развяжу шнурки.

И, тяжело дыша, он стал подниматься по насыпи с пучком колосьев за спиной, а следом за ним – Арриэтта.

– Под! – крикнула снизу, из темноты, не оборачиваясь, Хомили. – Сегодня был тяжёлый день. Что, если мы выпьем по чашечке чаю?

– Да на здоровье! – Под, расшнуровывая верх ботинка и осторожно шаря внутри, повысил голос, чтобы ей было там, внизу, слышно: – Только помни: утерянного не воротишь… Принеси-ка мне ножницы, Арриэтта. Они на гвозде в кладовой.

Через минуту раздалось его раздражённое ворчание:

– Побыстрей! Что ты там копаешься целую вечность? Надо только руку протянуть.

– Их нигде нет, – растерянно отозвалась Арриэтта.

– Как это нет?

– Нет, и всё. Остальное на месте.

– Нет? – не веря своим ушам, повторил Под. – Подожди минутку, я сам посмотрю.

– Что за суматоха-то? – спросила всё ещё сидевшая внизу Хомили, не в силах разобрать их слов.

– Кто-то здесь явно побывал, – раздался голос Пода после горестного молчания.

Подняв с земли колосья, Хомили стала карабкаться наверх, что было совсем не легко в темноте.

– Достань-ка спичку, – опять послышался встревоженный голос Пода, – и зажги свечу.

Арриэтта принялась рыться в ботинке в поисках восковых спичек. Когда крошечный язычок пламени, метнувшись из стороны в сторону, наконец выровнялся, ниша на склоне насыпи осветилась, как театральная сцена, и на её песчаных стенах заметались странные тени. Под, Хомили и Арриэтта, ходившие то туда, то сюда, казались нереальными, словно персонажи пьесы. Из темноты выступили три походных мешка, аккуратно сложенных вместе и перевязанных сверху бечёвкой, инструменты, висевшие на корне, а рядом, там, где его Под и поставил, – стебель чертополоха с пурпурной головкой, которым подметал утром пол. Под, белый как бумага, в свете свечи смотрел на пустой гвоздь.

– Они были здесь. Я сам их сюда повесил.

– Этого нам только не хватало! – воскликнула Хомили, опуская на пол колосья. – Надо снова как следует поискать.

Отодвинув мешки, она пошарила за ними, потом приказала Арриэтте:

– Пойди-ка посмотри с той стороны ботинка.

Но и там ножниц не было. Не было также, как они обнаружили во время поисков, и шляпной булавки – той, что длиннее.

– Всё, что угодно, только не эти две вещи! – то и дело повторял Под встревоженно, в то время как Хомили в четвёртый раз пересматривала содержимое ботинка, тоже повторяя вновь и вновь:

– Маленькая булавка здесь – хорошо хоть она осталась. Сам понимаешь, ни одно животное не может расшнуровать ботинок и…

– А какому животному могут понадобиться ножницы? – устало спросил Под.

– Сороке? – предположила Арриэтта. – Если они блестели…

– Может быть, – согласился Под. – Ну а как насчёт шляпной булавки? Как сорока могла захватить в клюв сразу и то, и другое? Нет, – покачал он задумчиво головой, – это не похоже на сороку и вообще на птицу. Да и на зверька, если на то пошло. И я не думаю, чтобы это был человек. Человек, если бы и нашёл эту ямку, скорее всего просто растоптал бы тут всё. Человеки всегда пнут сначала ногой, а уж потом тронут руками. Нет, по всему видать, тут поработал добывайка.

– О! – радостно воскликнула Арриэтта. – Значит, мы их нашли!

– Кого нашли? – не понял Под.

– Двоюродных братцев, сыночков дядюшки Хендрири.

Несколько мгновений Под молчал, потом задумчиво произнёс:

– Может быть…

– Может быть! – с сердцем передразнила его Хомили. – Кто ещё это мог быть? Они живут на этом поле, не так ли? Арриэтта, вскипяти немного воды, будь умницей, не зря же свечу тратить.

– Послушай… – начал Под.

– Но мне не на что поставить крышку, – прервала его Арриэтта, – раз нет ножниц. В прошлый раз мы ставили её на кольцо.

– Ну что за наказание! – простонала Хомили. – Зачем только тебе голова? Придумай что-нибудь. А если бы у нас вообще не было этой половинки ножниц? Обвяжи крышку верёвкой и подвесь над огнём, зацепи за гвоздь или корень… за что угодно. Что ты хотел сказать, Под?

– Что надо поберечь заварку, вот что. Мы ведь собирались пить чай только по праздникам или при чрезвычайных обстоятельствах.

– Это мы и делаем, не так ли?

– Что – это? – спросил Под.

– Празднуем. Похоже, что мы нашли тех, кого искали.

Под с тревогой взглянул на Арриэтту, которая в дальнем конце пещерки старательно завязывала бечёвку вокруг нарезки на винтовой крышке от пузырька с аспирином, и предостерегающе произнёс, понизив голос:

– Погоди, не торопись, Хомили, и не делай слишком поспешных выводов. Предположим, это был один из мальчиков Хендрири. Почему же тогда он не оставил записки или какого-нибудь знака, почему не подождал нас? Хендрири знает все наши вещи… хотя бы этот календарь с пословицами и поговорками: не один раз видел его дома под кухней.

– Не пойму я, куда ты клонишь, – недоумевающе сказала Хомили, тревожно глядя, как Арриэтта медленно опускает полную крышку воды с корня над свечой, и не выдержала: – Осторожнее! Смотри, чтобы бечёвка не загорелась.

– А вот куда, – пояснил Под. – Попробуй посмотреть на половинку ножниц, скажем, как на клинок или меч, а на шляпную булавку – как на копьё или, например, кинжал. Так вот: тот, кто их у нас стащил, теперь имеет оружие, а у нас его нет. Понимаешь, что я имею в виду?

– У нас есть вторая булавка, – заражаясь его волнением, напомнила Хомили.

– Конечно, – кивнул Под, – но он, тот, кто взял остальное, об этом не знает. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Да, – подавленно прошептала Хомили.

– Можешь пить чай, если хочешь, – добавил Под, – но праздновать нам нечего. Во всяком случае, пока.

Хомили уныло взглянула на свечу: над крышечкой уже поднимался лёгкий парок – отрада для её глаз! – горестно вздохнула, но вдруг снова оживилась:

– Так или иначе, всё сводится к одному.

– О чём это ты? – спросил в недоумении Под.

– О чае, – объяснила Хомили, совсем воспрянув духом. – Раз ты сказал, что у нас украли оружие и всё прочее, положение серьёзное, чего уж говорить нет. Некоторые из моих знакомых даже сказали бы, что мы оказались в чрезвычайных обстоятельствах.

– Некоторые сказали бы, – уныло согласился Под и вдруг, отскочив в сторону, принялся размахивать руками.

Арриэтта завизжала, а Хомили подумала, что они оба сошли с ума, но тут увидела, что в нишу, привлечённая свечой, залетела неуклюжая ночная бабочка желтовато-коричневого цвета («Настоящее чудовище!») и, будто слепая, принялась кружить по нише.

– Спасайте кипяток! – в панике закричала Хомили и, схватив чертополох, принялась размахивать им в воздухе.

По стенам и потолку заплясали тени, и среди беготни и криков добывайки не заметили, что ночь стала ещё темнее, однако почувствовали внезапный порыв ветра, услышали, как затрещала свеча, и увидели, что бабочка исчезла.

– Что это было? – спросила наконец Арриэтта, прервав испуганное молчание.

– Сова, – сказал Под, чуть подумав.

– Она съела бабочку?

– Как съела бы и тебя, – добавил Под, – продолжи ты разгуливать снаружи после наступления темноты. Век живи, век учись. Больше никаких свечей после захода солнца. С восходом вставать, с заходом – в кровать, вот как мы теперь жить будем, и только так.

– Вода кипит, Под, – заметила Хомили.

– Насыпь заварки и погаси огонь, а чаю прекрасно попьём и в темноте.

Повернувшись в другую сторону, он снова прислонил щётку из чертополоха к стене и, пока Хомили заваривала чай, быстро прибрал в пещере: сложил колосья штабелем у стенки ботинка, поправил мешки и вообще привёл всё в порядок, прежде чем ложиться спать. Закончив, подошёл к полке в глубине ниши и любовно провёл рукой по аккуратно развешанным инструментам. Последние лучи света, перед тем как Хомили погасила свечу, упали на фигуру Пода – рука его лежала на пустом гвозде, – который уже долгое время стоял там в глубоком раздумье.