Читать книгу "Добывайки в поле"

Глава десятая

Рыбак рыбака видит издалека.

Из дневника Арриэтты. 4 сентября

Спали они хорошо и проснулись ранним утром, бодрые и полные сил. Косые лучи солнца заливали нишу, а когда Под расшнуровал вход в ботинок, проникли внутрь, осветив всю его переднюю часть. Арриэтта принесла на завтрак шесть ягод земляники, а Хомили раздробила молотком Пода несколько пшеничных зёрен, и, смоченные водой, они сошли за кашу.

– Если ты не наелась, – сказала Хомили дочери, – возьми себе орех.

Так Арриэтта и сделала.

Они наметили следующую программу на день: учитывая вчерашнюю пропажу, Под должен был один отправиться на середину поля к похожей на остров купе деревьев. Это была последняя попытка разыскать барсучью нору. Хомили останется дома из-за своей боязни открытого пространства, и Арриэтте придётся составить матери компанию.

– В доме полно дел. Прежде всего надо натереть хорошенько кусочком свечи один из походных мешков, чтобы он стал непромокаемым и можно было приносить в нём воду, потом надо распилить несколько орехов: из половинок скорлупы получатся хорошие чашки. И неплохо было бы пополнить запасы и сложить в кладовой, ведь больше нет лопаты, чтобы выкопать хранилище. Когда мы шли вчера домой, – добавил Под, – я заметил на изгороди у перелаза прекрасный клок конских волос, который зацепился за куст куманики. Хорошо было бы принести хоть немного – я бы сделал рыболовную сеть. И размолоть ещё несколько зёрен тоже бы не помешало…

– Хорошего понемножку! – запротестовала Хомили. – Мы хоть и рады помогать, но всё же не рабы на плантациях.

– Как знаешь, – пожал плечами Под, задумчиво глядя в дальний конец пастбища. – А только меня не будет почти весь день: пока доберусь туда, пока осмотрю всё, пока вернусь, – я бы не хотел, чтобы вы волновались…

– Я знала, что всё этим и кончится, – уныло сказала Хомили, когда немного позднее они вощили кусочком свечи мешок. – Что я всегда говорила там, дома, когда ты просила, чтобы мы переселились? Разве я не говорила, что нас ждёт? Сквозняки, ночные бабочки, червяки, змеи и всё такое. Ты сама видела, каково это, когда идёт дождь. А что будет зимой! Даже подумать страшно. Никто не может сказать, что я не стараюсь, и никто пока не замечал, чтобы жаловалась, но помяни мои слова, Арриэтта: до весны нам не дожить.

Из глаз Хомили упала круглая, как шарик, слезинка и покатилась по навощённому мешку.

– Ну, после крысолова, – напомнила ей дочь, – мы бы и дома не дожили до весны.

– Этот мальчик был прав, – гнула своё Хомили. – И ничего удивительного. Помнишь, он говорил, что добывайкам пришёл конец? Наш час пробил. Если ты хочешь знать, что я думаю, – мы и правда вымираем.

И лишь потом, когда, взяв мешок для воды и кусочек мыла, они пошли на ручей, Хомили немного повеселела. Сонная жара, тихий плеск крошечных волн у пристани из куска коры всегда действовали на неё умиротворяюще. Она даже позволила Арриэтте не только помыться, но и поплескаться на мелководье. Вода прекрасно держала лёгонькое тельце девочки, и Арриэтта чувствовала, что недалёк тот день, когда научится плавать.

Почувствовав после купания бодрость и свежесть, Арриэтта отправилась к перелазу за конским волосом, а Хомили осталась в нише готовить второй завтрак. «Хотя что тут готовить?» – подумала она раздражённо, выкладывая на стол несколько ягод шиповника и боярышника, немного водяного кресса и ядрышки двух орехов, расколотых молотком.

Волосы зацепились за куст куманики примерно на полпути от земли до верхушки, но Арриэтта, освежённая купанием, была только рада возможности полазать. Спускаясь вниз и нащупывая ногой опору, она коснулась голой ступнёй не прохладной коры, а чего-то тёплого и мягкого, и, вскрикнув, повисла, крепко сжимая добычу в руке и вглядываясь в гущу листьев внизу. Ничто не шевелилось, ничего не было видно, кроме переплетения ветвей, испещрённых солнечными пятнами. Секунда… другая… Арриэтта не отваживалась спускаться дальше, и тут ей почудилось какое-то движение, словно качнулся конец ветки.

Приглядевшись, она увидела очертания загорелой руки. «Конечно, это не может быть рука», – сказала она себе, но ни на что другое это не было похоже – ладошка и маленькие мозолистые пальцы, не больше, чем у неё. Собравшись с духом, Арриэтта дотронулась до неё ногой, и рука схватила её за пятку. Стараясь высвободиться, девочка потеряла равновесие и с криком полетела на сухие листья, устилавшие землю. Хорошо, что до неё оставалось всего несколько веток. Вместе с Арриэттой спрыгнула небольшая фигурка одного с ней роста и со смехом вопросила:

– Испугалась?

Тяжело дыша, Арриэтта уставилась в смуглое лицо с чёрными глазами, на всклокоченные чёрные волосы. Мальчишка, одетый, как догадалась Арриэтта, в потрёпанную кротовую шкуру мехом внутрь, и такой замусоленный и грязный, что сливался не только с сухими листьями, на которые они упали, но и с чёрными ветвями.

– Ты кто? – спросила девочка.

– Спиллер, – весело отозвался незнакомец.

– Фу, какой ты грязнуля! – помолчав, с отвращением заметила Арриэтта, всё ещё очень сердитая, потому что никак не могла отдышаться.

Мальчишка пожал плечами, и она спросила:

– Где ты живёшь?

В тёмных глазах мелькнула лукавая искра, и, пристально глядя на неё, он сказал:

– Здесь и там.

– Сколько тебе лет?

– Не знаю.

– Ты мальчик или взрослый?

– Не знаю, – повторил он как заведённый.

– Ты что, никогда не моешься?

– Нет.

– Ну что ж, – после неловкой паузы сказала Арриэтта, обмотав прядь жёстких лошадиных волос вокруг пояса, – я пошла.

– Куда, в эту нору в насыпи? – спросил Спиллер, и в его голосе прозвучала чуть слышная насмешка.

У Арриэтты сделался растерянный вид.

– Откуда ты знаешь?

Она заметила, что, когда Спиллер улыбается, кончики его губ поднимаются прямо вверх, так что рот становится похож на букву V. Никогда в жизни ей не доводилось видеть такой плутовской улыбки.

– Ты что, никогда раньше не видела ночных бабочек? – спросил он с усмешкой.

– Значит, ты подсматривал за нами ночью? – воскликнула Арриэтта.

– А разве в эту нору вход воспрещён?

– Пожалуй. Это наш дом.

Но Спиллер, вдруг потеряв интерес к разговору, отвернулся от неё и устремил блестящий взгляд куда-то вдаль. Арриэтта открыла было рот, но он предостерегающе махнул рукой, по-прежнему не сводя глаз с поля, осторожно поднялся на ноги, одним прыжком взлетел на ветку над головой, взял там что-то и снова спрыгнул на землю. В одной руке у него она увидела тугой тёмный лук почти такой же величины, как сам Спиллер, а в другой – стрелу.

Пристально вглядываясь в высокую траву, он положил стрелу на тетиву. Раздался резкий звенящий звук, и стрела исчезла. Издалека донёсся тихий писк.

– Ты кого-то убил! – горестно воскликнула Арриэтта.

– Конечно. Для того и стрелял. – Он спрыгнул с насыпи в поле, подошёл к месту, где трава росла густым пучком, и скоро вернулся с мышью-полёвкой. – Есть-то надо.

Арриэтту потрясло увиденное. Почему – она и сама не могла понять. Дома, под кухней, они всегда ели мясо, которое, правда, добывали наверху, у человеков, так что сырым его она видела, но никогда не видела, как убивают животных.

– Мы вегетарианцы, – сказала она дрогнувшим голосом.

Спиллер не обратил на её слова никакого внимания. Для него сказанное не имело смысла, как и многое другое, – просто звуки, которые люди производят ртом.

– Хочешь мяса? – спросил он мимоходом. – Можешь взять ногу.

– Я и пальцем до неё не дотронусь! – негодующе воскликнула Арриэтта и, вскочив с земли, отряхнула юбку. – Бедняжка полёвка! А ты – противный.

– А кто не противный? – спокойно поинтересовался Спиллер и снял с ветки колчан.

Арриэтте вдруг стало любопытно.

– Что это у тебя? Дай посмотреть.

Спиллер передал колчан ей. Он был сделан из пальца от перчатки, крепкой перчатки из толстой кожи, стрелы – из сухих сосновых игл с грузилом на одном конце и шипом терновника – на другом.

– Как ты прикрепляешь шип? – спросила Арриэтта.

– Смолойдикойсливы, – пропел Спиллер три слова как одно.

– Смолой дикой сливы? Они что, отравленные?

– Нет, это было бы нечестно… Попал или промахнулся… Им надо есть… Мне надо есть. И я убиваю их быстрее, чем сова… И не так много.

Для Спиллера это была очень длинная речь. Он перекинул колчан через плечо и отвернулся.

– Я пошёл.

– Я тоже, – сказала Арриэтта, скатываясь с насыпи.

Они шли рядом по сухому рву, и Арриэтта заметила, что Спиллер всё время смотрит по сторонам: блестящие чёрные глаза не знали ни секунды покоя. Порой, услышав чуть заметный шорох в траве или в кустах, он вдруг застывал на месте: не напрягался, не настораживался, нет, просто переставал двигаться – и сразу же будто исчезал, сливался с тем, что его окружало. Один раз он быстро нырнул в большой куст сухого папоротника и, вернувшись с каким-то отчаянно брыкавшимся насекомым, протянул его ей:

– На.

Арриэтта внимательно посмотрела на очень сердитого жука и спросила:

– Кто это?

– Сверчок. Они хорошие. Возьми.

– Чтобы съесть? – ужаснулась Арриэтта.

– Съесть? Нет. Отнеси домой и держи у себя. Поёт – заслушаешься.

Арриэтта заколебалась, потом предложила:

– Лучше неси его сам.

Когда они подошли к пещерке, Арриэтта увидела, что, привалившись спиной к наружной стороне ботинка, Хомили дремлет на залитом солнцем песке, и тихонько позвала снизу:

– Мама.

Хомили тут же проснулась, и Арриэтта не очень уверенно представила спутника:

– Это Спиллер…

– Это… что? – переспросила мать без особого интереса. – Ты достала волосы?

Арриэтта, кинув искоса взгляд на Спиллера, увидела, что тот застыл и заметить его невозможно, поэтому шепнула:

– Это моя мама. Скажи ей что-нибудь. Ну же.

Услышав шёпот, Хомили прищурилась, чтобы не так било в глаза заходящее солнце, и посмотрела вниз.

– Что сказать? – спросил Спиллер, затем, откашлявшись, всё же попытался: – А у меня есть сверчок.

Хомили завизжала, когда в один момент серовато-коричневые пятна слились воедино и показались лицо, глаза, руки… Она поразилась бы меньше, заговори вдруг трава. Потом, судорожно сглотнув, выдавила:

– Что это? Батюшки-светы, что там у тебя такое?

– Это сверчок, – повторил Спиллер, но Хомили спрашивала вовсе не о нём.

– Его зовут Спиллер, – сказала Арриэтта громче и шепнула в сторону: – Оставь мышь здесь и пойдём наверх…

Спиллер положил на землю не только полёвку, но и лук (видно, в глубине его памяти всплыло смутное воспоминание о том, как следует себя вести), и поднялся по насыпи.

Когда он появился на песчаной площадке перед ботинком, Хомили во все глаза уставилась на него: даже наклонилась вперёд, точно хотела преградить ему путь, – и холодно сказала, словно на пороге настоящего дома появился незваный гость:

– Добрый день.

Спиллер бросил сверчка на землю и, подтолкнув ногой к ней, сказал:

– Нате.

Хомили опять завизжала, да так громко и сердито, что сверчок кинулся мимо неё в тень позади ботинка.

– Это подарок, мама, – негодующе объяснила Арриэтта, – сверчок. Он поёт…

Но Хомили, ничего не желая слышать, чуть не плакала:

– Как ты посмел? Как ты только посмел? Гадкий, грязный, немытый мальчишка! Как ты посмел это сделать? Сейчас же убирайся из моего дома! Твоё счастье, что сейчас здесь нет моего мужа и брата Хендрири…

– Дяди Хендрири… – удивлённо поправила Арриэтта, но мать бросила на неё такой взгляд, что, если бы взглядом можно было убить, она бы упала замертво.

– Забирай своего жука, – опять завопила Хомили, – и убирайся! И чтобы я тебя больше не видела!

Спиллер всё ещё нерешительно топтался на месте, и тогда она совсем вышла из себя:

– Ты слышал, что я сказала?!

Спиллер кинул быстрый взгляд за ботинок, второй – жалобный – на Арриэтту и нырнул вниз, буркнув:

– Ты лучше оставь его себе.

– Ах, мама! – с упрёком воскликнула Арриэтта.

Заметив приготовленный матерью чай и разлитый по ягодам шиповника мёд, выцеженный из клевера, раньше она бы утешилась, но не сейчас.

– Бедный Спиллер! Ты так грубо с ним обошлась.

– А кто он такой? Что ему тут надо? Где ты его нашла? Врывается в дом к почтенным людям, раскидывает тут своих жуков! Не удивлюсь, если в один прекрасный день мы все трое проснёмся с перерезанным горлом! Ты видела, какой он грязнущий? Похоже, не мылся с рождения! Кто знает: может, он напустил нам блох!

И, схватив щётку из чертополоха, Хомили принялась яростно подметать то место, где ступала нога нежеланного гостя, не переставая негодовать:

– В жизни со мной ничего подобного не приключалось! Никогда, сколько себя помню. Вот такой именно мальчишка и способен украсть шляпную булавку.

В глубине души Арриэтта тоже так полагала, но придержала язык, тем более что сейчас он был занят – она слизывала мёд с треснувшей ягоды. Смакуя тёплое от солнца лакомство, она подумала, что охотник Спиллер найдёт куда лучшее применение шляпной булавке, чем её мать или отец, но вот зачем ему понадобилась половинка ножниц?

– Ты уже пила чай? – спросила она мать через минуту.

– Да, и ещё съела несколько зёрен пшеницы, – сказала Хомили страдальческим тоном. – Мне надо проветрить постели.

Арриэтта улыбнулась, глядя на залитое солнцем поле: «постелями» был один-единственный кусок носка. Бедная Хомили! При теперешнем их домашнем хозяйстве ей почти не на что было потратить энергию. Ну что ж, встреча со Спиллером пошла ей на пользу – глаза её заблестели, щёки раскраснелись.

Заметив в траве птицу… нет, птица не могла двигаться так ровно, она обрадовалась:

– Папа идёт!

Арриэтта сбежала вниз, к нему навстречу, и к Хомили они подошли вместе.

– Ну! – нетерпеливо воскликнула та, но по лицу Пода поняла, что вести у него плохие. – Так ты не нашёл барсучью нору?

– Нашёл.

– Так в чём дело? Почему у тебя такой пришибленный вид? Ты не застал их дома? Они что – ушли оттуда?

Под горестно посмотрел на жену.

– Хорошо, если ушли. А если их съели?

– Что ты хочешь этим сказать? – заикаясь, с трудом выговорила Хомили.

– Там полным-полно лисиц, – произнёс Под с ударением на каждом слове и cо всё ещё круглыми от изумления глазами. – А уж вонь…

Глава одиннадцатая

Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Из дневника Арриэтты. 5 сентября

В тот вечер Хомили разошлась вовсю. И ничего удивительного – что их ждало впереди? Жить до конца дней подобно Робинзону Крузо? Сырая пища и летом не в радость, а в лютые зимние холода, можно не сомневаться, они просто умрут, хотя и так нет ни малейшего шанса выжить, если они не сумеют как-нибудь отопить свой дом. Куска восковой свечи надолго не хватит. Да и спичек. А если разжечь костёр, то он должен быть огромным, не то тут же потухнет, и дым будет виден за много миль. Нет, мрачно закончила она свою речь, их песенка спета: тут двух мнений быть не может, Под и Арриэтта сами это увидят, когда наступят морозы.

Возможно, её вывел из равновесия вид Спиллера. Неотёсанный, грязный и, как ей показалось, невоспитанный, он подтвердил её наихудшие опасения. В нём было всё, что она больше всего не любила и чего боялась: он опустился. То самое (как она часто предупреждала их дома), что грозит всем добывайкам, если они за свои грехи будут вынуждены жить под открытым небом.

В довершение всего их разбудил ночью странный звук – долгий (и безумный, как почудилось Арриэтте) рёв. Она лежала, затаив дыхание и дрожа от страха, сердце её неистово билось, но, когда наконец отважилась заговорить, шепнула:

– Что это?

Ботинок заскрипел – это Под сел в постели.

– Осёл, и где-то близко. – Немного помолчав, он добавил: – Странно… я ни разу не видел здесь осла.

– И я, – согласилась Арриэтта.

Ответ отца её всё же немного успокоил, и она уже собралась было снова лечь, как её внимание привлёк другой звук, где-то рядом.

– Слышишь?

– Нечего тебе лежать, не смыкая глаз, да прислушиваться, – проворчал Под, поворачиваясь на другой бок и стягивая на себя чуть не весь носок. – Ночью спать надо.

– Но это здесь, в пещере, – шепнула Арриэтта.

Ботинок опять заскрипел, в то время как Под садился.

– Да тише ты, ради бога, – недовольно проговорила Хомили.

– Ты сама не шуми, – буркнул Под, вслушиваясь.

Что это может быть: негромкое потрескивание, повторяющееся через одинаковые промежутки?

– Ты права, – тихонько сказал он Арриэтте, – это здесь, рядом.

Он скинул носок.

– Пойду посмотрю.

– Ой, Под, не надо, – взмолилась Хомили хриплым со сна голосом и сердито вцепилась в него. – Нам здесь ничто не грозит, когда ботинок зашнурован, так что лежи спокойно…

– Нет, я должен выяснить, в чём дело. – Он стал ощупью пробираться к выходу. – Не волнуйтесь, скоро вернусь.

– Ну, тогда возьми хоть шляпную булавку, – с тревогой попросила Хомили, глядя, как он принимается расшнуровывать ботинок.

Арриэтта, тоже не сводившая с него глаз, увидела, как верх ботинка распахнулся и на фоне ночного неба возникли голова и плечи отца. Послышались вроде бы царапанье когтей, шорох, быстрый лёгкий топот, а потом и голос Пода:

– Кыш… кыш… будьте вы прокляты!

И наступила тишина.

Арриэтта подползла к выходу из ботинка и высунула голову наружу. Нишу заливал яркий лунный свет, и всё было видно до мельчайших подробностей. Под, серебряный в свете луны, стоял у входа и смотрел вниз, на поле.

– Что там такое? – крикнула Хомили из глубины ботинка.

– Да полёвки добрались до наших колосьев!

И в бледном, таком приятном свете луны Арриэтта увидела, что песчаный пол их пещерки усыпан шелухой от зёрен.

– Что ж, слезами горю не поможешь. – Под обернулся и, поддев шелуху ногой, добавил: – Возьми-ка щётку да прибери здесь.

Арриэтта принялась подметать, ощущая необыкновенный прилив радости от того, что чувствовала себя околдованной этим волшебным сиянием, придававшим даже самым обыденным предметам вроде висящего на гвозде молотка очарование.

Собрав шелуху в три аккуратные кучки, она присоединилась к отцу у входа в нишу, и они несколько минут сидели вместе на тёплом песке, вслушиваясь в ночь.

В рощице возле ручья заухала сова – мелодичный, похожий на звук флейты зов. В ответ издалека донёсся такой же, но более высокий крик, и над уснувшим пастбищем засновал взад-вперёд челнок мелодий, соединяя море лунного света с бархатом утонувших во мраке лесов.

«Пусть здесь опасно, – думала Арриэтта, умиротворённо сидя рядом с отцом, – пусть здесь трудно, я всё равно рада, что мы здесь».

– Что нам нужно, – сказал наконец Под, прерывая долгое молчание, – так это какая-нибудь жестянка.

– Жестянка? – переспросила Арриэтта, подумав, что неверно поняла.

– И даже не одна. Из-под какао. Или такая, в которой человеки держат табак. – Он снова помолчал, затем добавил: – То хранилище, что мы вырыли, слишком мелкое. Спорю на что угодно – эти чёртовы мыши добрались и до орехов.

– А ты не мог бы научиться стрелять из лука? – спросила, чуть помолчав, Арриэтта.

– Зачем? – удивился Под.

После недолгих колебаний она единым духом выпалила всё про Спиллера: про его тугой лук, про смертоносные стрелы с шипами на конце. Рассказала и о том, как Спиллер наблюдал за ними, в то время как они гонялись за ночной бабочкой в освещённой, как театральная сцена, пещерке.

– Мне это не нравится, – сказал Под, подумав. – Я не люблю, когда кто-то заглядывает ко мне в окна. Это следует прекратить: хоть ночью, хоть днём, – потому что есть здесь что-то нездоровое, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

Арриэтта прекрасно всё поняла.

– Нам надо сделать что-нибудь… вроде ставня или двери. Был бы у нас кусок мелкой проволочной сетки или тёрка для сыра… такой, как раньше, дома. Что-нибудь такое, что пропускает свет, я хочу сказать. Не жить же нам опять в темноте.

– Придумал! – вдруг воскликнул Под и, обернувшись, задрал голову кверху.

Оттуда, с выступа насыпи, свисали вниз ветви молодого деревца, серебряные в свете луны. Несколько мгновений Под стоял, вглядываясь в листья на фоне неба, словно прикидывая, какое до них расстояние, затем, посмотрев вниз, принялся шарить ногой по песку.

– Что ты ищешь? – спросила шёпотом Арриэтта, решив, что отец что-то потерял.

– Ага, а вот и то, что надо, – сказал наконец Под довольным голосом и, опустившись на колени, принялся разгребать песок руками.

Вскоре показалась петля тугого корня, которому, казалось, нет конца.

– Да, то самое, лучше не придумаешь.

– Для чего? – спросила Арриэтта, сгорая от любопытства.

– Подай-ка мне бечёвку, – не ответив ей, попросил Под. – Она вот там, на полке с инструментами…

Став на цыпочки, Арриэтта сунула руку в песчаную щель и вытащила моток бечёвки.

– А теперь молоток.

Арриэтта с интересом наблюдала, как отец привязывает конец бечёвки к язычку от звонка, служившему ему молотком, балансируя на самом краю площадки, тщательно прицеливается и изо всех сил бросает его вверх. Молоток застрял в зелёном сплетении ветвей, как якорь, и Под, отдышавшись, позвал:

– Иди-ка сюда. Держи крепко бечёвку и тяни на себя. Осторожнее, не дёргай… легче… легче…

И, навалившись всем телом на бечёвку, перебирая её руками, они стянули вниз нависшую ветвь. В нише внезапно стало темно, всё покрыла пятнистая трепещущая тень, сквозь которую просачивался лунный свет.

– Держи крепко, пока я её не привяжу, – сказал Под, подводя бечёвку к петле корня в земле. – Ну вот и всё.

Отец поднялся на ноги и, когда растирал натруженные руки, Арриэтта заметила, что он с ног до головы испещрён дрожащими серебряными пятнышками.

– Дай-ка мне ножницы. Ах, будь оно неладно, я и забыл, что их нет. Принеси тогда лобзик, он тоже сгодится.

В наступившей темноте было не так-то легко отыскать лобзик, но Арриэтта его наконец нашла, и Под отрезал бечёвку.

– Ну вот: ветка привязана, и мы в укрытии. Что скажешь – неплохая идея? Можно спускать и поднимать, как понадобится, смотря по погоде и всему прочему…

Под отвязал молоток от бечёвки и прикрепил её к главной ветке.

– Конечно, мышам это не помешает, да и коровам тоже, зато, – засмеялся он довольно, – подглядывать за нами больше никто не будет.

– Замечательно, – согласилась Арриэтта, зарывшись лицом в листья, – а нам отсюда всё видно.

– В том-то и штука, – сказал Под. – Ну ладно, пошли спать.

Пробираясь ко входу в ботинок, Под споткнулся о шелуху и, кашляя от пыли, полетел прямо в середину кучи, а когда поднялся и отряхнулся, спросил:

– Как, говоришь, его имя? Спиллер? Да, если подумать, на свете есть куда хуже блюда, чем сочное, прямо из печи жаркое из выкормленной пшеницей полёвки.