Читать книгу "Добывайки в поле"

Глава семнадцатая

Чему быть, того не миновать.

Из дневника Арриэтты. 1 ноября

Эта ночь не была их последней на земле (всегда находится какой-нибудь выход), однако оказалась последней в земле.

Первой проснулась Арриэтта, совершенно разбитая, словно плохо спала, но лишь позднее (как рассказала Тому) припомнила свой сон про землетрясение. Она лежала в неудобной позе, стиснутая с обеих сторон. В ботинке было светлей, чем обычно, но она вспомнила, что вход остался незашнурованным. Только вот что удивительно: дневной свет почему-то падал сверху, точно из слухового окна. И тут она поняла: ботинок, лежавший раньше на боку, теперь стоял прямо. Невероятно! Первой её мыслью, заставившей сердце забиться сильнее, было то, что сон о землетрясении оказался явью. Арриэтта кинула взгляд на Пода и Хомили. Судя по тому, что с головой зарылись в овечью шерсть, родители спокойно спали, но не совсем в том положении, в каком легли в постель. Что-то случилось ночью, Арриэтта была уверена в этом, если только сама не продолжает спать и видеть сон.

Арриэтта тихонько села. Хоть ботинок был открыт, воздух показался тёплым, даже душным, а ещё почему-то пахло дымом, луком и чем-то незнакомым – может, так пахнет человек? Арриэтта проползла по дну ботинка, подкралась к его открытой части, встала и посмотрела наверх. Вместо песчаной крыши их пещеры там была проволочная сетка и нечто полосатое вроде потолка. Должно быть, они под кроватью, догадалась Арриэтта, потому что уже видела кровати снизу там, в большом доме. Но чья это кровать? И где?

Дрожа – не столько от страха, сколько от любопытства, – Арриэтта задрала ногу повыше и поставила в дырочку для шнурка, затем подтянулась на петле; ещё один шаг, ещё один рывок – и… Выглянув наружу, первое, что она увидела совсем рядом – так близко, что могла заглянуть внутрь, – был второй ботинок, точь-в-точь такой же, как у них.

С того места, где она находилась, ничего другого видно не было. Кровать оказалась такой низкой, что, вытянув руку, Арриэтта могла дотронуться до сетки. Зато слышно было всё: бульканье закипающего чайника, потрескивание огня и более глубокий и ритмичный звук – похоже, храп…

Арриэтта задумалась: хотела было разбудить родителей, – но потом решила, что не стоит, лучше самой побольше разузнать. Она ослабила шнурок в четырёх срединных дырочках и выскользнула через щель наружу, затем прошла по ботинку до носка и осмотрелась. Теперь это было не трудно.

Как Арриэтта и догадалась, они находились в фуре. Ботинок стоял под складной кроватью, занимавшей одну её стенку; напротив неё, у другой стены, виднелась маленькая кухонная плита вроде той, что они нашли у живой изгороди, и резная висячая полка светлого дерева. На ней стояли зеркальца, ярко раскрашенные вазы, глиняные кружки и висели гирлянды бумажных цветов. Под полкой по обе стороны плиты были встроенные шкафчики для белья и посуды. На плите тихонько кипел чайник, сквозь прутья решётки мерцало красное пламя.

У задка повозки, под прямым углом к кровати, поверх встроенного в стенку рундука была вторая лежанка. Арриэтта, высматривая подходящее убежище для родителей и себя, заметила, что рундук стоял не вплотную к полу и под ним оставалось пространство, достаточное, чтобы добывайка мог туда заползти. На лежанке она увидела гору под лоскутным одеялом, которая поднималась и опускалась. Судя по храпу, там спал человек. У изголовья стояла лейка с жестяной кружкой на носике. «Бузинная наливка, – поняла Арриэтта. – Да, эта ночь погубила нас».

Слева от неё, тоже под прямым углом к длинным стенам, была дверца фургона, и в распахнутую настежь верхнюю её часть вливалось зимнее солнце. Арриэтта знала, что дверь выходит вперёд, к оглоблям. Одной стороной, той, где была задвижка, нижняя часть двери неплотно прилегала к раме – из щели струился свет. Возможно, если не побоится туда подойти, ей удастся выглянуть наружу.

Хотя до двери был всего один человечий шаг, Арриэтта колебалась. Гора на кровати по-прежнему вздымалась и опускалась, наполняя воздух храпом. Арриэтта легко соскользнула с носка ботинка на вытертый коврик и бесшумно побежала на цыпочках к двери. В первый миг яркое солнце, проникавшее в щель, чуть не ослепило её, затем она различила полоску травы, мокрой от тающего снега, и тлеющий между двумя камнями костёр. Немного поодаль, у живой изгороди, виднелся знакомый предмет – старая кухонная плита. Настроение сразу поднялось – значит, они всё ещё на пастбище и никуда за ночь не переехали, как она опасалась.

Арриэтта стояла, сунув нос в щель, и смотрела наружу, когда вдруг осознала, что наступила тишина. Она обернулась и приросла к полу: человек на лежанке сидел. Это был огромный мужчина, полностью одетый, смуглый, с кудрявой шевелюрой. Глаза его были зажмурены, руки со сжатыми кулаками раскинуты в стороны, рот разинут во всю ширь – он громко и сладко зевал.

На Арриэтту напал страх. Надо куда-то скрыться – но куда? Она взглянула на кровать справа, ту, под которой стояли ботинки и до которой можно было добраться за три прыжка, но решила не шевелиться: так лучше, как сказал бы отец. Затенённая нижняя часть двери, возле которой она стояла, казалась ещё темней из-за яркого света, который лился в верхнюю, открытую её часть. И Арриэтта лишь слегка отступила от щели, на фоне которой мог быть замечен её силуэт.

Человек перестал зевать, спустил ноги в носках на пол и с минуту сидел, задумчиво глядя на них. Арриэтта заметила, что один его глаз был чёрный и блестящий, а второй – светло-карий, куда бледнее первого, и полуприкрытый веком. Должно быть, этот огромный, толстый, страшный мужчина, который сидит так неподвижно и любуется своими носками, и есть Кривой Глаз.

И тут странные глаза поднялись, улыбка стала шире, и Арриэтта поняла, что Кривой Глаз смотрит на ботинки.

У неё перехватило дыхание, когда она увидела, как он наклоняется вперёд и (ему было достаточно протянуть для этого свою длинную руку) вытаскивает их из-под кровати. Он любовно взирал на оба ботинка, затем, словно заметив разницу в весе, поставил один на пол и, раскрыв ладонь, легонько потряс над ней ботинок, перевернув его вверх подмёткой, но оттуда ничего не выпало и он убрал ладонь.

Вопль, который он издал в следующую секунду, наверное, разнёсся на много миль кругом. Кривой Глаз уронил ботинок, тот упал набок, и Арриэтта с ужасом увидела, как из него выбежали Под и Хомили, проскользнули между его ступнями и исчезли (но не раньше, чем он успел их заметить) в промежутке между рундуком и полом.

Наступила тревожная тишина.

Как ни была напугана Арриэтта, Кривой Глаз, казалось, испугался ещё больше: лицо его приобрело цвет теста, глаза чуть не вылезли из орбит. В наступившей тишине тонким, как ниточка, эхом повисло короткое слово. Кривой Глаз не мог поверить своим ушам… кто-то… что-то… где-то… отчаянно пискнуло: «Ой!»

«Молодец, мама, – подумала Арриэтта. – Сумела взять себя в руки!» Она хорошо представляла себе чувства Хомили: быть вырванной из глубокого сна и вытряхнутой на пол, увидеть, как на тебя уставились эти странные глаза, услышать громовой вопль!.. Расстояние между рундуком и полом не превышало, по её расчётам, двух дюймов, там даже не поднимешься во весь рост, подумала Арриэтта, и хотя сейчас родители в безопасности, им придётся так там и сидеть – выхода оттуда, очевидно, не было.

За себя Арриэтта не боялась, хотя всё ещё стояла неподвижно, словно приклеившись к тени у двери. Спору нет: она одна, лицом к лицу с Кривым Глазом, но он её ни за что не заметит, если только не шевелиться. Казалось, он никак не может прийти в себя: так поразили его крошечные фигурки, появившиеся неизвестно откуда и неизвестно куда исчезнувшие.

Несколько секунд он ошеломлённо смотрел на пол, затем опустился на четвереньки и заглянул под рундук, но ничего не увидел. Тогда он нашёл спичечный коробок, зажёг спичку и при её свете попытался разглядеть, что скрывается во мраке под лежанкой. Арриэтта воспользовалась моментом: он повернулся к ней спиной – и в три прыжка очутилась под кроватью. Там стояла картонная коробка (в ней можно будет спрятаться), лежали мотки верёвки, связка ловушек на кроликов и липкое грязное блюдце, в котором когда-то было молоко.

Арриэтта пробралась между всем этим хламом к дальнему концу кровати – туда, где она вплотную подходила к рундуку, – и, выглянув украдкой наружу сквозь путаницу кроличьих силков, увидела, что Кривой Глаз, вооружившись огромной палкой, деловито водит ею взад-вперёд под рундуком. Арриэтте показалось, что один раз из-под лежанки донёсся приглушённый крик и возглас: «Ах, батюшки!» – и она в ужасе прижала руки к груди.

В этот момент дверь распахнулась, и, впустив холодный воздух, внутрь заглянула какая-то женщина с огромными глазами. Она была закутана в толстую шаль и держала в руке корзинку с бельевыми прищепками. Скорчившись среди кроличьих силков, Арриэтта заметила, что глаза женщины стали ещё огромнее, и на стоявшего на коленях мужчину обрушился целый поток вопросов на каком-то неизвестном языке. Арриэтта видела, как в солнечном свете поднимается пар от её дыхания, слышала, как позвякивают её большие серьги.

Кривой Глаз как-то неловко поднялся и показался Арриэтте настоящим великаном. И хоть лица его теперь не было видно, достаточно посмотреть на его беспомощно болтавшиеся руки. С женщиной он говорил на том же языке долго, возбуждённо, иногда голос его поднимался до крика – в нём слышался страх.

Кривой Глаз поднял ботинок с пола, показал женщине, что-то попытался объяснить и с опаской, как заметила Арриэтта, сунул руку внутрь. Через мгновение наружу был извлечён комок овечьей шерсти, часть носка и – к его огромному удивлению, ведь это был кусок его собственного одеяла – красный шерстяной лоскут. Женщина с усмешкой наблюдала за ним, а потом и вовсе расхохоталась – пронзительно и вместе с тем хрипло.

«Какая она бессердечная, – подумала Арриэтта, – какая злая». Ей даже захотелось выбежать из-под кровати и показать этой женщине, которая не верила ни одному слову Кривого Глаза, что они, добывайки, существуют на самом деле. («Так ужасно и так печально, – призналась она как-то Тому, – принадлежать к народу, в существование которого не верит ни один здравомыслящий человек».) Но как ни соблазнительна была эта мысль, Арриэтта вовремя одумалась и поспешила протиснуться из-под кровати в ещё более тёмное и узкое пространство под рундуком.

И как раз вовремя: послышался мягкий топот чьих-то ног по коврику, и рядом с тем местом, где она только что стояла, появились четыре кошачьи лапы – три чёрные и одна белая. Кот потянулся, перекатился на спину, потёрся усатой мордой о нагретый солнцем коврик. Он был чёрный, с белым брюхом. Кот это или кошка, Арриэтта не могла сказать, но – так или иначе – это было великолепное животное: упитанное, сильное, как все коты, которые умеют добывать себе пропитание и живут сами по себе.

Отодвигаясь бочком, как краб, в темноту и не сводя глаз с кота, который нежился на солнце, Арриэтта вдруг почувствовала, что кто-то взял её руку и изо всех сил сжал.

– Ax… – еле слышно выдохнула Хомили у самого её уха. – Какое счастье, что ты жива!

Арриэтта приложила палец к губам и еле слышно, по-прежнему глядя на кота, шепнула:

– Тише…

– Ему сюда не залезть, – шепнула в ответ Хомили.

В полумраке Арриэтта увидела, что лицо у матери бледное, даже серое, покрыто пылью.

– Мы в фуре, – объяснила Хомили спустя минуту, не в силах удержаться (так ей хотелось выложить новости).

– Да, я знаю, – кивнула Арриэтта и умоляюще добавила: – Мамочка, давай лучше помолчим.

Секунду Хомили молчала, затем пожаловалась:

– Он попал папе палкой по спине… вернее, пониже спины.

– Ш-ш-ш! – снова остановила её Арриэтта.

С того места, где они стояли, почти ничего не было видно, но она догадалась, что Кривой Глаз надевает куртку. Вот он наклонился, совсем рядом возникла рука и принялась шарить под кроватью в поисках кроличьих силков. Женщина всё ещё была снаружи, у костра.

Через несколько минут, когда глаза привыкли к темноте, Арриэтта увидела поодаль отца: он сидел, прислонившись спиной к стене, – и подползла к нему, а следом за ней Хомили.

– Ну вот мы и снова вместе, – произнёс Под, почти не разжимая губ, и добавил, взглянув на жену: – И всё ещё живы.

Глава восемнадцатая

Волков бояться – в лес не ходить.

Из дневника Арриэтты. 5 ноября

Припав к полу и задержав дыхание, добывайки слушали, как Кривой Глаз отпер дверь, затем снова закрыл на задвижку и тяжело спустился по ступеням.

Все трое молчали. Наконец Хомили своим обычным голосом заметила:

– Мы сейчас одни. Я хочу сказать, вполне могли бы выбраться отсюда, если бы не кот.

– Ш-ш-ш, – остановил её Под.

Было слышно, как женщина что-то с усмешкой спросила у Кривого Глаза, а когда он пробормотал несколько слов в ответ, опять разразилась тем же издевательским смехом.

– Он нас видел, – прошептала Арриэтта, – но она ему не верит.

– Этот кот тоже скоро нас учует, – вздохнул Под.

Арриэтта вздрогнула. Должно быть, кот спал на кровати, в то время как она, беззащитная, стояла у двери у него на виду.

Под молчал, о чём-то напряжённо раздумывая, наконец сказал:

– Да, весёленькая история! Он, верно, вышел вчера вечером проверять силки и – нате вам – нашёл потерянный давным-давно ботинок в нашей ямке.

– Мы не только забыли опустить полог, но и не зашнуровали сверху ботинок, – шепнула Арриэтта.

– Ты права, – согласился Под и добавил: – Кто вино любит, тот сам себя губит. Вроде так говорится, да?

– Вроде, – кивнула Арриэтта.

Хомили, заметив, что они сидят по пояс в пыли, сказала:

– Какая гадость! Если бы эту фуру делала я, то этой щели здесь бы не было.

– Ну и слава богу, что ты здесь ни при чём, – ответил ей Под, изо всех сил стараясь не чихнуть.

И в этот момент усатая тень загородила свет: кот наконец увидел их.

– Спокойно, без паники, – шепнул Под. – Этот рундук стоит почти вплотную к полу, так что коту нас не достать.

– Ox! Ox! Ox! – не унималась Хомили, глядя на светящийся зелёный глаз, и Поду пришлось крепко сжать ей руку, чтобы заставить замолчать.

Кот прошёл вдоль всего рундука, принюхиваясь к щели, затем вдруг улёгся на бок и уставился на них, но вполне дружелюбно, словно хотел выманить наружу, чтобы поиграть.

Время шло, всё оставалось как было, лишь солнечный луч медленно передвигался по вытертому коврику. Кот, казалось, задремал.

– Как бы там ни было, – шепнула Хомили, – а всё-таки приятно оказаться под крышей.

В фуру зашла женщина, взяла из кухонного столика деревянную ложку и сняла с огня чайник, потом вышла, и они слышали, как она ворчит, подкидывая дрова в костёр. В этот момент порыв ветра занёс внутрь едкий дым, и Арриэтта, не удержавшись, чихнула. Кот тут же проснулся и скосил на них глаза.

Ближе к полудню до них стал доноситься аппетитный, дразнящий запах тушёного мяса. Он делался то сильнее, то – когда менялся ветер – слабее.

Арриэтта почувствовала, как у неё потекли слюнки, и вздохнула:

– Ой, я так хочу есть…

– А я пить, – сказала Хомили.

– А я и есть, и пить, – подхватил Под. – Но говорить об этом ни к чему. Закройте глаза и подумайте о чём-нибудь другом.

– Стоит мне закрыть глаза, – запротестовала Хомили, – и я вижу полный напёрсток горячего крепкого чая или вспоминаю о том чайнике, который был у нас дома, том, из жёлудя, с носиком из пера.

– Что ж, вспоминай о чём хочешь, – сказал Под. – В этом вреда нет, если тебе становится легче…

Наконец вернулся Кривой Глаз: открыл дверь и кинул на коврик двух кроликов в силках. Затем они с женщиной уселись снаружи на ступени фуры и приступили к обеду, поставив тарелки прямо на пол вместо стола.

Запах мяса стал настолько сильным, что выманил наших трёх добываек из тёмного уголка на самый край убежища. Жестяные тарелки, полные сочного жаркого, оказались как раз на уровне их глаз, и они могли прекрасно рассмотреть рассыпчатый картофель и пряный соус, которым он был обильно полит.

– Ох! Ох! – пробормотала Хомили. – Это фазан… Ну кто его так готовит?!

Один кусочек Кривой Глаз кинул на коврик, и добывайки увидели с завистью, как кот прыгнул к нему и принялся есть, не спеша, хрустя костями, как настоящий хищник.

– Ох! – снова пробормотала Хомили. – Ну и зубы…

Наконец Кривой Глаз отодвинул тарелку в сторону, и кот уставился на груду полуобглоданных костей, на которых оставались лоскутки нежного мяса. Хомили, глядя туда же: тарелка стояла у самой щели, – шепнула:

– Ты не попробуешь, Под?

– Нет, – заявил Под так громко и твёрдо, что кот обернулся и посмотрел на него: одни глаза с вызовом уставились в другие.

Кот принялся медленно помахивать хвостом, потом подобрался для прыжка, и Под выдохнул:

– Бежим!

Все трое кинулись вглубь, в темноту. Ещё секунда – и было бы поздно.

Кривой Глаз быстро обернулся, не спуская глаз с кота, позвал женщину и ткнул пальцем в рундук. Они оба опустили головы до уровня пола и стали вглядываться в мрак под рундуком. Арриэтте, сидевшей вместе с родителями у задней стены фуры, казалось, что они смотрят прямо ей в лицо. Быть не может, чтобы их не видели…

– Всё в порядке, – еле слышно прошептал Под. – Спокойно. Главное – не шевелиться.

Наступила тишина… Даже у женщины сделался встревоженный вид: кот, неслышно ступая на мягких лапах, ходил взад-вперёд вдоль рундука, то и дело заглядывая в щель, и это разбудило её любопытство.

– Только не шевелитесь, – снова шепнул Под.

Вдруг на солнечное пятно на коврике упала чья-то тень: Арриэтта с удивлением заметила позади припавших к порогу фургона цыган какую-то фигуру, куда более низкую, чем Кривой Глаз. Замерев между родителями, она разглядела три пуговицы на плисовом жилете в пятнах, а над ними – мальчишеское лицо и копну светлых волос.

– Что случилось? – спросил ломающийся голос.

Арриэтта увидела, что у Кривого Глаза сразу изменилось выражение лица: стало хмурым и подозрительным. Он медленно обернулся и взглянул на говорившего, но перед этим незаметно протянул руку и отпихнул принесённых кроликов в сторонку.

– Что случилось, Кривой Глаз? – снова повторил мальчик. – Похоже, ты увидел привидение.

Кривой Глаз пожал могучими плечами:

– Может, и так.

Мальчик пригнул голову, оглядел пол и лукаво спросил:

– А может, это хорёк?

Арриэтта заметила у него в руке ружьё.

– Хорёк! – воскликнула женщина и рассмеялась. – Тебе всюду мерещатся хорьки… По-твоему, кот так себя ведёт, когда чует хорька?

Завернувшись в шаль плотнее, она пошла к костру, а мальчик, прищурив глаза, с любопытством посмотрел в тёмную щель и задумчиво проговорил:

– Да нет, не думаю.

– У него там два лилипутика, – усмехнулась женщина, – разодетые, как он говорит, в пух и прах. Вот умора… – И снова разразилась визгливым смехом.

Но мальчик не засмеялся: выражение его лица не изменилось, – а всё так же спокойно смотрел на щель под рундуком.

– Разодетые в пух и прах… – повторил он задумчиво и через секунду добавил: – Только два?

– А сколько тебе нужно? – удивилась женщина. – Десяток? По мне, и двоих предостаточно.

– А что вы намерены с ними сделать? – спросил мальчик.

– С ними? – повторила женщина, тупо глядя на него.

– Ну да, когда поймаете?

Женщина бросила на него любопытный взгляд, словно сомневаясь, в своём ли он уме.

– Но там же ничего нет…

– Вы же сами говорили…

Женщина расхохоталась – сердито и озадаченно.

– Их видел Кривой Глаз, а не я. Или ему кажется, что видел. Нет там ничего, говорю тебе…

– Ничего не кажется, ещё как видел! Вот такого роста, – возразил Кривой Глаз, растопырив большой и указательный пальцы. – Вроде как женщина и мужчина.

– Не против, если я посмотрю? – спросил мальчик, поднимаясь по лесенке.

Арриэтта, не сводившая с него глаз, увидела, как он, положив ружьё, украдкой сунул одну руку в карман. У неё похолодело сердце, и она схватила отца за рукав.

– В чём дело? – еле слышно спросил Под, наклонившись к ней.

– Карман… – заикаясь, проговорила Арриэтта. – У него в кармане что-то живое.

– Хорёк! – воскликнула Хомили, позабыв об осторожности. – Нам конец.

– Да тише ты! – умоляюще произнёс Под.

Мальчик явно что-то услышал: усевшись на верхней ступеньке, наклонился вперёд и заглянул под рундук, – а когда раздался голос Хомили, глаза его расширились, лицо насторожилось.

– Что толку говорить шёпотом? – жалобно сказала Хомили, понижая, однако, голос. – Нам конец. Теперь хоть песни пой, хоть во всю глотку кричи – всё едино.

– Ш-ш-ш, – снова шепнул Под.

– А как вы думаете их оттуда достать? – спросил мальчик, не сводя глаз со щели и не вынимая из кармана правой руки.

– Проще простого: выну из рундука вещи и подниму дощечки со дна, – объяснил Кривой Глаз.

– Видишь? – шепнула Хомили чуть ли не с торжеством. – Какое теперь имеет значение, что мы будем делать?

– Ну что ж, кричи, – сдался Под.

– Дощечки, верно, приколочены? – спросил мальчик.

– Нет, – сказал Кривой Глаз, – я вынимал их, когда гонял крыс, и больше не приколачивал.

Мальчик, опустив голову, всё так же пристально смотрел под рундук.

С того места, где сидела, скорчившись, Арриэтта видела его глаза: голубые, ласковые и задумчивые.

– Скажем, ты поймаешь их. Что потом? – поинтересовался мальчик. – Что ты намерен с ними сделать?

– Сделать? Посадить в клетку, что же ещё?

– В какую клетку?

– Да в эту. – Кривой Глаз дотронулся до птичьей клетки, и та качнулась.

– И кормить конопляным семенем, – еле слышно пробормотала Хомили.

– Хочешь держать их у себя? – спросил мальчик, по-прежнему не отрывая взгляда от рундука.

– У себя! Ну вот ещё! Продам! – воскликнул Кривой Глаз. – И за хорошие деньги… вместе с клеткой.

– Батюшки! – всхлипнула Хомили.

– Спокойно, – прошептал Под. – Лучше клетка, чем хорёк.

«Нет, – подумала Арриэтта, – лучше хорёк, чем клетка».

– А чем ты их будешь кормить? – продолжал расспросы мальчик, и добывайкам показалось, что он тянет время.

Кривой Глаз снисходительно рассмеялся.

– Да чем попало… объедками, например.

– Вы слышали? – негодующе шепнула Хомили.

– Ну, сегодня это был фазан, – напомнил Под, обрадовавшись, что жена перестала хандрить: гнев придавал ей храбрости.

Теперь и Кривой Глаз забрался в фуру, закрыв полностью солнечный свет, и сказал мальчику:

– Подвинься-ка. Надо браться за рундук.

Мальчик скорее сделал вид, что подвинулся, и спросил:

– А как быть с котом?

– Верно, – согласился Кривой Глаз. – Лучше его выгнать. Брысь, Тигр!..

Только кот оказался таким же упрямым, как мальчик, и полностью разделял его интерес к добывайкам. Ускользнув от Кривого Глаза, Тигр вскочил на кровать, а оттуда (судя по мягким шлепкам прямо над головой) перескочил на рундук. Кривой Глаз кинулся за ним (возле самой щели появились две большие ноги, и на одной – их собственный ботинок с заплатой на носу, которую поставил Под). Казалось невероятным, что в нём нога, да ещё такая враждебная.

– Лучше передай его своей хозяйке, пусть подержит, – посоветовал мальчик, когда Кривой Глаз схватил наконец кота, – не то опять сюда вскочит.

– Не делай этого… – еле слышно простонала Хомили.

Под удивлённо оглянулся и шёпотом спросил:

– Это ты кому?

– Ему, Кривому Глазу… Как только он выйдет из фуры, мальчишка выпустит на нас хорька.

– Послушай… – начал было Под, но Хомили испуганным шёпотом продолжила:

– Попомни мои слова. Теперь я знаю, кто это, – молодой Том Доброу. Я не раз слышала, как о нём говорили на кухне в старые времена, и не удивлюсь, если как раз его мы и видели тогда в окне… в тот день, когда убежали из дома. Помнишь? Говорят, он сущий дьявол, почище, чем его хорёк…

– Тише, Хомили, – взмолился Под.

– Они всё равно знают, что мы здесь. Какая разница для хорька, будем мы сидеть тихо или кричать во весь голос?

Кривой Глаз вдруг чертыхнулся – видно, кот оцарапал его.

– Вынеси его на улицу, – повторил мальчик, – и скажи, пусть она его держит.

– Чего ты так волнуешься? Можно же закрыть дверь.

– Что толку? – возразил мальчик. – Верхнюю половину не закроешь – будет темно.

На пороге Кривой Глаз приостановился и с минуту постоял, прежде чем спуститься. На нижней ступеньке он, видимо, споткнулся: добывайки услышали его ругань и ещё что-то про каблук.

– У тебя там всё в порядке? – небрежно крикнул мальчик.

Ответом ему было проклятье, и Хомили шепнула Арриэтте:

– Заткни уши! О боже, ты же слышала…

– Да, – подтвердила Арриэтта. – Он сказал…

– Ах ты, гадкая, невоспитанная девчонка! – рассердилась Хомили. – Как тебе не стыдно слушать такие слова!

– Тише, Хомили, – попросил Под.

– Ты знаешь, что там стряслось, Под? – взволнованным шёпотом заговорила Хомили, на один момент позабыв о своих страхах, и тихонько засмеялась. – У него отвалился каблук! Что я говорила там, во рву, когда ты хотел выдернуть все гвозди?

Мальчик, облокотившись на одну руку и по-прежнему не сводя глаз с тёмной щели между полом и рундуком, незаметно шарил другой у себя в правом кармане. Это был глубокий наружный карман с клапаном, какие бывают на куртках у лесников.

– Ах, батюшки! – вздохнула Хомили, когда Под взял её за руку.

– Закрой глаза. Убегать от хорька бесполезно, но ты ничего не почувствуешь: хорёк зверь быстрый – один укус, и всё.

Наступила тишина, напряжённая, торжественная, но вскоре Хомили её нарушила, со слезами в голосе проговорив:

– Я старалась быть тебе хорошей женой, Под.

– Ты была первоклассной женой, – поправил Под, не сводя взгляда с мальчика. Против света было плохо видно, но сомнений не осталось – что-то он вынул из кармана, и это шевелилось у него в руке.

– Иногда слишком резкая, – послушно зажмурив один глаз и осторожно приоткрыв другой, добавила Хомили.

– Какое это теперь имеет значение?

– Прости меня, Под!

– Ты ни в чём не виновата, – попытался успокоить жену, и в этот момент на ковёр упала густая тень – вернулся Кривой Глаз.

За ним в фуру проскользнула женщина, прижимая к себе кота.

Мальчик не вздрогнул и не обернулся, но ровным голосом, глядя в щель, тихо сказал:

– Забирайтесь ко мне в карман, быстро!

– Это ещё что? – удивился Кривой Глаз.

– Да забирайтесь же, – повторил мальчик. – Слышите, что я говорю? – И внезапно поставил на коврик то, что держал в руке.

– Ах, батюшки! – воскликнула Хомили, прижимаясь к Поду. – Что это?

И вдруг вытаращила глаза. На коврике стояло живое существо, но только не хорёк: для хорька оно было медлительным, угловатым, слишком высоким… слишком…

– Спиллер! – раздался ликующий вопль Арриэтты.

– Что? – рассердилась Хомили, почувствовав себя одураченной после своих торжественных «последних слов».

– Это Спиллер! – опять пропела Арриэтта. – Спиллер… Спиллер… Спиллер!

– Ну до чего же у него нелепый вид! – заметила Хомили.

Спиллер и вправду выглядел весьма забавно. Втиснутый в новое, ещё не обмятое платье, которое стояло на нём торчком, он больше всего смахивал на сосиску.

– Чего вы ждёте? – спросил Спиллер. – Вы слышали, что он сказал? Пошли. Да шевелитесь же!

– Кто он – этот мальчик? – воскликнула Хомили. – Он разве к нам обращается?

– К кому же ещё? – буркнул Спиллер. – Не Кривой же Глаз полезет в карман. Пошли…

– В карман! – воскликнула Хомили отчаянным шёпотом и обернулась к Поду: – Я правильно поняла: молодой Том Доброу хочет, чтобы я выбежала отсюда на открытое место, забралась по штанине ему на живот и, смирная как овечка, залезла в его карман?

– Не только ты, – уточнил Под, – все мы.

– Он сошёл с ума, – заявила Хомили и поджала губы.

– Послушай… – начал Под, но она заявила:

– Лучше погибнуть!

– Именно это с тобой и произойдёт, если продолжишь капризничать.

– Ты помнишь мешочек с прищепками для белья? – напомнила мужу Хомили. – Я даже подумать об этом не могу без ужаса. Куда он нас заберёт?

– Откуда я знаю? – потерял терпение Под. – Пошли, пошли же. Делай, что он говорит, и всё будет хорошо… Возьми её за другую руку, Спиллер: надо же её вывести отсюда… Ты готова, Арриэтта? Ну, тронулись…

И тут все они внезапно оказались снаружи.