Читать книгу "Добывайки в поле"

Глава двенадцатая

С глаз долой, из сердца вон.

Из дневника Арриэтты. 7 сентября

Хомили проснулась в плохом настроении, а когда, взъерошенная, в измятом платье, выбралась утром из ботинка и увидела, что ниша залита зеленоватым светом, словно они под водой, проворчала:

– Это ещё что такое?

– О, мама! – воскликнула Арриэтта. – Разве это не прелесть?

Слабый ветерок шевелил листья, и они пропускали яркие копья и стрелы пляшущего света. Всё вокруг было замечательно весёлым и одновременно таинственным. (Или это только казалось так Арриэтте?)

– Ты разве не видишь? Это живое укрытие, его папа придумал… Впускает сюда свет, но защищает от дождя. И мы можем смотреть отсюда наружу, а к нам внутрь заглянуть нельзя.

Под хранил оскорблённое молчание.

Хомили спросила:

– А кто станет заглядывать?

– Кто угодно… любой прохожий. Хотя бы Спиллер, – добавила Арриэтта, словно по наитию свыше.

Хомили немного смягчилась и, снисходительно хмыкнув, осмотрела корень на полу и даже провела сверху вниз пальцем по натянутой бечёвке.

– Надо только одно помнить: когда отпускаешь ветку, надо держать бечёвку, – горячо объяснил Под, увидев в этом одобрение, пусть и запоздалое. – Она должна всегда быть закреплена на корне. Понимаешь, что я имею в виду?

Понять было не трудно.

– Только жалко лишаться солнца, особенно теперь, летом. Скоро наступит… – Хомили содрогнулась и крепко сжала губы, не в силах вымолвить страшное слово.

– Ну, до зимы ещё далеко! – беспечно воскликнул Под, копаясь в месте крепления бечёвки. – Чего загодя плакать? Пожалуйста… вот тебе и солнце!

Стало слышно, как бечёвка трётся о корень, и вдруг листья взметнулись вверх и исчезли из виду, а нишу залили солнечные лучи.

– Видишь, о чём я говорил? – На сей раз в голосе отца семейства звучало удовлетворение.

В то время как они завтракали, снова раздался крик осла, долгий и громкий. Ему ответило ржание лошади.

– Мне это не нравится, – встревожилась Хомили, опуская на стол половинку ореховой скорлупы с водой и мёдом.

В тот же миг залаяла собака – слишком близко, чтобы можно было чувствовать себя спокойно, – и Хомили вздрогнула. Чашка перевернулась, и от мёда с водой осталось лишь тёмное пятно на песчаном полу. Сжав виски ладонями и со страхом оглядываясь по сторонам, она простонала:

– У меня нервы совсем никуда стали.

– Чего ты боишься, мама? – теряя терпение, сказала Арриэтта. – Тут, за рощицей, дорога: я видела её, когда перелезала изгородь, – и по ней иногда проезжают и проходят человеки. Не могут же они совсем здесь не ходить…

– Верно, – подтвердил Под. – И не о чем волноваться. Доедай своё зерно…

Хомили с отвращением посмотрела на надкусанное зёрнышко пшеницы, жёсткое и сухое, как булочка на третий день после пикника, и пожаловалась:

– Это не для моих зубов.

– По словам Арриэтты, между нами и этой дорогой пять барьеров: ручей в углу поля – раз, столбы с ржавой проволокой с той стороны ручья – два, лес, и не маленький, – три, вторая живая изгородь – четыре, и небольшой выпас – пять.

Всё время, пока говорил, Под загибал пальцы, потом повернулся к дочери:

– Правильно я говорю? Ты же была на самом верху изгороди.

– Да, – подтвердила Арриэтта. – Только этот выпас – часть самой дороги, вроде широкой обочины, поросшей травой.

– А, тогда всё понятно! – торжествующе воскликнул Под и похлопал Хомили по спине. – Это общинный выгон. И кто-то привязал там осла. Что в этом плохого? Осёл тебя не съест… и лошадь тоже.

– А собака съест, – возразила Хомили. – Мы же слышали лай.

– Ну и что с того, что слышали? – сказал Под. – Слышали, не в первый раз и не в последний. В пору моей молодости в большом доме сеттеров было пруд пруди, если можно так выразиться. Собак бояться нечего, с ними можно говорить.

Несколько минут Хомили сидела молча, катая зерно пшеницы взад-вперёд по плоскому куску сланца, который служил им столом, наконец произнесла:

– Без толку…

– Что – без толку? – спросил Под в тревоге.

– Жить так, как мы живём, – сказала Хомили. – Надо до зимы что-то придумать.

– Ну а разве мы не придумываем? – удивился Под. – Как это говорится в календаре Арриэтты? «Рим не сразу строился».

– Нам надо найти какое-нибудь человеческое обиталище, – не согласилась с ним Хомили. – Место, где есть огонь, добыча и настоящая крыша над головой. Иначе придётся вернуться домой.

Под и Арриэтта слушали её разинув рты, потом Под, когда к нему наконец вернулся дар речи, еле слышно произнёс:

– Что нам придётся сделать?

Арриэтта горестно прошептала:

– О, мама…

– Ты слышал, что я сказала, Под, – проговорила Хомили. – Все эти ягоды шиповника да боярышника, и водяной кресс, и собаки, которые лают под самым боком, и лисицы в барсучьей норе, и подсматривание по ночам, и воровство… А на чём тут готовить? А стирать? А что мы будем носить зимой? Понимаете, о чём я говорю? Если мы вернёмся обратно в большой дом, то быстро устроимся под кухней, поставим перегородки и заживём как жили. Один раз мы это сделали – тогда, когда лопнул кипятильник, – сделаем и второй.

Под смотрел на неё во все глаза, а когда заговорил, голос его был необычайно серьёзен.

– Ты сама не знаешь, о чём толкуешь, Хомили. И не в том дело, что человеки поджидают нас, что у них там кот, поставлены мышеловки, насыпан яд и всё такое, а в том, что добывайки никогда не возвращаются, Хомили, если уж им приходится уйти. У нас нет дома, с этим покончено, и покончено навсегда. Нравится это нам или нет, мы должны идти вперёд. Понимаете, что я хочу сказать?

Хомили ничего не ответила, и Под обернулся к Арриэтте:

– Я не говорю, что нам легко; конечно, мы в трудном положении… более трудном, чем мне хотелось бы признать, но, если не будем держаться вместе, мы пропали – понимаешь? И это будет конец, как ты однажды сказала, конец всем добывайкам! Чтобы я больше не слышал ни звука ни от одной из вас – ни от тебя, ни от твоей матери, – он слегка повысил голос, подчёркивая каждое слово, – о возвращении куда бы то ни было, не говоря уж о подполье.

С минуту они удивлённо смотрели на главу семьи: Под ещё ни разу так с ними не говорил.

– Вы поняли? – повторил он сурово.

– Да, папа, – шепнула Арриэтта, а Хомили кивнула, стараясь проглотить комок в горле.

– Ну и прекрасно, – сказал Под, и голос его прозвучал куда мягче. – Как говорится в твоём календаре, Арриэтта, «умный понимает с полуслова». А теперь дайте-ка мне конский волос. Денёк выдался хороший. Пока вы убираете после завтрака и моете посуду, я возьмусь за рыболовную сеть. Как вы на это смотрите?

Хомили снова кивнула, даже не поинтересовавшись (что не преминула бы сделать при других обстоятельствах), как, поймав рыбу, он собирается её зажарить или сварить.

– Тут кругом полно прекрасной сухой коры, – добавил Под. – Для поплавков ничего лучше и не придумать.

Как ни искусен был он в завязывании узлов, повозиться с волосками пришлось порядочно: они пружинили и выскакивали из ушка иголки. Но когда с уборкой было покончено и Арриэтту послали на ручеёк с двумя мешками – простым для коры, а провощённым для воды, – Хомили пришла на помощь Поду, и вместе они связали сеть наподобие паутины, благо Хомили умела плести кружева.

– Что это ещё за Спиллер? – с беспокойством спросил Под через некоторое время, наблюдая, как ловкие пальцы жены завязывают узлы.

– Не упоминай при мне о нём! – фыркнула Хомили, не отрываясь от работы.

– Он добывайка или кто?

– Не знаю! – рассердилась Хомили. – Мало того, не хочу и знать. Кинул в меня жука – вот всё, что я знаю. И украл шляпную булавку и половинку ножниц.

– Ты уверена в этом? – повысил голос Под.

– Как в том, что сижу сейчас здесь. Ты бы на него посмотрел!

Под помолчал, потом, глядя вдаль, на залитое солнцем поле, сказал:

– Я бы хотел с ним встретиться.

Сеть быстро росла, время летело незаметно. Один раз, когда они подняли её за два конца, чтобы рассмотреть, туда пулей заскочил кузнечик, и лишь после того, как они осторожно, чтобы не порвать ячеек, высвободили его, Хомили вспомнила, что пора перекусить, и всплеснула руками:

– Батюшки мои, ты только взгляни на тени! Должно быть, сейчас не меньше двух часов. Что там приключилось с Арриэттой?

– Играет в воде, не иначе, – предположил Под.

– Но ведь ты же ей сказал: одна нога здесь, другая – там, и не считать ворон, – напомнила Хомили.

– Она и так ворон не считает.

– Тут ты ошибаешься, ей приходится каждый раз повторять заново.

– Ей скоро четырнадцать, – заметил Под.

– Неважно, – возразила, вставая с земли, Хомили. – Она сущий ребёнок для своих лет. Ей вечно приходится всё напоминать, у неё на всё найдётся отговорка.

Хомили сложила сеть, отряхнула платье и торопливо пошла к полке над корнем, где висели инструменты.

– Ты голоден, Под?

(Это был риторический вопрос: они, все трое, теперь всегда были голодны, даже после еды.)

– А что у нас есть?

– Несколько ягод боярышника, два-три ореха и заплесневелая ежевика.

Под вздохнул.

– Ладно.

– Так что принести-то?

– Орехи, они сытнее.

– Ничего не поделаешь, Под! – воскликнула Хомили с печальным видом. – Может, сходишь поищешь землянику?

– Неплохая мысль, – сказал Под и двинулся к краю насыпи.

– Её осталось очень мало: кто-то подчистил. Наверно, птицы. Или этот Спиллер.

– Тише! – предостерегающе поднял руку Под, неподвижно, как статуя, застыв на пороге пещеры и устремив взгляд куда-то влево.

– Что там такое? – спросила шёпотом Хомили немного погодя.

– Голоса.

– Какие голоса?

– Человеков.

Хомили испуганно ойкнула, и Под на неё шикнул.

Они стояли как вкопанные, насторожив уши. Снизу из травы доносилось слабое стрекотание насекомых. В нише жужжала залетевшая туда ненароком муха. Покружившись вокруг них, она уселась наконец на песчаном полу, там, где за завтраком Хомили пролила мёд. И тут совсем близко – прямо над ними! – раздался другой звук, от которого у них застыла в жилах кровь, сердца наполнились ужасом, хотя он был, казалось бы, и не страшный: человеческий смех.

Боясь шевельнуться, бледные, испуганные, они замерли на месте, напряжённо прислушиваясь. Тишина. Затем, ещё ближе, прозвучало короткое, резкое слово – человек выругался, – а следом раздался собачий лай.

Под наклонился, быстро, одним движением развязал бечёвку и, перебирая по ней руками, притянул вниз качающуюся ветку. На этот раз, приложив все силы, он до тех пор тянул бечёвку, пока полностью не закрыл вход в пещеру густой сетью веточек и листьев, и, тяжело отдуваясь, сказал:

– Вот так. Теперь сюда не так-то легко попасть.

В испещрённом пятнами сумраке Хомили не могла сразу разглядеть выражение его лица, однако почувствовала, что он спокоен, поэтому спросила ровным голосом:

– Теперь нас не видно?

– Совершенно.

Он подошёл к зелёной стенке, раздвинул чуть-чуть листья и выглянул наружу. Затем уверенным движением крепких рук потряс ветки и сказал, отступая назад:

– А теперь дай мне ту, вторую булавку.

Вот тут-то и произошло ещё одно удивительное событие. Под протянул руку, и в ту же секунду в ней оказалась шляпная булавка, но случилось это слишком быстро и бесшумно, чтобы её могла дать Хомили. В полумраке их пещеры прятался кто-то третий – туманная тень, неразличимая в своей неподвижности. А шляпная булавка была та, что исчезла.

– Спиллер! – хрипло выдохнула Хомили, хватая ртом воздух.

Глава тринадцатая

Не смотри, что рваны рукава, а смотри – ухватка какова.

Из дневника Арриэтты. 11 сентября

Должно быть, он проскользнул в пещеру, когда Под опускал ветки, – тень среди теней. Теперь Хомили разглядела его круглое лицо, копну спутанных волос, а в руках – два мешка: один пустой, другой полный. Те самые мешки, которые она утром дала Арриэтте, вдруг дошло до Хомили, и у неё упало сердце.

– Что ты с ней сделал?! – закричала она в ужасе. – Что ты сделал с Арриэттой?

Спиллер мотнул головой в глубину пещеры и сказал всё с тем же безмятежным видом:

– Идёт сюда вон по тому полю. Я пустил её вниз по ручью.

Хомили уставилась безумным взором в глубину ниши, словно могла пронзить песчаные стены и увидеть за ними поле. Это было то самое поле, по которому они тащились из последних сил в тот день, когда убежали из дома.

– Что ты сделал? – опомнился первым Под.

– Пустил вниз по ручью, – пояснил Спиллер, – в половинке от мыльницы.

Голос его был удивлённым, словно мальчик недоумевал, как можно быть таким бестолковым.

Под открыл было рот, но ничего не сказал, а устремил пристальный взгляд сквозь листья у входа на происходящее снаружи. Снизу, от рва, послышался топот. Потом чьи-то бегущие ноги поравнялись с их нишей и с грохотом промчались мимо. Вся насыпь задрожала, даже молоток упал с гвоздя. Слышалось мощное хриплое дыхание человека и учащённое – пса.

– Всё в порядке, – прервал напряжённое молчание Спиллер. – Они побежали налево, через поле. Цыгане. Охотятся на зайцев.

– Цыгане? – тупо повторил Под и вытер лоб рукавом.

– Ну да. Там, на выгоне, две фуры.

– Цыгане… – озадаченно прошептала Хомили и умолкла, приоткрыв рот и напряжённо прислушиваясь.

– Всё в порядке, – успокоил их Спиллер, тоже прислушавшись. – Они ушли на ту сторону, за пшеничное поле.

– Так что там такое с Арриэттой? – спросил, заикаясь, Под.

– Я вам уже сказал.

– Это про мыльницу?

– С ней ничего не случилось? – перебила его Хомили. – Она в безопасности? Ты это нам скажи.

– Так говорил уже: ей ничто не грозит. – Спиллер обвёл нишу любопытным взглядом и неожиданно сообщил, кивнув в сторону ботинка: – Я как-то раз спал в нём.

Хомили подавила дрожь и поспешила перевести разговор:

– Это ты нам как-нибудь в другой раз расскажешь, а сейчас скажи, зачем понадобилась мыльница или что там ещё. Что-то случилось?

Из скупых фраз Спиллера было не так-то легко составить общую картину, но наконец они всё же кое-как разобрались в том, что произошло. По-видимому, у Спиллера имелась лодка-плоскодонка – нижняя половинка алюминиевой мыльницы, – в которой можно было стоя плавать вверх и вниз по ручью. У него также есть летняя резиденция (или охотничий домик) на скошенном поле, что у них за спиной: старый почерневший чайник, лежавший на боку в вымоине на берегу ручья. (У него, по-видимому, таких временных баз несколько, и ботинок раньше входил в их число.) Спиллер добывал разные вещи в цыганских фурах и перевозил добычу по воде. Лодка позволяла ему быстро ускользнуть, не оставляя следов. Плыть против течения, объяснил Спиллер, труднее, поэтому и стащил у них шляпную булавку, которая служила не только острым и гибким шестом, но и гарпуном.

Он так расчувствовался по поводу шляпной булавки, что Поду и Хомили стало казаться, будто они сами ему её подарили, – широкий жест, продиктованный сердечной добротой. Поду очень хотелось спросить Спиллера, на что ему понадобилась половинка ножниц, но он так и не смог из опасения, что это внесёт дисгармонию в их беседу и погасит невинную радость мальчика.

Выяснилось, что сегодня Спиллер транспортировал по ручью два куска сахара, пакетик чая, три заколки для волос и золотую серёжку и, выйдя на широкую часть ручья, там, где он в конце пастбища переходил в пруд, увидел Арриэтту.

Стоя босиком у самой кромки воды в тёплой тине, она держала в руке лист тростника, похожий на перо птицы, и, по-видимому, выслеживала лягушек. Потом подкрадывалась тихонько сзади к своей жертве, ни о чём не подозревая гревшейся на солнце, и, когда оказывалась достаточно близко, изо всех сил шлёпала своим гибким прутом. Раздавалось кваканье, потом плеск – лягушка шлёпалась в воду, – а потом смех Арриэтты. Иногда лягушка замечала её, и тогда, понятно, очко было не в пользу Арриэтты.

Девочка вызвала Спиллера на соревнование, совершенно не подозревая, что, помимо него, был ещё один заинтересованный зритель – цыганская дворняга, не сводившая с неё жадных глаз с противоположного, лесного, берега. Не слышала она и треска веток в подлеске, а это значило, что хозяева пса неподалёку.

По-видимому, Спиллер едва успел прыгнуть на берег, толкнуть Арриэтту в мыльницу и, наскоро объяснив, где находится чайник, пустить вниз по течению.

– А она сможет его найти? – задыхаясь от волнения, произнесла Хомили. – Я имею в виду чайник.

Спиллер объяснил, что у чайника течение замедляется, разбиваясь о носик мелкой рябью, и мыльница всегда здесь застревает, так что не заметить его невозможно. Только и надо что привязать лодку, выгрузить вещи и вернуться сюда пешком.

– Вдоль вала над газопроводом? – уточнил Под.

Спиллер кинул на него удивлённый взгляд, острый и вместе с тем затаённый, и коротко сказал:

– Можно и так.

– Половинка мыльницы… – изумлённо пробормотала Хомили, стараясь её себе представить. – Надеюсь, с девочкой ничего не случится.

– Ясное дело, – успокоил её Спиллер. – На воде запахи не держатся.

– А почему ты не остался в лодке и не поплыл с ней вместе? – спросил Под.

Со смущённым видом Спиллер потёр тёмную руку о зад меховых штанов, нахмурился, поднял глаза к потолку и, наконец, сказал:

– Там не было места для двоих, рядом с грузом.

– Мог бы вывалить груз, – сказал Под.

Спиллер нахмурился ещё сильнее: этот разговор ему явно не нравился.

– Может быть…

– Я хочу сказать, ты ведь остался на виду, без всякого прикрытия, верно? Что по сравнению с этим какой-то груз?

– Так… она мелкая… лодка-то. Там для двоих нет места, – в замешательстве сказал Спиллер.

– О, Под!.. – вскрикнула вдруг Хомили.

– Что ещё?

– Этот мальчик, – продолжила Хомили звенящим от волнения голосом, – этот… ну что там говорить, вот он стоит перед тобой!

Под взглянул на Спиллера повнимательнее. Да, спору нет, действительно неописуемо грязный и красный от смущения.

– Он спас ей жизнь ценой собственной! – в порыве благодарности воскликнула Хомили.

– Ценой? Ну нет, – возразил, немного помедлив, Под и резонно добавил, хотя, похоже, это только сейчас, как ни странно, пришло ему в голову: – Я хочу сказать, он ведь здесь, а Арриэтты нет.

– Нет – так будет, – заявила Хомили уверенно, – вот увидишь. Этот мальчик – герой! И шляпная булавка к его услугам.

Вспомнив внезапно свои обязанности хозяйки, Хомили принялась хлопотать вокруг гостя:

– Садись, Спиллер, и отдохни. От ручья сюда путь немалый. Чем бы тебя угостить? Хочешь половинку ягоды шиповника с какой-нибудь начинкой? К сожалению, ничего особенного я тебе предложить не могу, конечно, мы здесь люди новые, сам знаешь…

Спиллер сунул грязную руку в глубокий карман и кинул на стол что-то большое и тяжёлое.

– У меня вот что есть.

Ударившись о твёрдый сланец, служивший столешницей, оно подпрыгнуло, и во все стороны что-то брызнуло.

Хомили подошла поближе и, с любопытством наклонившись к столу, принюхалась.

– Что это?

Спрашивая, она уже знала ответ. Ах какой аппетитный запах достиг её ноздрей! На какой-то мимолётный чудесный миг она чуть не потеряла сознание. Это была жареная нога…

– Мясо, – равнодушно сказал Спиллер.

– Чьё мясо? – уточнил Под, и глаза у него тоже сделались стеклянные.

Сидеть на одних ягодах шиповника и боярышника, возможно, и полезно для здоровья, но живот при этом подводит.

– Ой, нет, лучше не говори, не надо! – тут же запротестовала Хомили и зажала уши руками, а когда они оба обернулись к ней с удивлённым видом, нетерпеливо, хотя и смущённо, добавила: – Давайте просто его съедим.

Спиллер с удивлением наблюдал, как они накинулись на мясо, отрезая кусок за куском обломком бритвы. Сам он был по горло сыт мясной пищей, поскольку ел её каждый день.

– Надо оставить кусочек Арриэтте, – не переставала повторять Хомили.

Время от времени она вспоминала о хороших манерах и уговаривала Спиллера тоже поесть, а Под, горя любопытством, пытался выведать, чьё это мясо, не переставая задумчиво жевать.

– Для полёвки эта нога велика, а для кролика, наоборот, мала. Горностаев не едят… Должно быть, это какая-то птица. Да, конечно.

Хомили тут же страдальчески вскрикивала и смущённо оборачивалась к Спиллеру:

– Я хочу знать лишь одно – как ты это готовил. Мясо удивительно вкусное, зажарено в самый раз.

Но из Спиллера не так-то легко что-нибудь вытянуть. Лишь один раз он проронил, что готовить мясо совсем не трудно (повергнув этим Хомили в полное изумление: как может быть не трудно приготовить мясо в этой пустыне, где нет ни печи, ни дров, ни угля?). Не говоря уже о естественном чувстве благодарности, она с каждой минутой испытывала к Спиллеру всё большую симпатию (даже считала, что он понравился ей с первого взгляда) и всё больше расхваливала его.

Арриэтта вернулась, когда пиршество было в самом разгаре. Пробравшись сквозь густую завесу листьев, она сделала несколько неверных шагов, покачнулась и вдруг села на пол.

Хомили страшно обеспокоилась:

– Что с тобой? Что случилось? Ты поранилась?

Арриэтта еле слышно проговорила:

– Меня укачало. Очень кружится голова… – И, с упрёком взглянув на Спиллера, добавила: – Ты запустил лодку волчком, и она закружилась и кружилась, кружилась, кружилась, кружилась, кружилась, кружилась…

– Хватит, Арриэтта, – прервала её Хомили, – или у нас у всех тоже голова закружится. У Спиллера золотое сердце. Ты должна быть ему благодарна. Он отдал свою жизнь за твою…

– Да ничего он не отдал, – снова вмешался Под, – ведь жив же.

Но Хомили и внимания не обратила, что муж рассержен.

– А потом пришёл сюда сказать нам, что с тобой всё в порядке. И мешки принёс. Тебе следует его поблагодарить.

– Спасибо, Спиллер, – вежливо вымолвила Арриэтта, но голос её звучал тускло.

– Ну а теперь вставай, – сказала Хомили. – Вот и умница. Садись за стол. У тебя с завтрака маковой росинки во рту не было, потому и голова кружится. Мы оставили тебе хороший кусочек мяса…

– Чего? – изумлённо спросила Арриэтта, не поверив своим ушам.

– Мяса, – повторила Хомили, отводя взгляд.

Арриэтта вскочила на ноги и, подбежав к столу, тупо уставилась на аккуратные коричневые ломтики.

– Но я думала, что мы вегетарианцы…

Спустя секунду она подняла глаза на Спиллера, и в них был вопрос.

– Надеюсь, это не…

Спиллер так энергично затряс головой, что сразу рассеял её дурные предчувствия.

– Не будем задавать лишних вопросов, – быстро проговорила Хомили. – Решим это раз и навсегда. Давайте считать, что это нам перепало от цыган, и не станем вдаваться в подробности.

– Не станем… не станем… – пробормотала Арриэтта и, казалось, сразу ожила.

Приподняв юбку, она села рядом с остальными на пол у низкого стола, осторожно взяла двумя пальцами мясо, откусила чуть-чуть для пробы, прикрыла глаза и чуть не задрожала от удовольствия. Таким приятным и долгожданным был вкус.

– А это правда от цыган? – с сомнением спросила она, прожевав.

– Нет, – сказал Под. – Это добыл Спиллер.

– Так я и думала, – сказала Арриэтта и добавила: – Спасибо, Спиллер.

И на этот раз в её ожившем голосе звучала искренняя и вполне понятная благодарность.