Читать книгу "Добывайки в поле"

Глава шестая

Яблоко от яблони недалеко падает.

Из дневника Арриэтты. 16 августа

Первой проснулась Арриэтта и с удивлением подумала: «Где это я?» Ей было тепло, даже жарко: с двух сторон от неё лежали Хомили и Под. Повернув слегка голову, она увидела в темноте три маленькие звёздочки, но прошло несколько секунд, прежде чем она догадалась, что это такое. И тут всё, что произошло вчера, всплыло у неё в памяти: их бегство из дома, живая изгородь из бирючины, через которую они как безумные пробирались в сад, утомительный путь в гору, дождь, ботинок… Маленькие золотые звёздочки, поняла Арриэтта, – это дырки для шнурков.

Девочка осторожно села, ощутив благоуханную свежесть, и через вход в ботинок увидела, словно в рамке, чудесную картину: освещённая мягкими лучами солнца, чуть колышущаяся трава, примятая там, где они вчера пробирались и тащили за собой мешки; жёлтый лютик – липкий и блестящий на вид, словно только что выкрашенный масляной краской; на рыжеватом стебле щавеля – тля, такого нежно-зелёного цвета, что против солнца казалась совсем прозрачной. «Муравьи их доят, – вспомнила Арриэтта. – Может, и нам попробовать?»

Она проскользнула между спящими родителями и как была – босиком, в ночной кофточке и нижней юбке – отважно вышла наружу.

Стоял прекрасный солнечный день, и от омытой дождём земли поднималось множество ароматов. «Вот об этом, – подумала Арриэтта, – я всегда и мечтала, это я и представляла себе; я знала, что это существует на свете… знала, что мы это увидим!»

Она пробралась между травинками – тёплые, согретые солнцем дождевые капли ласкали её, – спустилась немного вниз, по направлению к изгороди, выбралась из густых зарослей травы и вошла в неглубокий ров, где вчера вечером – в темноте, под дождём – ей показалось так страшно.

Дно рва было покрыто тёплой грязью, которая быстро сохла на солнце; от него к живой изгороди поднималась пологая насыпь. Ах какая чудесная это была насыпь: с множеством корней и крошечным папоротником, с небольшими песчаными норками, с листьями фиалки, с розовыми звёздочками лесной гвоздики и с – то тут, то там – шариками более тёмного алого цвета – лесной земляникой.

Арриэтта стала взбираться наверх – неторопливо, блаженно, нежась под тёплым солнцем; её босые ноги без труда находили путь, не то что неуклюжие ноги людей. Сорвав три земляничины, она с наслаждением их съела, лёжа на спине на песчаной площадке перед мышиной норой.

Отсюда ей было видно всё пастбище, но сегодня оно выглядело по-иному – такое же огромное, как и раньше, так же странно поднимающееся к небу, но светлое и полное жизни под лучами утреннего солнца. Теперь все тени шли в другом направлении и казались влажными на сверкающей золотом траве.

Арриэтта увидела вдали одинокую купу деревьев: по-прежнему казалось, что они плывут по травяному океану, – подумала о страхе матери перед открытым пространством. «А я бы пошла через это поле, – сказала она себе, – куда угодно пошла бы…» Может быть, так же думала и Эглтина – дочка дяди Хендрири, которую, по словам родителей, съела кошка? Неужели если ты смел, то обязательно попадёшь в беду? Неужели действительно лучше, как ей внушают, жить потихоньку в тёмном подполье?

Проснулись муравьи и занялись своими делами – торопливо и озабоченно сновали туда-сюда меж зелёных былинок. Время от времени какой-нибудь муравей, покачивая усиком, поднимался на верх травинки и обозревал окрестности. Ax как празднично было на сердце у Арриэтты! Да – на горе или радость, – они здесь, под открытым небом, и обратного пути нет!

Подкрепившись земляникой, Арриэтта вскарабкалась по насыпи ещё выше и вошла под тенистую живую изгородь. Над её головой была зелёная пустота, испещрённая солнечными пятнами. А ещё выше, там, куда с трудом мог достать взор, уходили вверх ряд за рядом и ярус за ярусом зелёные своды и пересекались во всех направлениях упругие ветви – изнутри изгородь походила на собор.

Арриэтта поставила ногу на нижний сук и подтянулась в зелёный сумрак. Это оказалось совсем не трудно – ведь со всех сторон под рукой были ветки, – куда легче, чем подниматься по лестнице. Забраться на лестницу такой высоты – настоящий подвиг, нужны выносливость и терпение, а какой интерес? Каждая ступенька в точности такая же, как другая. А здесь всё было разным. Одни веточки были сухие и жёсткие, с них тут же слезали кольца серовато-коричневой коры, другие – гибкие, живые, напоённые соком. На таких Арриэтта качалась (как часто она мечтала об этом в той, другой, жизни в подполье!). «Я приду сюда в ветреный день, – сказала она себе, – когда все кусты оживают и клонятся до самой земли…»

Она взбиралась всё выше и выше, пока не нашла пустое птичье гнездо. Устилавший его мох был сухой, как солома. Арриэтта забралась внутрь, немного полежала, затем принялась кидать на землю кусочки мха. Глядя, как они отвесно падают вниз меж сучьев сквозь путаницу ветвей, она куда сильней ощущала высоту и испытывала восхитительное головокружение – приятное, пока была в гнезде. Но покидать это убежище и карабкаться дальше вверх показалось ей теперь куда опасней, чем раньше.

«А что, если я упаду, – подумала Арриэтта, – как этот мох? Пролечу по воздуху здесь, в тени, буду ударяться, как они, по пути о сучья?» Но она всё же решилась. Не успели её руки обхватить ветку, а пальцы босых ног чуть растопыриться, чтобы уцепиться за кору, как Арриэтта почувствовала, что ей ничто не грозит: в ней проснулась способность (до сих пор она скрывалась в самых глубинах её существа) взбираться на любую высоту. «Это у меня наследственное, – сказала она себе. – Вот почему у добываек кисти и ступни длиннее, чем следовало бы при их росте; вот почему папа может спуститься со стола по складке на скатерти, вот почему может залезть на портьеры по бомбошкам, вот почему может соскользнуть по тесьме с бюро на стул, а со стула – на пол. Если я девочка и мне не разрешали добывать, это ещё не значит, что я лишена этой способности…»

Внезапно, подняв голову, сквозь кружевное плетение листьев, шелестевших и трепетавших под её торопливой рукой, Арриэтта увидела голубое небо. Поставив ногу в развилку ветки и подкинув тело наверх, она зацепилась за шип дикой розы и разодрала юбку, а когда вытащила шип из ткани и зажала в руке (по величине он был всё равно что рог носорога для человека), он оказался лёгким для своей величины, но очень острым и грозным на вид. «Он может нам пригодиться, – мелькнуло у Арриэтты. – Надо подумать… что-нибудь… какое-нибудь оружие…» Ещё один рывок, и её голова и плечи оказались над изгородью. На Арриэтту упали горячие солнечные лучи, и, на миг ослеплённая, она прищурилась, чтобы всё рассмотреть.

Горы и долины, луга и леса – всё нежилось на солнце. На соседнем пастбище паслись коровы. Через поле к лесу шёл человек с ружьём – вид у него был совершенно безобидный, и казалось, что он очень далеко. Арриэтта увидела крышу дома тёти Софи: из кухонной трубы шёл дым. На повороте дороги, вившейся меж живых изгородей, вдалеке показалась тележка молочника; поблёскивала металлическая маслобойка; еле слышно, как волшебные колокольчики, позвякивали медные украшения на упряжи. Что за мир – миля за милей, горизонт за горизонтом, сокровище за сокровищем, – полный самых невообразимых богатств, и она могла ничего этого не увидеть! Могла прожить и умереть, как многие её родственники, в пыльном полумраке, где-нибудь под полом или за стенными панелями.

При спуске вниз Арриэтте пришлось следовать определённому ритму: смелый бросок, затем разжать пальцы и упасть на ближайшее скопление листьев, своего рода сеть из гибких веточек, пружинивших под руками и ногами. Инстинкт подсказывал, что сеть её удержит: надо было касаться её лишь слегка и спускаться дальше. Гуще всего листва была на концах ветвей, а не внутри изгороди, и путь Арриэтты вниз больше всего напоминал катание на волнах: прыжок – скольжение, прыжок – скольжение.

Но вот Арриэтта мягко спрыгнула на травянистый склон, и последняя веточка, упруго и грациозно покачиваясь над её головой, вернулась на своё место.

Девочка посмотрела на свои руки: на одной ладони была ссадина, – и сказала себе: «Ничего, загрубеют». Волосы её стояли дыбом и были полны кусочков коры, а в белой вышитой нижней юбке зияла большая дыра.

Арриэтта торопливо сорвала три ягоды земляники, надеясь задобрить родителей, и, завернув их в лист от фиалки, чтобы не испачкать кофточку, спустилась с насыпи, пересекла ров и вошла в высокую траву.

У Хомили, встретившей её у входа в ботинок, был, как всегда, озабоченный и очень встревоженный вид.

– Ах, Арриэтта! Куда ты пропала? Завтрак был готов уже двадцать минут назад. Твой отец чуть с ума не сошёл.

– Почему? – удивилась девочка.

– Он страшно волнуется… всюду тебя искал.

– Я была совсем рядом: на изгороди, – так что могли бы и позвать.

Хомили приложила палец к губам и, боязливо посмотрев по сторонам, сказала, понижая голос до сердитого шёпота:

– Здесь нельзя звать. Твой отец говорит, здесь вообще нельзя шуметь. Ни звать, ни кричать – ничего такого, что могло бы привлечь внимание. Опасность, твердит, опасность – вот что окружает нас со всех сторон.

– Я не хочу сказать, что нам надо всё время говорить шёпотом, – подхватил Под, появляясь неожиданно из-за ботинка с половинкой ножниц в руках (выкашивал узкий проход в самой густой траве). – Но никуда больше не уходи, дочка, не поставив нас в известность, куда идёшь, и зачем, и на сколько. Поняла?

– Нет, не совсем. Я хочу сказать, что не всегда знаю, зачем иду. (Зачем, например, взобралась на самый верх живой изгороди?) Где тут опасность? Я ничего не видела, если не считать трёх коров на соседнем поле.

Под задумчиво взглянул наверх, туда, где в чистом небе недвижно висел ястреб-перепелятник, и сказал, помедлив секунду:

– Опасность везде: впереди и позади, наверху и внизу.

Глава седьмая

Нет худа без добра.

Из дневника Арриэтты. 27 августа

Хомили и Арриэтта ещё не закончили завтракать, а Под уже занимался делами: ходил задумчиво вокруг ботинка, осматривал со всех сторон, щупал кожу опытной рукой, смотрел на неё вблизи, затем отступал, прищурившись. Наконец вынес наружу один за другим походные мешки и аккуратно сложил на траве, а сам забрался внутрь. Хомили и Арриэтта слышали, как он отдувался и бормотал что-то, опустившись на колени, – видно, внимательно проверял все швы, пазы, качество работы и измерял размеры «пола».

Через некоторое время Под вышел и, усевшись на траве рядом с ними, медленно проговорил:

– Жаркий будет денёк – вон как солнце палит.

– Что ты там рассматривал, Под? – спросила немного погодя Хомили, когда муж снял галстук и тяжело перевёл дух.

– Ты видела этот ботинок. – Под немного помолчал, потом, пристально глядя на жену, продолжил: – Бродяги таких не носят, и для рабочих людей таких не шьют; этот ботинок принадлежал джентльмену.

– Ax, – облегчённо вздохнула Хомили, прикрывая глаза и обмахиваясь бескостной ладонью. – Как будто гора с плеч свалилась!

– Почему, мама?! – возмутилась Арриэтта. – Чем тебе не по нраву ботинок, который носил рабочий человек? Папа ведь тоже рабочий человек, не так ли?

Хомили улыбнулась и с сожалением покачала головой:

– Всё дело в качестве.

– Да, здесь твоя мать права, – сказал Под. – Этот ботинок ручной работы, я редко держал в руках такую прекрасную кожу. – И добавил, наклонившись к Арриэтте: – А к тому же, дочка, обувь джентльмена всегда ухожена, её смазывают и ваксят каждый день. Иначе неужели, вы думаете, этот ботинок смог бы выдержать – а он выдержал – дождь и ветер, жару и мороз? Да, джентльмены платят немалые денежки за свою обувь, но уж и требуют высокого качества.

– Так, так, – утвердительно закивала Хомили, глядя на Арриэтту.

– Дыру в носке я могу залатать, – продолжил Под, – куском кожи от языка. Сделаю на совесть, комар носа не подточит.

– К чему зря тратить время да нитки! – воскликнула Хомили. – Я хочу сказать: ради одной-двух ночей. Мы ведь не собираемся жить в ботинке…

Она рассмеялась, словно сама мысль об этом была нелепа.

– Я вот о чём подумал… – начал было Под.

– Я хочу сказать, – не слушая его, продолжила Хомили, – ведь у нас же есть родичи, которые живут на этом лугу… Хоть я и не считаю, что барсучья нора – подходящий дом, но всё же этот дом есть, и где-то неподалёку.

Под кинул на неё серьёзный взгляд и промолвил так же серьёзно:

– Может быть, но всё равно я вот о чём думал: родичи или не родичи они нам, но добывайки. Верно? А кто из человеков, к примеру, видел добываек?

И он с вызовом огляделся.

– Кто? Да мальчик, – начала Арриэтта. – И…

– То-то же! А всё почему? Потому что ты ещё не была добывайкой… не начала даже учиться добывать… Сама подошла и заговорила с ним – как только не стыдно?! – сама разыскала его, ничего лучше не придумав. И я тебе сказал тогда, к чему это приведёт: за нами станут охотиться и кошки, и крысоловы, и полисмены – все, кому не лень. Так и вышло, я был прав.

– Да, ты был прав, – согласилась Арриэтта, – но…

– Никаких «но»! – отрезал Под. – Я был прав тогда, прав и сейчас. Ясно? Я всё это продумал и знаю, о чём говорю. И на этот раз я никаких глупостей не потерплю. Ни от тебя, ни от твоей матери.

– От меня ты никаких глупостей не услышишь, – буркнула Хомили.

– Ну так вот как всё это понимаю я: человеки высокие и ходят быстро, а когда ты высокий, тебе дальше видно… так? Я хочу сказать вот что: если при всём при этом человеки не видят добываек… мало того, утверждают, будто мы и вовсе не существуем на свете, как можем мы, добывайки – мы ведь и меньше человеков, и ходим медленнее, – надеяться их увидеть? Конечно, когда живёшь в одном доме с другими семействами, знаешь друг друга: оно и понятно, мы ведь выросли под одной крышей, – но в новом месте, вроде такого, как здесь, в чистом поле, если так можно сказать, добывайки прячутся от других добываек… Так мне кажется.

– Вот тебе на! – грустно вздохнула Хомили.

– Но мы вовсе не медленно двигаемся, – возразила Арриэтта.

– По сравнению с человеками, сказал я. Наши ноги передвигаются скоро, но их ноги длинней: посмотри только, какой они успевают пройти путь. – Под обернулся к Хомили: – Ты не расстраивайся. Я же не говорю, что мы никогда не найдём Хендрири, – может быть, и найдём, и даже скоро: во всяком случае, до зимы…

– Зимы! – прошептала Хомили с ужасом в голосе.

– Но мы должны строить планы и действовать так, словно на свете не существует никаких барсучьих нор. Вы понимаете меня?

– Да, Под, – хрипло проговорила Хомили.

– Я всё это продумал, – повторил Под. – Что у нас есть: три мешка с пожитками, две шляпные булавки и старый ботинок. Нам надо смотреть правде в глаза и быть готовыми ко всему. Более того: следует изменить свой образ жизни.

– Как это – изменить? – не поняла Хомили.

– Ну, например, отвыкнуть от горячей еды. Никаких чаёв, никаких кофеёв. Мы должны оставить свечу и спички на зиму, а пропитание добывать из того, что вокруг нас.

– Только не гусеницы, Под! – взмолилась Хомили. – Ты ведь мне обещал! Я и кусочка не смогу проглотить!

– Тебе и не придётся – уж об этом я позабочусь. В такое время года полно другой еды. Ну а теперь вставайте: надо посмотреть, удастся ли нам сдвинуть ботинок с места.

– Что это ты задумал? – озадаченно спросила Хомили, однако они обе послушно поднялись на ноги.

– Видите, какой тут шнурок у этого ботинка? Крепкий и прочный. А почему? Да потому, что хорошо промаслен или даже просмолён. Перекиньте по концу шнурка через плечо, станьте спиной к ботинку и тащите… Верно, вот так… а теперь – вперёд.

Хомили и Арриэтта налегли на постромки, и ботинок, подпрыгивая на кочках, заскользил вперёд по траве, да так быстро, что они споткнулись и упали. Кто мог ожидать, что он окажется таким лёгким!

– Осторожно! – предупредил Под, труся рысцой рядом с ними. – Поднимайтесь, только постарайтесь не дёргать… Вот-вот, правильно… Ровнее, ровнее… Прекрасно.

Когда, подтащив ботинок туда, где кончался островок высокой травы, они остановились перевести дух, Под, довольный, заметил:

– Видите, как он летит? Как птица!

Хомили и Арриэтта потерли плечи, но ничего не сказали: лишь кисло улыбнулись в отличие от Пода, который почему-то с гордой и торжествующей улыбкой произнёс:

– Садитесь отдохните. Вы молодцы. Вот увидите: теперь всё будет хорошо.

Они послушно сели в траву, а Под, улыбаясь во весь рот, начал:

– Вот, значит, какое дело. Я говорил вам об опасности… Тебе говорил, Арриэтта… Почему? Да потому, что мы должны быть не только храбрыми – и я не знаю никого храбрее твоей матери, когда у неё нет другого выхода, – но и благоразумными: думать о том, что нас ждёт, и не терять головы. Мы не можем позволить себе зря тратить силы – лазать по кустам просто для потехи и всё такое прочее, – а также не можем позволить себе рисковать. Нам следует составить план на будущее и не отступать от него. Ясно?

– Да, – сказала Арриэтта, а Хомили кивнула:

– Отец прав.

– Нужно иметь главную цель, – продолжил Под. – А у нас она есть, прямо под рукой – поиски барсучьей норы. Только вот проблема: пастбище такое огромное, что чуть не весь день уйдёт на то, чтобы пройти вдоль одной его стороны, не говоря уж о времени, которое понадобится для нор, и к вечеру мы будем валиться с ног от усталости, это уж как пить дать. Ну а если я пойду на поиски один, у матери не будет и минуты покоя, она места себе не найдёт, пока не вернусь: станет придумывать всякие страхи. И тебе житья не даст, Арриэтта. Мы не можем позволить себе так выбиваться из сил. Когда волнуешься да суетишься по пустякам, перестаёшь соображать – понимаете, о чём я говорю? И вот тут-то и случаются несчастья. И вот что я придумал: мы обойдём это поле, как я уже говорил вам вчера, кругом по краю, один участок за другим, проверим все насыпи и живые изгороди, а стоянку будем устраивать день здесь, два там – как придётся. Ведь норы здесь не всюду: наверняка попадутся такие места, где не встретишь ни одной. Вот мы их и проскочим, если можно так выразиться. Но из этого ничего не выйдет, если быть привязанным к дому. Понимаешь, Хомили?

– Ты что же хочешь сказать, – едва ли не взвизгнула та, – что нам придётся таскать за собой этот ботинок?

– А что, разве было тяжело?

– Станет тяжело, когда мы занесём внутрь все наши пожитки.

– По траве – нет, – возразил Под.

– А в гору?

– Но здесь, внизу, всё ровно, – терпеливо пояснил Под, – и так до камышей. Затем совсем немного вверх вдоль ручья, а потом через поле – опять ровно, и последний кусок, который приведёт нас обратно к перелазу, всё время вниз!

Хомили в ответ лишь хмыкнула: её так и не удалось убедить.

– Ну, что там у тебя на уме? Выкладывай, не стесняйся: готов выслушать любые предложения.

– Ax, мама… – взмолилась было Арриэтта, но предпочла замолчать.

– А тащить всё время только нам? – уточнила Хомили.

– Ну как тебе это могло прийти в голову? – возмутился Под. – Тащить, ясное дело, будем по очереди.

– Ну что ж, – вздохнула Хомили, – плетью обуха не перешибёшь!

– Вот и молодец! Я знал, что ты не струсишь, – заключил Под, а заметив на лице Хомили недоумение, добавил: – Что касается провианта… еды, лучше нам всем сразу стать вегетарианцами до мозга костей.

– Ни о каких костях и речи не будет, – угрюмо заметила Хомили, – если мы станем этими… вегетарианцами.

– Скоро созреют орехи, – успокоил её Под. – Вон там, в затишке, они уже и сейчас почти поспели – по крайней мере внутри что-то вроде молока. Сколько угодно ягод… ежевика, лесная земляника. Можно делать салаты – скажем, из одуванчика и щавеля. А на поле по ту сторону перелаза наверняка найдутся колосья пшеницы. Мы справимся. Главное – привыкнуть к новой жизни, не мечтать о ветчине, жареных пирожках с курятиной и подобных излишествах. Арриэтта, а раз уж тебе так нравится лазать по кустам, пойдите-ка сейчас с мамой к изгороди – там есть лещина – и наберите орехов. Как ты, не против? А я займусь ботинком: надо его немного подлатать.

– А где эта лещина? – уточнила Арриэтта.

– Вон там, на полпути до конца, – указал на густую светлую зелень в середине изгороди Под, – не доходя до воды. Ты заберёшься наверх, будешь рвать орехи и кидать вниз, а мама – подбирать. Попозже я к вам приду: надо вырыть яму.

– Яму? Для чего? – удивилась Арриэтта.

– Не можем же мы таскать все орехи – этакую тяжесть – с собой, – объяснил Под. – Да они и не поместятся в ботинке. Всюду, где найдём провиант, мы будем устраивать хранилище, так сказать, на зиму.

– На зиму… – чуть слышно вздохнула Хомили.

Однако, помогая матери перебраться через колдобины во рве, который вполне мог служить им столбовой дорогой: мелкий, сухой и почти скрытый от чужих глаз, – Арриэтта чувствовала себя куда ближе к ней, чем всегда: скорее сестрой, чем дочерью, как она сказала сама себе.

– Ой, посмотри! – воскликнула Хомили, увидев тёмно-розовый цветок лесной гвоздики, наклонилась и сорвала. – Какая прелесть!

Нежно погладив хрупкие лепестки загрубелым от работы пальцем, она осторожно засунула тонкий, как волос, стебель в вырез блузки. Арриэтта нашла ему в пару светло-голубой первоцвет и воткнула себе в волосы. Будний день вдруг превратился в праздник, и девочка подумала: «Цветы словно созданы для добываек».

Наконец они подошли к тому месту живой изгороди, где росла лещина.

– Ах, Арриэтта! – воскликнула Хомили, глядя на высоко раскинувшиеся ветки со смешанным чувством гордости и страха. – Тебе ни за что туда не забраться!

– Не забраться? Это мы ещё посмотрим!

Арриэтта – в восторге от того, что может наконец-то похвастаться своим умением лазать по деревьям, – деловито, как настоящий мастер своего дела, скинула фуфайку, повесила на серо-зелёный шип чертополоха, потёрла ладони (плевать на них на глазах у матери не решилась) и поднялась по насыпи.

Стиснув и прижав к груди руки, Хомили смотрела снизу, как дрожат и качаются листья там, где, невидимая ей, взбирается наверх Арриэтта, и без устали повторяла:

– У тебя всё в порядке? Будь осторожна, дочка. Не ровён час, упадёшь и сломаешь ногу.

И вот уже сверху, словно пушечные ядра, посыпались один за другим орехи, и бедная Хомили принялась, задыхаясь, метаться под этим обстрелом туда и сюда, пытаясь найти их и собрать в одном месте.

Сказать по правде, обстрел этот был неопасен – не так уж часто падали вниз орехи. Рвать их оказалось куда труднее, чем воображала Арриэтта.

Лето только началось, и орехи ещё не созрели, так что их оболочка напоминала тугую зелёную чашечку наперстянки и они крепко держались на ветке. Пока она не приспособилась резким движением поворачивать гроздь орехов, приходилось прилагать значительные усилия, чтобы её оторвать. Что ещё важнее, даже добраться до них было непросто: приходилось медленно ползти по раскачивающейся ветке к самому концу. (Позднее Под смастерил из кусочка свинца, шпагата и гибкого корня щавеля нечто вроде свинчатки, и этим приспособлением она сшибала орехи на землю.) И тем не менее Арриэтта не отступала, так что вскоре во рву лежала порядочная кучка орехов, аккуратно сложенная вспотевшей от беготни Хомили.

– Хватит! – крикнула она наконец дочери и перевела дух. – Больше не кидай: не то твоему бедному отцу придётся до ночи копать для них яму.

И Арриэтта, красная и разгорячённая, с царапинами на лице и ссадинами на ладонях, с облегчением спустилась вниз и, кинувшись плашмя в кружевную тень папоротника, пожаловалась, что хочет пить.

– Там подальше, как сказал твой папа, есть вода. Сможешь туда дойти?

Конечно, дойдёт. Устала или не устала, она твёрдо решила не дать угаснуть впервые вспыхнувшей в матери жажде приключений. Арриэтта захватила фуфайку, и они двинулись дальше вдоль рва.

Солнце поднялось выше, земля стала горячей. По дороге они увидели дохлого крота, которым лакомились жуки.

– Не смотри туда! – предупредила Хомили, ускоряя шаг и отводя глаза, словно они оказались свидетелями аварии на большой дороге, но Арриэтта на сей раз проявила практичность:

– Думаю, когда жуки с ним покончат, нам стоит забрать шкуру: зимой пригодится.

– Зимой… – прошептала Хомили и, вдруг вспылив, добавила: – Ты говоришь так нарочно, чтобы мне досадить!

Ручей оказался не столько ручьём, сколько небольшим прозрачным прудом. Когда добывайки подошли к берегу, по воде во все стороны стали расходиться серебряные круги – это плюхались на дно лягушки, которых они вспугнули. Ручей вытекал, извиваясь, из чащи леса за изгородью, пересекал угол пастбища и переходил в небольшое болото, где в грязи виднелись глубокие отпечатки коровьих копыт. На противоположной стороне ручья пастбище было ограждено не кустарником, а ржавой проволокой, натянутой между покрытыми плесенью столбами, стоявшими прямо в воде.

Казалось, стволы деревьев столпились позади этой хрупкой преграды и ждут не дождутся, когда смогут ринуться вперёд через узкую полоску воды на залитое солнцем поле. Арриэтта увидела голубую дымку незабудок и там и сям одинокие копья камыша. Коровьи следы казались глубокими колодцами. Воздух был напоён восхитительным запахом ила, слегка сдобренного мятой. По зеркальной, лазурной как небо глади миниатюрного пруда шла мелкая волнистая рябь. «Как красиво!» – взволнованно подумала Арриэтта, которой никогда ещё не приходилось видеть так много воды сразу.

– Кресс-салат, – скучным голосом сообщила Хомили. – Захватим немного.

Между высокими закраинами кратеров от коровьих копыт приходилось пробираться очень осторожно. В тёмной глубине стоячей воды отражалось безоблачное небо, и, наклоняясь, Арриэтта видела на фоне сонной синевы своё лицо, чёткое, но странно перекошенное.

– Смотри не упади, – остерегла её Хомили. – Не забывай: у тебя всего две смены белья. – Потом, указав на метёлочку камыша, вдруг оживилась: – Знаешь, это очень пригодилось бы мне дома, под кухней. Как раз то, что нужно для чистки дымохода. Удивительно, что твой отец ни разу не подумал об этом… Подожди, не пей, пока не подойдём к проточной воде. И салат тоже лучше нарвать в другом месте: здесь вода стоячая, ещё подцепишь какую-нибудь заразу.

Наконец они нашли место, где можно было напиться: большой кусок коры одним концом крепко врезался в землю, а другим выступал в воду, образуя нечто вроде крошечного причала или дамбы. Кора была серая, шишковатая, и весь обломок походил на греющегося на солнце крокодила.

Арриэтта легла на него во весь рост и, сложив ладони лодочкой, принялась зачерпывать и пить большими глотками холодную воду. Хомили, немного поколебавшись, подобрала юбку и последовала её примеру, а напившись, сказала:

– Как жаль, что у нас нет с собой ни кувшина, ни ведра, ни даже бутыли. Нам бы пригодилась вода там, в ботинке.

Арриэтта не ответила, блаженно всматриваясь сквозь бегущие поверху струи в самую глубину ручья, а немного погодя спросила:

– Вегетарианцы едят рыбу?

– Не могу сказать: надо узнать у твоего отца. – Но тут в Хомили заговорили кулинарные пристрастия, и, глотая слюну, она живо поинтересовалась: – А что, тут есть рыба?

– Полным-полно, – облизнулась Арриэтта, по-прежнему не отводя глаз от струящихся глубин. – Кажется даже, что ручей тихонько дышит. Тут и большая: с моё предплечье, – и помельче, а ещё какие-то стеклянные штуки вроде креветок.

– Что значит «стеклянные»? – удивилась Хомили.

– Ну, – объяснила Арриэтта всё тем же отстранённым тоном, – сквозь них всё видно. И какие-то чёрные, похожие на бархатные шары, раздуваются прямо на глазах.

– Скорее всего, пиявки, – содрогнулась Хомили, затем добавила неуверенно: – Может, в тушёном виде они и ничего…

– Как ты думаешь, папа сможет сделать рыболовную сеть? – спросила Арриэтта.

– Твой отец может всё на свете, – убеждённо проговорила Хомили, как и положено преданной жене. – Неважно что – стоит только сказать.

Наступила тишина. Арриэтта молча лежала на прогретой солнцем коре и, казалось, о чём-то размышляла, поэтому, когда вдруг раздался её голос, Хомили, тоже в кои-то веки угомонившись и даже задремав, аж испуганно подскочила, успев подумать: «Не дело засыпать на такой колоде: того и гляди перевернёшься».

Мысленно встряхнувшись, она поднялась, проморгалась и спросила:

– Ты что-то сказала?

– Я сказала, – не сразу ответила Арриэтта медленно и чуть нараспев, словно тоже дремала, – почему бы нам не притащить ботинок сюда? Прямо на берег?