Читать книгу "Добывайки в поле"

Глава четырнадцатая

Лучшее – враг хорошего.

Из дневника Арриэтты. 15 сентября

С этого дня трапезы их стали иными – куда лучше, и это имело какую-то связь, решила Арриэтта, с кражей половинки ножниц. Кражей? Звучит малоприятно, особенно если речь идёт о добывайке.

– Но как иначе это назвать? – причитала Хомили, сидя как-то утром на пороге пещеры, в то время как Под ставил ей заплату на туфлю. – Да и чего иного можно ждать от бедного бездомного невежественного ребёнка, который не получил никакого воспитания: вырос, как говорится, в канаве.

– Ты хочешь сказать – во рву, – сонно поправила её Арриэтта.

– Я сказала именно то, что хотела! – отрезала Хомили, вздрогнув от неожиданности: не заметила, что Арриэтта рядом. – Это так говорят. Нет, мальчика винить нельзя. Я хочу сказать, раз он вырос в таких условиях, откуда ему знать о нормах поведения?

– О чём, о чём? – переспросил Под.

Хомили сама, бедняжка, не больно-то образованная, иногда, как ни странно, находила очень подходящее слово и, что ещё удивительнее, понимала его смысл.

– О нормах поведения, – спокойно и убеждённо повторила Хомили, прикрывая подолом юбки ногу, потому что заметила крошечную дырочку на чулке. – Ты же знаешь, что такое нормы.

– Нет, не знаю, – просто признался Под, продолжая пришивать заплату. – На слух похоже на то, что задают лошадям…

– То корма, а не норма, – поправила Хомили.

– Верно, – согласился Под, послюнив большой палец, и принялся разглаживать им шов. – Сено и овёс.

– Странно, – задумчиво протянула Арриэтта. – А что, нельзя иметь только одну?

– Чего – одну? – не поняла Хомили.

– Одну норму.

– По сути дела, она и есть только одна, но Спиллеру неизвестна. Как-нибудь на днях я спокойно, по-дружески поговорю с этим бедным мальчиком.

– О чём? – спросила Арриэтта.

Хомили словно и не слышала её: придав своим чертам определённое выражение, она не намеревалась его менять.

– «Спиллер, – скажу я, – у тебя никогда не было матери…»

– Откуда ты знаешь, что у него никогда не было матери? – прервал жену Под и рассудительно добавил после минутного размышления: – У него не могло её не быть.

– Верно, – вставила Арриэтта, – была. Потому он и знает, как его зовут.

– Откуда? – спросила Хомили, не совладав с любопытством.

– От матери, конечно. Спиллер – это его фамилия. А имя его просто Ужас.

Наступило молчание.

– Так как же его зовут? – спросила наконец Хомили с дрожью в голосе.

– Я сказала тебе – Ужас!

– Ужас не ужас, неважно, – рассердилась Хомили. – Всё равно скажи: мы же не дети.

– Но ведь так его и зовут – Ужас Спиллер. Однажды мать сказала ему за столом: «Ты ужас, Спиллер, вот что ты такое». Только это он о ней и запомнил, и больше ничего.

– Пусть так, – сказала, помолчав, Хомили, снова изображая на лице всепрощение и грустно улыбаясь. – Тогда я скажу ему так: «Ужас, милый мальчик, мой бедный сиротка…»

– Откуда ты знаешь, что он сирота? – опять вмешался Под. – Ты спрашивала его об этом?

– Спиллера ни о чём нельзя спрашивать, – быстро проговорила Арриэтта. – Иногда он сам что-нибудь рассказывает, но спрашивать нельзя. Помнишь, что было, когда ты пыталась узнать, как он готовит? Он не приходил к нам два дня.

– Верно, – хмуро поддержал её Под. – Два дня мы сидели без мяса. Это нам совсем ни к чему. Послушай, Хомили, лучше оставь Спиллера в покое. Поспешишь – людей насмешишь.

– Но я же хочу поговорить с ним ради его собственной пользы, – сердито возразила Хомили. – И, заметь, я собираюсь поговорить с ним, а не спросить или попросить его. Я только хотела сказать: «Спиллер, мой бедный мальчик…», или «Ужас…», или…

– Его нельзя так называть, мама, – вставила Арриэтта, – если он сам не попросит.

– Ну так пусть будет просто Спиллер! – Хомили возвела глаза к небу. – Но я должна научить его…

– Чему? – теряя терпение, воскликнул Под.

– Нормам поведения! – чуть не закричала Хомили. – Тому, что нам внушали с раннего детства. Тому, что добывайка никогда не добывает у другого добывайки.

Под одним движением обрезал нитку и протянул туфлю Хомили.

– Он это знает.

– А как же тогда шляпная булавка? – не пожелала сдаваться та.

– Он её вернул.

– А как насчёт половинки ножниц?

– Он свежует ею добычу, – быстро проговорила Арриэтта, – и приносит мясо нам.

– Свежует добычу? – в раздумье проговорила Хомили. – Подумать только!

– Верно, и делит её на куски. Понимаешь, о чём я говорю, Хомили? – Под поднялся на ноги. – От добра добра не ищут.

Хомили рассеянно шнуровала туфлю, но проговорила через некоторое время:

– И все-таки я который раз спрашиваю себя: как он жарит мясо?

– Себя спрашивай сколько хочешь, – сказал Под и пошёл в глубь пещеры убрать на место инструменты. – От этого вреда не будет. Только Спиллера оставь в покое.

– Бедный сиротка… – повторила Хомили, устремив задумчивый взор на туфлю.

Глава пятнадцатая

Нет розы без шипов.

Из дневника Арриэтты. 25 сентября

Следующие шесть недель были самыми счастливыми (если верить Тому Доброу) в жизни Арриэтты под открытым небом. Ну, совсем безоблачными их не назовёшь: погода, как всегда в Англии, стояла переменчивая.

Бывали дни, когда поля тонули в молочном тумане и на ветках живых изгородей висела паутина, расцвеченная, как самоцветами, каплями; бывали безветренные, удушающе жаркие дни; бывали дни грозовые.

Вот как раз в один из таких дней в лесу неподалёку ударила в дерево молния, и до смерти перепуганная Хомили закопала в песок лезвие бритвы, заявив, что сталь притягивает электричество. Была целая неделя, когда без передышки шёл унылый дождь, и во рву под насыпью мчался бурный поток.

Спиллер бесстрашно преодолевал пороги, управляя своей лодкой-мыльницей с необычайным искусством и быстротой. Всю эту неделю Под продержал Хомили и Арриэтту дома, опасаясь, как бы не поскользнулись и не упали в воду. Будет не до смеха, если их унесёт из рва в разлившийся ручей и понесёт дальше через поля, пока ручей не впадёт в реку, и в результате вынесет в море.

– Ты бы ещё сказал «в океан» и «донесёт до Америки», – колко заметила Хомили, вспомнив Арриэттин «Географический справочник».

Всё это время она усиленно занималась вязанием зимних вещей, следила, чтобы для Пода и Спиллера всегда было горячее питьё, и сушила над свечкой одежду Спиллера, пока он, голый, но в кои-то веки чистый, сидел, скорчившись, в ботинке. В нишу дождь по-настоящему ни разу не попал, но всё было сырым, на коже ботинка выступила плесень, а в один из дней вдруг на голом месте высыпало целое семейство жёлтых поганок. Вслед за этим однажды утром, когда Хомили вылезла из ботинка и, дрожа от холода, собралась готовить завтрак, её взгляд наткнулся на протянувшийся через поле серебряной лентой слизистый след, а сунув руку на полку, чтобы взять спичку, она испуганно завизжала – всю полку заполнял и даже свешивался через край огромный слизняк. Добывайкам непросто справиться со слизняком такой величины, но, к счастью, этот съёжился и притворился мёртвым. Главным было вытащить его из тесного убежища, где он сидел, как рука в перчатке, а уж потом они без труда прокатили его по песчаному полу и спихнули с насыпи.

Только в конце сентября наступили действительно чудесные дни; их было с дюжину: солнце, стрекозы, дремотная жара. Землю ковром усеяли луговые цветы. Для Арриэтты природа таила тысячи развлечений. Девочка спускалась с насыпи, переходила через ров и забиралась в высокую траву, где, лежа на земле среди цветов, наблюдала за происходящим. Привыкнув к повадкам насекомых, Арриэтта перестала их бояться: они живут в разных мирах, и никого она не интересует за исключением, пожалуй, этого чудовища – клеща, который, забравшись на тело, вбуравливается в него с головой.

Кузнечики, как диковинные доисторические птицы, садились в траву над головой – странные существа в зелёной броне, но совершенно для неё безвредные. Травинки отчаянно раскачивались под их внезапно обрушившейся тяжестью, а Арриэтта, лёжа внизу, внимательно смотрела, как работают похожие на ножи челюсти кузнечика, пока он не наестся досыта.

Пчёлы для Арриэтты были что птицы для людей (скажем, голуби), а уж шмеля можно было сравнить только с индюком. Стоило ей слегка погладить пушистую спинку шмеля, когда тот жадно лакомился соком клевера, и он тут же застывал. На доброту в этом мире отвечали добротой, а злоба, как заметила девочка, была следствием страха. Один раз её чуть не ужалила пчела, когда Арриэтта, чтобы подразнить её, прикрыла рукой губы львиного зева, в глубине которого та сидела. Пойманная в ловушку пчела долго жужжала, как динамо-машина, и, наконец, ужалила, но, к счастью, не Арриэтту, а стенки своей темницы – чашечку цветка.

Много времени Арриэтта проводила у воды – шлёпала босиком по мелководью, плескалась у берега, училась плавать и просто наблюдала за обитателями водоёма. Лягушки старались не подпускать её близко – едва заметив, с негодующим кваканьем шлёпались в воду, словно хотели сказать: «Ну вот, опять явилась!»

Иногда после купания Арриэтта наряжалась в фантастические одеяния: юбка из листьев фиалки черенками кверху, стянутых по талии жгутиком из подвядшего водосбора, и, в подражание феям, чашечка наперстянки вместо шляпы. Возможно, феям, эльфам и прочему сказочному народцу такая шляпа к лицу, думала Арриэтта, глядя на своё отражение в воде, но приходится признать, что обыкновенная добывайка имеет в ней очень глупый вид. Если край цветка приходился по голове, шляпа получалась очень высокой, вроде поварского колпака, если же чашечка была большая и кромка её мягко изгибалась, шляпа, закрывая лицо, опускалась Арриэтте на самые плечи.

Да и достать цветок было не так легко, ведь стебель наперстянки очень высок. «Феи, наверно, просто подлетали к ним, – думала Арриэтта, – подняв личико и вытянув изящно ножки, а за ними следом тянулся газовый шлейф. Феи всё делают так грациозно…» Арриэтте, бедняжке, приходилось сгибать стебель прутиком с развилкой на конце и садиться на него всей своей тяжестью, чтобы сорвать хоть несколько цветков. Иногда стебель выскальзывал из развилки и вновь взлетал вверх, но обычно, передвигаясь по стеблю всё ближе к его вершине, Арриэтта умудрялась сорвать пять-шесть цветков – достаточно, чтобы среди них оказался хоть один подходящего размера.

Если Спиллер, проплывая на своей искусно нагруженной лодке, заставал Арриэтту за этими играми, в его глазах появлялось неодобрение. При жизни под открытым небом, когда приходится добывать себе пропитание в борьбе с природой, ему даже представить было невозможно, что значит свобода для того, кто провёл всё детство в тёмном подвале. Лягушки для Спиллера были лишь мясом, трава – укрытием, а насекомые – докучной помехой, особенно комары. Вода служила для питья, а не для того, чтобы в ней плескаться, а ручьи были широкой дорогой, где к тому же водилась рыба.

Бедняжке Спиллеру с самого раннего возраста играть было некогда. Зато он был бесстрашным добывайкой, по-своему таким же умелым и ловким, как Под. По вечерам после ужина они подолгу обсуждали сложности своего ремесла, вернее сказать – искусства. Под принадлежал к более умеренной школе – ежедневные вылазки и скромная добыча, немного здесь, немного там, чтобы не вызывать подозрений. Спиллер предпочитал следовать поговорке: «Куй железо, пока горячо», – иными словами, быстро прибрать всё, что возможно, и тут же скрыться. «Эта разница в подходе к делу вполне понятна, – думала Арриэтта, прислушиваясь к их разговору, пока помогала матери мыть посуду. – Под всегда раньше добывал в доме, поэтому привык действовать не торопясь, по старинке, а Спиллеру приходится иметь дело с цыганами, которые сегодня здесь, а завтра за тридевять земель, а потому надо не уступать им в быстроте».

Иногда они не видели Спиллера целую неделю, но он всегда оставлял им хороший запас еды: жареная нога (чья – они так и не узнали) или тушёное мясо, сдобренное диким чесноком. Хомили разогревала его на пламени свечи. Мука, сахар, чай, масло, даже хлеб были у них теперь в избытке. С небрежным видом Спиллер приносил им (если не сразу, так немного погодя) почти всё, что они просили: лоскут фиолетового бархата, из которого Хомили сшила Арриэтте новую юбку, две целые свечи вдобавок к их огарку, четыре катушки без ниток, из которых они сделали ножки для обеденного стола, и, к радости Хомили, шесть ракушек для тарелок.

Однажды Спиллер принёс небольшой аптечный пузырёк и, вынимая пробку, спросил:

– Знаете, что это?

Хомили понюхала янтарную жидкость и, состроив гримасу, сказала:

– Верно, какой-нибудь шампунь?

– Наливка из бузины, – сказал Спиллер, не сводя глаз с её лица. – Красота!

Хомили уж было собралась попробовать наливку, но вдруг передумала, вспомнив поговорку из календаря Арриэтты:

– Выпьешь вина – поубавится ума. К тому же я с детства непьющая.

– Он делает эту наливку в лейке, – объяснил Спиллер, – и наливает из носика.

– Кто – он? – спросила Хомили.

– Кривой Глаз.

Все трое с любопытством уставились на него.

Хомили аккуратно заколола сзади волосы и, отойдя в сторону, принялась что-то тихонько напевать, но всё же не выдержала:

– А кто он такой, этот Кривой Глаз?

– Да тот, у которого был ботинок, – беспечно ответил Спиллер.

– О…

Хомили взяла головку чертополоха и принялась подметать пол, тем самым давая понять Спиллеру, что у неё есть дела поважней, чем их беседа, и вместе с тем не проявляя бестактности.

– Какой ботинок?

– Этот.

Хомили перестала подметать и, уставившись на Спиллера, ровным голосом сказала:

– Но этот ботинок раньше принадлежал джентльмену.

– Раньше – да, – подтвердил Спиллер.

Несколько секунд Хомили молчала, потом наконец сказала:

– Ничего не понимаю.

– До того как Кривой Глаз их стибрил, – объяснил Спиллер.

Хомили засмеялась и беззаботно спросила, твёрдо решив не волноваться:

– Кривой Глаз… Кривой Глаз… Кто такой этот Кривой Глаз?

– Я же вам сказал: цыган, который украл ботинки.

– Ботинки? – повторила Хомили, поднимая брови и подчёркивая голосом множественное число.

– Ну да, их была пара. Стояли за дверью буфета в большом доме. Там их Кривой Глаз и стянул. Пришёл туда продавать прищепки для белья, а во дворе за дверью каких только не было ботинок! Разных фасонов и размеров, все – начищенные до блеска. Стояли на солнышке, пара возле пары… и щётки, и всё прочее…

– О-о, – протянула задумчиво Хомили, подумав: «Неплохая добыча». – И что, он все их прихватил?

Спиллер засмеялся.

– Ну нет! Кривой Глаз не такой дурак. Взял одну пару, а соседние сдвинул, чтобы видно не было.

– Понятно. А этот ботинок кто добыл – ты?

– Можно и так сказать, – ответил Спиллер и добавил, словно это всё объясняло: – У него был пёстрый кот.

– При чём тут кот? – удивилась Хомили.

– Однажды ночью этот кот устроил ужасный концерт у него над ухом. Кривой Глаз поднялся и запустил в него ботинком – вот этим. Хороший был ботинок и воду не пропускал, пока ласка не прогрызла дыру в носке. Вот я и взял его – проволок за шнурок через изгородь, спустил на воду, залез в него, проплыл вниз по течению до поворота, вытащил на землю, а летом высушил в высокой траве.

– Там, где мы его нашли? – спросила Хомили.

– Ага. – Спиллер захохотал. – Вы бы послушали, как он ругался утром! Он же точно знал, куда кинул ботинок, и не мог понять, почему его там нет. Теперь всякий раз, когда проходит мимо этого места, ищет его.

Хомили побледнела и встревоженно повторила:

– Ищет?

Спиллер пожал плечами:

– Ну и что? Он же не додумается искать на этом берегу! Ведь знает же, куда швырнул ботинок, знает точно, потому-то ничего и не понимает.

– Ах господи, господи! – жалобно запричитала Хомили.

– Да нечего вам волноваться, – успокоил её Спиллер. – Ну, я пошёл. Что-нибудь принести?

– Я бы не отказалась от чего-нибудь тёплого, – сказала Хомили. – Этой ночью мы все озябли.

– Может, овечьей шерсти? Там, у дороги, её на колючках полно.

– Всё, что угодно, лишь бы грело. И лишь бы…

От внезапно пришедшей мысли глаза Хомили округлились.

– И лишь бы это не был носок Кривого Глаза.

В тот вечер Спиллер ужинал вместе с ними (холодный отварной пескарь с салатом из щавеля). Он принёс им великолепный комок чистой овечьей шерсти и длинный красный лоскут, оторванный от шерстяного одеяла. Под, не будучи таким противником вина, как Хомили, налил ему в половинку ореховой скорлупы бузинной наливки, но Спиллер к ней даже не прикоснулся, уклончиво пояснив:

– У меня дела.

Они догадались, что он собирается в дальний поход.

– Ты надолго? – спросил Под, пригубливая наливку с таким видом, словно хотел лишь попробовать.

– На неделю, – ответил Спиллер. – Может, дней на десять…

– Смотри, будь осторожен. – Под сделал ещё глоток и сказал Хомили, протягивая скорлупку: – На, попробуй. Очень неплохо.

– Мы будем по тебе скучать, Спиллер, – сказала та, хлопая глазами и не обращая внимания на Пода. – Это факт.

– А зачем ты уходишь? – вдруг спросила Арриэтта.

Спиллер, уже собиравшийся скрыться в лиственном пологе у двери, обернулся и удивлённо посмотрел на неё.

Арриэтта вспыхнула, только сейчас сообразив, что опрометчиво задала ему вопрос и теперь он исчезнет на долгое время, но на этот раз Спиллер, хоть и не сразу, ответил:

– За зимней одеждой.

– Ax! – в восторге воскликнула Арриэтта, поднимая голову. – За новой?

Спиллер кивнул.

– Из меха? – уточнила Хомили.

Спиллер снова кивнул.

– Кроличьего? – спросила Арриэтта.

– Кротового.

В освещённой свечкой пещерке вдруг наступил праздник, словно всех её обитателей ждало радостное событие. Все трое улыбались Спиллеру, а Под поднял свой «бокал» и провозгласил:

– За новую одежду!

Спиллер, смутившись, тут же нырнул в листву, но не успела ещё живая завеса перестать колыхаться, как они снова увидели его лицо.

– Её шьёт одна дама, – сообщил он смущённо и снова исчез.

Глава шестнадцатая

Счастье с несчастьем что вёдро с ненастьем.

Из дневника Арриэтты. 30 октября

Было ещё совсем рано, когда на следующее утро Под позвал Арриэтту с порога пещеры:

– Вылезай-ка из ботинка, дочка! Я хочу что-то тебе показать.

Дрожа от холода, Арриэтта натянула одежду и, накинув на плечи кусок красного одеяла, вылезла наружу к отцу. Солнце уже поднялось, и всё, на что падал её взгляд, поблёскивало, словно посыпанное сахарной пудрой.

– Первый иней, – сказал через минуту Под.

Арриэтта сунула закоченевшие пальцы под мышки и плотнее завернулась в одеяло.

– Да.

Под, не ожидавший столь сдержанной реакции, смущённо откашлялся и сказал:

– Нет нужды будить мать. При таком солнце через час всё, наверно, растает.

Дочь промолчала, и через некоторое время он хрипло проговорил:

– Думал, тебе понравится…

– Да, – механическим голосом повторила Арриэтта и вежливо добавила: – Очень красиво.

– Самое время, – сказал Под, – самим тихонько приготовить завтрак и не тревожить мать. В этой овечьей шерсти ей, должно быть, тепло.

– Я еле жива, – ворчала Хомили за завтраком, обхватив обеими руками ореховую скорлупку с горячим, как огонь, чаем (теперь благодаря Спиллеру им не приходилось так экономить свечи). – Я продрогла до мозга костей… Как ты смотришь на то, чтобы пойти на выгон, где останавливаются цыгане, и поискать чего-нибудь? Там сейчас наверняка никого нет. Раз Спиллер ушёл надолго, значит, цыгане снялись с места.

Под колебался: не хотелось вторгаться в чужие владения, – ведь туда ходил за добычей Спиллер.

– Может, найдём что-нибудь. И потом, в такую погоду хуже всего сидеть на месте. Оденемся потеплей.

Арриэтта прекрасно понимала, что лучше не вмешиваться в разговор взрослых, поэтому сидела молча, переводя глаза с отца на мать.

– Ну ладно, – неуверенно согласился наконец Под.

Поход оказался совсем не лёгким. Спиллер спрятал свою лодку, и им пришлось переправляться на другой берег на плоском куске коры, а когда они двинулись по лесу вдоль ручья, оказалось, что оба берега густо заросли куманикой, – чудовищная чаща из живой колючей проволоки, которая цеплялась за платье и волосы. К тому времени, когда они перебрались через зелёную изгородь на травянистую обочину дороги, все трое были растрёпаны и исцарапаны до крови.

Увидев место, где стоял цыганский табор, Арриэтта совсем приуныла. Заросли, через которые они с таким трудом пробирались, не пропускали последние тусклые лучи солнца, и истоптанная трава выглядела совершенно пожухлой. Повсюду валялись кости; ветер перегонял с места на место перья и лоскуты; то и дело на изгороди хлопала грязная газета.

– Батюшки! – всплеснула руками Хомили, поглядывая по сторонам. – Мне что-то разонравился этот кусок красного одеяла.

– Ну, пошли. Раз уж мы здесь, надо всё хорошенько осмотреть, – сказал наконец Под и первым спустился с насыпи.

Хомили опасалась набраться блох, поэтому старалась ни до чего не дотрагиваться. Под нашёл старую железную кастрюльку без дна, походил вокруг неё, рассматривая со всех сторон, и даже пару раз стукнул головкой шляпной булавки. Под чувствовал, что она может для чего-нибудь пригодиться, только не знал, для чего. Ещё несколько поразмыслив, он в конце концов оставил её, решив, что здесь она им ни к чему, а нести её тяжело.

Арриэтта обнаружила небольшую кухонную плиту, которая валялась на насыпи под живой изгородью, и, судя по тому, как сильно заржавела и как густо разрослась вокруг неё трава, уже не один год.

– Знаешь, – сказала она матери, молча осмотрев находку со всех сторон, – в ней можно жить.

Хомили вытаращила глаза и с отвращением воскликнула:

– Жить? В этом?

Плита лежала на боку, частично уйдя в землю. По сравнению с обычными кухонными плитами она была очень маленькая, с закрытой решёткой из железных прутьев и крошечной духовкой. Такими обычно оснащены жилые фургоны. Возле неё лежала кучка полуистлевших костей.

– А девочка права, – сказал Под, постучав по прутьям решётки. – Здесь можно разводить огонь, а жить, скажем, в духовке.

– Жить! – воскликнула Хомили. – Ты хочешь сказать: зажариться живьём.

– Да нет, – возразил Под, – зачем топить во всю мочь? Так, небольшой огонь, чтобы было тепло внутри.

Взглянув на медную задвижку на дверце духовки и постучав по плите шляпной булавкой, Под добавил:

– И мы были бы здесь в полной безопасности. Чистое железо. Его не прогрызёшь.

– Мыши могут пролезть между прутьями, – возразила Хомили.

– Возможно, но я думал не столько о мышах, сколько о… – Под чуть помолчал, и на лице его отразились смущение и тревога. – О горностаях, лисицах и прочих зверюгах.

– Ах, Под! – воскликнула Хомили, прижимая ладони к щекам и трагически глядя на него, чуть не плача. – Ну зачем вспоминать о таких вещах? Зачем? Ты же знаешь, как это на меня действует.

– Но это жизнь, – бесстрастно возразил Под. – И надо смотреть правде в глаза, если можно так выразиться. Надо видеть то, что есть, и смело встречать то, что тебе не по вкусу.

– Но лисицы, Под! – запротестовала Хомили.

– Да, конечно, но ведь они есть, и никуда от этого не уйдёшь. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Понимаю, можешь не сомневаться, – буркнула Хомили, глядя на плиту куда благосклонней. – Но если мы её зажжём, цыгане увидят дым.

– И не только цыгане, – согласился Под, глянув искоса на дорогу, – но и любой прохожий. Нет, похоже, ничего не выйдет. Жаль. Железо есть железо.

Единственной стоящей находкой была горячая – с пылу с жару – картофелина с обуглившейся кожурой, которую обнаружила Арриэтта на том месте, где цыгане разводили костёр. Угли были ещё тёплые, и стоило поворошить их палочкой, как по золе змейками побежали красные искры. Когда Под разломил картофелину, от неё пошёл пар.

Усевшись поближе – насколько отважились – к опасному теплу, они наелись до отвала горячей картошки.

– Хорошо было бы прихватить домой немного золы, – заметила Хомили. – Скорее всего, именно так Спиллер и готовит – добывает огонь у цыган. Как ты думаешь, Под?

Под подул на кусочек картофелины, который держал в руках, запихнул в рот и пробубнил:

– Нет, Спиллер готовит каждый день, и неважно, есть ли тут цыгане. У него какой-то свой способ. Хотел бы я знать какой.

Хомили наклонилась и пошевелила угли обгорелой палочкой.

– А что, если мы притащим сюда ботинок и будем всё время поддерживать здесь огонь?

Под тревожно оглянулся по сторонам.

– Слишком на виду.

– Ну а если мы поставим ботинок под изгородью, – продолжила Хомили, – рядом с плитой? Как ты на это смотришь? – И вдруг её осенило: – Или внутрь плиты?

Под медленно обернулся и посмотрел на неё так, словно ничего лучше и придумать было нельзя, потом положил руку на плечо жены и с гордым видом взглянул на Арриэтту.

– Твоя мать – удивительная женщина, – произнёс он с чувством. – Никогда не забывай это, дочка. Ну а теперь… свистать всех наверх!

Они принялись как безумные таскать к костру прутья и сырые листья, чтобы не дать огню слишком быстро прогореть: бегали взад-вперёд, поднимались к живой изгороди вдоль насыпи, забирались в рощицу… спотыкались, падали, но вытаскивали, выдёргивали, тащили, несли, волокли…

И вот уже в свинцовое небо поднялась тонкая струйка дыма.

– Ой, – огорчённо проговорила Хомили, пытась выровнять дыхание, – дым будет виден на много миль вокруг.

– Неважно, – пропыхтел Под. – Подумают, что это цыгане. Сгреби сюда побольше листьев, Арриэтта, нам нужно, чтобы костёр горел до самого утра.

Внезапный порыв ветра кинул дым в глаза Хомили, и по щекам её покатились слёзы. Усевшись на закопчённую крышку от жестянки, она расплакалась.

– И вот этим нам предстоит заниматься всю зиму: день за днём, неделя за неделей, – пока не обдерём себе все руки, а тогда какое уж топливо… Ничего не выйдет, Под. Ты и сам видишь. Мы не можем провести всю оставшуюся жизнь, поддерживая открытый огонь.

Поду и Арриэтте нечего было возразить. Они вдруг почувствовали, что Хомили права: добывайки слишком малы и слабы, чтобы набрать топлива для настоящего костра… Темнело, ветер становился всё пронзительнее, резко похолодало – ночью явно пойдёт снег.

– Пора возвращаться, – сказал наконец Под, тяжело вздохнув, и принялся тормошить Хомили: – Ну, полно, полно. Вытри глаза, мы что-нибудь придумаем. По крайней мере, мы сделали попытку.

Но они так ничего и не придумали. С каждым днём становилось всё холодней. Спиллер не появлялся. Через десять дней у них кончилось мясо, и они пустили в ход свою последнюю свечу – их единственный источник тепла.

– Ума не приложу, – жалобно причитала Хомили, когда они забирались вечером под овечью шерсть, – как нам быть. Одно я знаю твёрдо: Спиллера мы больше не увидим. Верно, с ним случилась беда.

А потом начался снегопад. Решив, что пришёл её конец, Хомили осталась лежать под одеялом в ботинке и не пожелала встать, чтобы взглянуть на него. Снег предвещал ей конец.

– Я умру здесь, в тепле и удобстве, – заявила она Арриэтте. – А вы с папой можете умирать как хотите.

Как ни уверяла её Арриэтта, что заснеженное пастбище очень красиво, что холод уже не такой жестокий и что она сделала санки из крышки от жестянки, которую Под взял у костра, всё было напрасно: Хомили выбрала себе могилу и не пожелала её покидать.

Хоть Арриэтта и переживала из-за матери, это не мешало ей с удовольствием кататься на санях – по широкой дуге вниз с насыпи до самого рва.

Под мужественно продолжал выходить на поиски пропитания. На живых изгородях уже почти ничего не осталось, и за каждую ягодку на них ему приходилось сражаться с птицами.

Все трое исхудали, но чувствовали себя хорошо, а щёки Арриэтты от зимнего солнца и вовсе рдели здоровым румянцем.

Так прошло пять дней, и всё переменилось: сильно похолодало, и снова пошёл снег. Его наметало в высокие воздушные сугробы, слишком лёгкие и сыпучие, чтобы на них могла удержаться спичка, не то что добывайка. Под и Арриэтта оказались прикованными к дому и большую часть времени проводили теперь рядом с Хомили в ботинке. Овечья шерсть не давала им замёрзнуть, но лежать там в полутьме было скучно, и часы тянулись мучительно медленно. Иногда Хомили будто просыпалась и рассказывала истории из своего детства. Её не заботило, интересны ли они слушателям, – всё равно деваться некуда.

И наконец наступил день, когда кончились все запасы.

– У нас ничего не осталось, – объявил накануне вечером Под. – Один кусочек сахара и полсантиметра свечи.

– Свечу я есть не смогу, – жалобно сказала Хомили, – особенно парафиновую.

– Тебе никто этого и не предлагает, – отозвался Под. – Да, есть ещё капелька бузинной наливки.

Хомили села в постели.

– Да? Положи сахар в наливку и подогрей на свече.

– Но как же так, Хомили? – удивился Под. – Ты же у нас непьющая.

– Грог совсем другое дело, – объяснила Хомили, легла и добродетельно прикрыла глаза. – Позови, когда будет готово.

– Она всё равно сделает по-своему, – пробормотал Под, оборачиваясь к Арриэтте, и с сомнением посмотрел на склянку. – Здесь больше, чем я думал. Надеюсь, ей это не повредит…

У них получился настоящий праздник: ведь свечу так давно не зажигали, а как приятно было посидеть вокруг неё всем вместе и понежиться в тепле.

Когда, наконец согревшись, они легли спать, Арриэтта уютно устроилась под тёплой шерстью, и её охватило странное чувство спокойствия и довольства: «Всё будет хорошо».

Уже засыпая, она заметила, что Под, основательно приложившись к наливке, уснул, не зашнуровав край ботинка…

Впрочем, какое это имеет значение, если это их последняя ночь на земле…