Текст книги "Маневры памяти (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/manevry-pamyati-sbornik-155606.jpg)
Автор книги: Михаил Глинка
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
XIII
Версий причин гибели «Новороссийска» – несколько. К сегодняшнему дню, кажется, не менее пяти. Нельзя не вспомнить, например, что во время Второй мировой войны одним из самых знаменитых подразделений морских диверсантов наших противников был отряд князя Валерио Боргезе, главного итальянского подрывника. Подводные пловцы этого отряда славились среди профессионалов своего дела необыкновенной военной дерзостью и высокой квалификацией. Сам же князь Боргезе, еще в дни послевоенной передачи их знаменитого линкора, поклялся якобы, что не ходить этому кораблю под чужим флагом. И то ли напророчил, то ли сам и исполнил… Да так ли? Не верится и не верится, несмотря на то что вскоре после гибели «Новороссийска» ходили глухие слухи о награждениях в Италии группы бывших подводных диверсантов. Хотя так и осталось неизвестным – награда-то в связи с чем? И еще. В самое недавнее время появилось даже признание одного из якобы исполнителей этой итальянской вендетты. Мол, да, это наших рук дело. Но подсчитаем годы.
Участником и исполнителем столь сложной операции должен был быть не просто опытный, а лишь опытнейший и бывалый диверсант, каковым ни в двадцать лет, ни в двадцать пять не становятся. И подобная операция, да еще в чужом (хотя, возможно, и знакомом по годам оккупации) военном порту не могла быть делом не только одного, но даже трех, а то и пяти человек. Взрыв, он произошел в носовой части корабля, был такой силы, что прошил корпус линкора снизу вверх насквозь, пробив даже верхнюю палубу. А затем, через точно рассчитанные мгновения, последовал и второй, профессионально «усилительный» взрыв, сделав разрушения необратимо гибельными. И такого рода последовательность, гарантирующая максимальную результативность подрыва, неопровержимо свидетельствует о непосредственном контроле над этой гибельной ситуацией и о профессиональном опыте и почерке взрывников. О какой мине военного времени здесь может идти речь? Хотя справедливости ради нельзя не сказать, что в глубине илового слоя бухты и после гибели «Новороссийска» были обнаружены невзорвавшиеся мины, а некоторые из них – даже в чрезвычайной близости от места гибели линкора.
Подсчитанный впоследствии специалистами взрывной эквивалент того, что произошло, – соответствовал не менее чем тонне тротила… Но одна лишь подводная и скрытная транспортировка такого груза, это, конечно, уровень квалификации высочайший, и это даже при возможности доставки такого груза в виде модифицированной торпеды (смотри картинку), которая внешне напоминает скорей какой-то подводный мотороллер, нежели адскую машину. Но доставить до места – это еще лишь самое начало трудностей… А если сюда добавить черную осеннюю ночь, десятиметровый слой донного ила, взболтанный винтами линкора буквально накануне, поскольку линкор, оказывается, еще не сразу встал, сначала промахнувшись мимо своей бочки… То есть малый назад, винты линкора на реверс, малый вперед, снова малый назад, и под килем уже не вода, а густая муть… А над этой мутью черная осенняя ночь.
И ночью происходят два взрыва, они практически спаренные, и через двадцать часов продырявленный линкор тонет. Напомним читателю – это ночь на 29 октября 1955 года.
Но идет время, и некто, якобы участник диверсии, нарушив шестидесятилетнее молчание, а быть может, и профессиональную клятву, начинает уже в наши дни осведомлять слушателей о подробностях своего участия в диверсии, произошедшей два поколения назад. Старому диверсанту за девяносто, если и не под сто. Но где те, кто мог бы хоть что-то из его слов подтвердить? Их нет, и он (если он действительно участник тех событий) – последний. И кто подтвердит вероятность полной его адекватности? Повторим это еще раз, никого при этом не уличая. Но принимать здесь что бы то ни было на веру было бы крайней наивностью. И это хотя бы потому, что в основной части жизни этого человека одной из главных особенностей его существования была полная закрытость всего, чем он занимался – как связанного с тем, что готовится, так и с тем, что уже осуществлено. Закрытость же – это самый частый способ введения в заблуждение. Тайные операции, скрытые цели, отвлекающие действия. Как не вспомнить розу ветров послевоенных политических отношений? Там было все. И взаимодействие секретных служб западных победителей и западных побежденных. И заимствование военных технологий, и использование победителями военных и технических наработок недавнего противника… И, что еще само собой разумеется, использование «трофейных» специалистов. На этом общем фоне приватизация западными странами-победительницами такого военного бренда, как элитный отряд подводных диверсантов, была очевидной. И рассказчик, повествующий сейчас о своем участии в подрыве «Новороссийска», вполне мог быть как слушателем, так и наставником на таких курсах. Но это столь же вероятно, сколь и сомнительно. Иногда даже и не очень старые люди рассказывают о себе такое, чего на самом деле не только не было, но и быть-то не могло. Здесь же речь об очень старом человеке.
XIV
Со времени конца оккупации Крыма в годы войны немцами (в рядах которых были и итальянские диверсанты) до гибели «Новороссийска» прошло двенадцать лет, за время которых мир изменился до чрезвычайности. И, уходя от версии гибели «Новороссийска» как проявления факта мести именно «итальянской», нельзя не иметь в виду и того, что бывший «Джулио Чезаре», став советским линкором, мог теперь рассматриваться нашими бывшими западными союзниками (к 1955 году уже давно переставшими быть таковыми) как весьма реальная угроза. Крупнокалиберная артиллерия линкора, с ее радиусом обстрела в десятки километров,[18]18
Дальность стрельбы главного калибра «Новороссийска» после его модернизации составляла 32 км при весе снаряда до полутонны.
[Закрыть] в связи с появлением принципиально нового вида оружия – атомного, представлялась в перспективе угрозой масштаба уже стратегического. В особенности это касалось уязвимости Великобритании – как из-за островного, компактного характера ее метрополии, так и из-за особенностей розы атлантических ветров (в данном случае не в переносном, а в буквальном значении этого выражения).
И еще… Так сказать, в виде контрапункта. Потому что, если говорить не о караулящем твой просчет враге, не о диверсии как продукте запоздалого мщения, не об упреждающем ударе, продиктованном стратегической перестраховкой, – то наряду с перечнем догадок на тему «чьих рук дело?» и «ради чего?», наряду со всеми рассуждениями и вариантами стратегических схем нельзя не увидеть варианта ответа и еще одного, само собой напрашивающегося. Ответ этот в естественной логике поддержания реальной боеспособности своего, то есть нашего, флота. А логика эта – жесткая, если не беспощадная. И, следуя этой логике, сохранять в качестве главной боевой единицы целого флота корабль безнадежно устаревший, к тому же еще пожирающий в огромных дозах все виды ресурсов – нелепость. Великолепный с виду, грандиозно представительный, поражающий воображение деталями роскошного капитанского салона, – бывший «Джулио Чезаре», линкор-монстр, устаревший еще тогда, когда в 1915-м, стоя на стапелях, готовился к спуску, к своему сорокалетию в боевом отношении стал просто нелеп. Нелепость эта – была стратегической. Делаем выводы, дорогой читатель.
Итак, чего ожидая… (тут автор рукописи, чтобы все читатели это услышали, можно сказать, не говорит, а кричит: это не сегодня, не вчера и даже не позавчера! Это было шестьдесят лет назад!), итак, чего ожидая и что именно имея в виду – во имя какой необходимости (62 года назад, ночью 29 октября 1955 года) командующий Черноморским флотом вице-адмирал В. А. Пархоменко держал в строю на палубе все более кренящегося линкора эти сотни людей? Оценивая растущую опасность гибели корабля, к Пархоменко дважды обращался командующий эскадрой контр-адмирал Н. И. Никольский с предложением разрешить их эвакуацию, но оба раза получал категорический отказ. Хотя по меньшей мере за полчаса, если не за час, до рокового момента уже было совершенно ясно, что ни малейшего влияния на приближающуюся с каждой минутой катастрофу ни эти люди, да и никакие другие уже оказать не смогут… Между взрывом и той минутой, когда медленно, но все более кренящийся на правый борт линкор вдруг неожиданно опрокинулся, но уже через борт левый, прошло 2 часа 44 минуты. И остававшихся на палубе людей, часть которых из-за аварийного крена, не удержавшись, уже скатывалась к бортовым леерам, все продолжали держать в строю… И они посыпались – кто откуда, кто с пятиметровой высоты, а кто и двадцатиметровой. И в воде многих уже сразу накрыло…
Сейчас, когда с того дня уже прошло больше полувека, финал этот представляется уже не просто гибелью очередного корабля. Его можно рассматривать и как логический этап перевооружения. Этап, охраняемый огромным багажом закрытых обстоятельств, именами людей, которые, возможно, мы никогда не узнаем, этап, отягощенный жертвами. Но разве только у нас так бывает? Вспомним, например, рассуждения некоторых военных аналитиков о причинах того, почему Рузвельт, уже уведомленный о том, что армада японских бомбардировщиков взяла курс на юг, почему-то медлил с принятием решения об оповещении командования флота, базирующегося на Гавайях. Так это или иначе, но именно последовавшая трагедия Пирл-Харбора разбудила дремлющую Америку. Хрущевское время – это ведь не только кукуруза и обещания перегнать Америку.
Мысль о том, что горькая потеря иногда бывает гораздо действенней и результативней легкой победы – мысль не новая. И продолжать считать состарившийся еще на стапелях сорокалетний итальянский линкор единицей стратегической было уже явной нелепостью.
Эра броненосцев, дредноутов, линкоров – заканчивалась.
И тут же – так бывает только в реальной жизни, когда вдруг то, что ты, как тебе кажется, уже настолько отчетливо все понял и так со всеми разумными доводами согласился – это логичное, осмысленное представление о событии или явлении переворачивается, да еще и с ног на голову. Так, совсем недавно я узнал, что уже несколько лет как знаком с Ириной Клейнер, дочерью командира «Новороссийска», поскольку они с мужем дружны с той семьей, что особенно близка и мне (Вилинбаховы), но о «Новороссийске» как-то просто не заходила речь. Понятно, узнав такое, я уже не мог не начать задавать вопросы. И Ирина рассказала о том, что не могло не поразить девочку-подростка на огромном боевом корабле, командиром которого был ее отец. И красное дерево катера, на котором девочку доставляли на борт, и роскошный капитанский салон, и ковровые дорожки, и, наконец, то торжество, когда ее принимали на борту этого корабля-дворца в пионеры… Такое и захочешь забыть, так не удастся.
Но рассказала и о том, и это уже глава другая, как ее отец, капитан первого ранга Александр Павлович Кухта, буквально накануне рокового для его корабля дня отбывший по «горящей» путевке на курорт в Хосту, был срочно и без объяснения причин вызван обратно в Севастополь. Возвращение заняло несколько часов, и когда за поворотом дороги в окне такси открылась севастопольская бухта, то вместо мачт и орудийных башен своего линкора командир увидел над водой лишь часть его днища.
– А вы что, не знали? – изумленно спросил молчавший до того таксист.
Документы, подводящие черту под выводами комиссии по поводу гибели линкора, Кухта не подписал. Со многими пунктами того, что ему предлагали подписать, он был решительно не согласен. Его понизили в звании до капитана второго ранга и уволили в отставку без права ношения формы.[19]19
Будучи моряком-артиллеристом, А. И. Кухта (1910–1980), уже находясь в отставке, сдал экзамен на штурмана и первоначально работал на китобоях (борт № 23), а потом на перегонах с Дальнего Востока на Север.
[Закрыть]
Но, что бы ни говорить о трагедии, произошедшей ночью 29 октября 1955 года, именно это событие поставило (во всяком случае для нашей страны) окончательную точку на теме целесообразности существования в нашем флоте стареющих линкоров-дредноутов. Само содержание трофейного гиганта – не так уж важно, на угле он ходит или на мазуте, не говоря уже о непомерных тратах на попытки его модернизации – были контрпродуктивны. И гибель его стала очевидным водоразделом в послевоенной истории нашего флота.
Если же говорить об аспекте оборонном (после Второй мировой войны у большинства государств все, даже самое наступательное, стало называться оборонным), то огромные средства, и притом неотложно, необходимы были нашей стране по совершенно другим адресам – в том числе на строительство принципиально иного типа кораблей. Это были уже названные подводные лодки новых поколений.[20]20
Атомная подводная лодка К-3 заложена 15 мая 1954 года. См. А. С. Павлов, «Военные корабли СССР и России 1945–1955», справочник, г. Якутск, 1994. С. 40.
[Закрыть]
XV
Когда мы сдали экзамены за третий курс, это было лето 1957 года, нас вдруг разделили пополам и половину отправили из Замка в Адмиралтейство, на факультет совершенно иного профиля – электротехнический. Предела нашему возмущению не было. Наш курс на две трети состоял из медалистов, имевших узаконенное право выбора, где дальше учиться. Мы даже додумались до коллективного письма протеста на самый военно-морской верх. Но письмо это, напомню – шли хрущевские годы, – обернулось бумерангом, и всем подписавшим его влепили. Тем временем новые для нас дисциплины, которые нашим сверстникам на электрофаке читали уже три года, в нас стали вгонять за три месяца. Это съело у нас лето вместе с корабельной практикой.
Но все решали не мы – решали за нас. Продыху нам не давали, объем же того, что за лето на нас навалилось, был, повторю, трехгодичным. И по электрическим наукам, их было несколько, надо было сдавать экзамены. Но тот раж, с которым мы грызли кораблестроительные азы, в нас уже иссяк, мы оставили его в Замке. Однако позволить себе плохо сдавать экзамены наша группа просто не могла. Как сказали бы нынче, не тот у нее был менталитет. А еще – каковы порядки сейчас, не знаю, а тогда существовала железная зависимость между оценками и тем, отпускают тебя в субботу и воскресенье из училища или ты там сидишь глухо. В городе нас ждали наши девушки, у некоторых были уже и жены. Позволить себе превратиться в жалких троечников мы не могли. Но стопки книг, содержание которых надлежало освоить, в головы уже не влезало. Состоялся ли у нас какой-то общий совет, или на решение набрели стихийно, не помню. Все, что потом было, при этом не раз и не два, могло кончиться очень плохо.
Мы решили перед каждым экзаменом добывать билеты, чтобы их метить. Большинство наук было секретным, и добывать билеты надо было из-под печатей, замков сейфов, вооруженного часового.
Двери кабинетов нескольких секретных электротехнических дисциплин выходили в коридор второго этажа той стороны Адмиралтейства, которая смотрит на Зимний дворец. С вечера и до девяти утра в коридоре ставили часового. Часовой, обычно он норовил держаться в самом конце коридора, был с заряженным карабином. Пост ставили не с нашего факультета, никого из тех ребят мы даже не знали.
Дойдя до этого места, я спохватываюсь… Это все было будто бы так недавно, а начнешь загибать пальцы, и оказывается, уже минуло столько же лет, как, к примеру, прошло между отменой крепостного права и НЭПом или от Ленина до Горбачева. И уже больше полусотни выпусков военно-морских инженеров произвели за это время наши разнообразные и разнопрофильные военно-морские училища. И сменились два поколения… Или уже три? Большинства из тех, кого упоминал или еще упомяну, уже нет на свете, у нас давно другая страна, другая власть, но тем не менее расписывать подробности того, каким образом мы сдавали экзамены в той позапозапрошлой жизни, не буду. И желал бы надеяться, что несколько из следующих строк прочтет хоть кто-то из тех, от кого зависят или могут в будущем зависеть судьбы огромного племени будущих офицеров.
И потому повторю. Суть в том (речь идет о середине 1950-х), что большая группа курсантов прославленного высшего инженерного училища, двадцатилетних молодых людей, по большей же части медалистов Нахимовских училищ, еще недавно не просто дисциплинированных, а всецело настроенных на абсолютно честное отношение к присяге, учебе, подготовке себя как будущих офицеров и инженеров – более того, уже перешедших на четвертый курс сложнейшего из факультетов нашей Военно-морской «Сорбонны», – за какие-то несколько месяцев почти переродилась.
Объяснить почему?
Тут хватит одной фразы. На то, что в их душах уже становилось содержанием и смыслом жизни, наступили сапогом.
XVI
В Москве, на госнебосклоне, шла борьба за власть. А страна ждала. Ждала, потому что на все, должное в ней происходить, была приучена ждать приказа. А разучиться жить по привычному, как выяснилось, ничуть не легче, чем научиться жить по-новому.
И мы вдруг отчетливо поняли – ни наша уже профессионально идущая по особым рельсам математическая подготовка, ни специальный курс сопутствующих инженерных наук, ни горячая приверженность к сделанному выбору – ничто из этого не имеет ни малейших ни значения, ни цены. И мы все – лишь расходный материал.
Конкретным временем, о котором я говорю и в котором сам был молекулой этого расходного материала, является вторая половина 1950-х – 57–59-е годы.
Но мы опять в коридоре Адмиралтейства. Поздний вечер. Вид из окон на Зимний дворец и Александровскую колонну. В конце коридора, слегка присев на подоконник, зевает, а может, и подремывает часовой. А в тени подоконников в противоположном от часового конце чуть не стометрового коридора притаились двое. Или трое. Это группа захвата экзаменационных билетов.
Вот такая картинка. Иллюстрация, деталь тайной оперативной разработки целого класса (или взвода), главной частью которой стало воровское ползанье его посланцев по темному коридору, десятки минут ожидания, когда задремлет или, уютно скорчившись, отвернется часовой, умение виртуозно как удалять, так и восстанавливать пластилиновую печать, чемоданчик с ключами и отмычками, наконец, разработка системы крапления билетов. И еще десятка необходимых подробностей. За первой операцией следовала и вторая: возвращение билетов обратно под замки и печати… В результате сдавали мы экзамены с общим баллом, которого Адмиралтейство еще не знало. Остатками прежней честности было то, что шпаргалку по секретным дисциплинам, а каждый из нас готовил такую гармошку на случай, если его билет все же достанется другому, сам же ее потом собственноручно и сжигал…
Но тому порядку вещей, в системе которого мы тогда находились, было угодно проделать с нами еще и следующий финт. Через год, это было лето 1958 года, нас бросили в Севастополь, в училище подводного плавания. Страной по-прежнему заведовал Никита Сергеевич. Мы недоучились по первой специальности, лишь отчасти втянувшись, оставили вторую, теперь на последнем году училищного пятилетия поступило указание сделать из нас специалистов в третьей.
По-настоящему учить нас не успевали уже на электрофаке, теперь же на факультете управленцев атомным реактором о серьезной учебе не было и речи. Кто-то кому-то на самом верху предписывал к такому-то сроку укомплектовать столько-то экипажей. Расходным материалом были мы. Совершенно очевидно, что от нас дальше требовалась лишь видимость годности. Написать полноценный диплом по специальности, о которой ты услышал три месяца назад, невозможно.
И теперь уже то, что мы дальше делали, было нам почти привычным… Таким же образом, как кабинеты в Ленинградском Адмиралтействе, мы вскрыли в одном из крыльев здания севастопольского училища (бухта Голландия) складской подвал, где, как кто-то из нас разведал, лежали уже списанные и устаревшие, но, видимо, все еще не подлежащие утилизации блоки корабельной электроники. Эти блоки мы разбирали на радиодетали, из которых мастерили схемы чего-то, что могло сойти за электронные макеты корабельных установок. Так я, например, паял из сопротивлений и конденсаторов некую схему, которая по математической формуле происходящих в ней процессов являлась электронным аналогом реактора, если иметь в виду классическую вереницу из шести цепочек запаздывающих нейтронов…
Опережая дальнейшее, скажу, что эту созданную паяльником схему с небольшим количеством сопровождающего текста мне потом за диплом и зачли. Ни об охоте за экзаменационными билетами в Адмиралтействе, ни о вскрытиях склада в севастопольском училище никто из наших командиров ничего и никогда не узнал.
XVII
Шел последний год нашего пребывания в училище (точнее же – в их череде!) и, несомненно, мечтой каждого из начальников тех факультетов, на которых мы, как материальные свидетельства хрущевской чехарды, вдруг вылуплялись, представлялся тот праздничный день, когда училище от нас, наконец, избавится. Дважды «переведенцы», мы были нагляднейшим пособием темы расходного кадрового материала, а то, что курс на две трети состоял по формальному признаку из отличников, все лишь усугубляло. Ход мыслей севастопольских младшекурсников угадать было не трудно. Если старшекурсников из Ленинграда, да которые учатся образцово, так кинули (да не раз, а уже дважды), то что может ждать их?
Командиром роты в Севастопольском ВВМИУ ПП (ПП – означало «подводного плаванья») в первые месяцы этого последнего нашего курса был низкорослый капитан-лейтенант, слегка похожий на японца, на самом же деле – из вполне нашей северной народности. Голос у него был не громкий, и речи перед строем состояли из трех-четырех фраз. Несомненно, он хотел добиться от нас хоть минимального порядка, но насколько это ему удалось – из памяти стерлось. В панельных ДОСах («домах офицерского состава»), что были выстроены около ограды училищной территории, звукоизоляции практически не было. И от нескольких уже знакомых нам девушек, случайно оказавшихся дочками училищных офицеров, нам было известно, что, приходя от нас домой, этот наш командир роты иногда плакал. И отнюдь не в переносном смысле. Командовал нами он недолго, и, видимо, наверху уже стало совершенно ясно, что толку здесь ждать не приходится, и нам назначили нового командира роты, капитана третьего ранга. Новый, как и его предшественник, тоже не отличался ростом, к тому же кость, что ли, тонкая, казался совсем худощавым. Словом, на первый взгляд ничего особенного. Представил его нам кто-то из строевого отдела. Так нашим командиром роты стал Владимир Эдуардович Бреверн.
Ничего особенного, позволил себе сказать я, сообщая о первом впечатлении. Добавить могу лишь то, что впечатление такое продержалось у нас минут пять, может быть, семь. Пока не ушел тот, кто представлял нам нового командира роты. И пока Бреверн не заговорил сам.
– Значит, так… – сказал он. – Сейчас, товарищи моряки, я посвящу вас в некоторые из особенностей нашей совместной жизни…
Называть нас «моряками»? Так, с еле слышной подначкой, называли у нас тогда на флоте простых матросов. Возможно, называют и сейчас. И матросам это, понятно, льстит. Но наш курс был уже пятым, и до получения кортиков нам оставалось всего несколько месяцев… Смеется? Иронизирует? Однако то, что мы услышали дальше, переводило наши отношения с новым командиром роты в плоскость совершенно иную. Для нас, именно для нашего курса (напомню – шел 1959 год), вводилась небывалая в те годы норма свободы – ежедневное увольнение в город с 18 до 23 часов, а тем, к кому уже приехали жены, – даже до 8 утра.
– Но, – сказал новый командир нашей роты, – я о бесплатном сыре. И что за это бывает…
Условия наступления счастья были жесткими. Во-первых, все зачеты – вовремя. Начнется дипломное проектирование – нормы выполнения: день в день. Аспект дисциплинарный: за опоздание с увольнения, замечание, полученное от патрулей в городе, – кроме виновника сидит неделю без увольнения все отделение (15 человек).
– Как? – не выдержал кто-то. – Других-то за что?
– Предпоследнее, – командир роты сделал паузу, – идеальный порядок в ротных помещениях. И последнее… Условие, при котором наши с вами отношения могут иметь цивилизованные формы…
Строй замер.
– Алкоголь. Пощады не ждите.
Кажется, только теперь мы увидели его глаза. Они вцеплялись в тебя так, что своих тебе было уже не отвести. Ввинчивались. Такое вот свойство. И еще подбородок, он хоть и был там, где нужно, и ни размером, ни формой не выделялся, но, можно сказать, торчал.
По-видимому, на этом месте службы наш новый командир был еще недолго, и его в училище еще недостаточно знали.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?