Текст книги "Маневры памяти (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/manevry-pamyati-sbornik-155606.jpg)
Автор книги: Михаил Глинка
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
III
О жизни братьев Исаевых, да и о жизни двух моих теток (не буду всякий раз прибавлять «четвероюродных», были-то родней родных) я узнавал по крупицам…
Вот первое десятилетие XX века. Петербург. Семьи Исаевых и Глинок уже давно и, кажется, не одно поколение знакомы друг с другом. В семье Исаевых растут два мальчика, в семье Петра Васильевича Глинки – две дочери.
Сергей Исаев родился в 1890-м, Борис в 1893-м, и отцом их был надворный советник Николай Иванович Исаев (см. справочник «Весь Петербург» за 1913 год), чиновник по особым поручениям по сельской продовольственной части, которая (не правда ли, удивительно?) тогда входила в состав министерства внутренних дел. Несмотря на сельский профиль своей службы, Николай Иванович часто ездил в служебные поездки за границу. Впрочем, когда нечаянно наткнешься на сведения о том, как в 1900–1910-х годах вологодское сливочное масло успевали доставить до Парижа и Лондона запотевшим от свежести, практический смысл командировок в Швейцарию и Англию министерского чиновника, занимающегося такими поставками, становится гораздо ясней.
Начало 1900-х годов. Война на юге Африки оповестила мир об изобретении колючей проволоки, концлагерей и первом боевом использовании пулемета системы «Максим». Песенку «Трансвааль-Трансвааль, страна моя, весь мир горит огнем…» – поют всюду. Погиб «Варяг», Транссибирская магистраль забита вереницами воинских теплушек, Каляев взорвал московского генерал-губернатора… Николай Иванович Исаев – отец двоих подрастающих мальчиков. Что за судьба их ждет? Но Николай Иванович – государственник, и в том кругу, где он вращается, своих детей от выполнения долга не прячут. Определить в кадетский корпус? Но именно в эти годы вся читающая Россия не выпускает из рук книг Куприна, клеймящего нравы кадетских корпусов и юнкерских училищ…
Во время своих поездок Николай Иванович, видимо, интересуется тем, как поставлено дело воспитания подростков в Европе. А там ширится движение бой-скаутизма. В Россию это движение уже также проникло. Использовать любовь подростков к движению, приключениям и походам, чтобы превратить своих мальчиков в крепких физически развитых юношей, родителям Исаевым кажется находкой. А Сережа и Борис ради такой заманчивой жизни готовы подчиняться любой дисциплине, хоть военной. В военные игры, впрочем, они и до этого играли с упоением.
Братья Исаевы учатся в 1-й петербургской гимназии на Ивановской улице (с 1918 года – ул. Социалистическая).
В другой семье, семье Петра Васильевича Глинки, растут две девочки – Надежда (р. 1900) и Мария (р. 1901).
Сестер возят то в Швейцарию, то на большой семейный сбор в имение Вильский Тартак (под Житомиром). Это имение покойного деда девочек, губернатора Василия Матвеевича Глинки, о котором уже было сказано. У Петра Васильевича трое братьев, старший из них – Яков Васильевич, начальник канцелярии Государственной Думы в течение всего срока ее существования. В списке чиновников аппарата Думы[33]33
Справочник «Весь Петербург», 1913, раздел Государственная Дума, столбец 9.
[Закрыть] он стоит первым.
Начало 1910-х годов. Братья Исаевы уже студенты Технологического института. Как бывшие бой-скауты, они, конечно, спортсмены. Более того, они не только спортсмены, другое название бой-скаутов – «разведчики». Пробывший несколько лет в «разведчиках» становится, по сути, инструктором по выживанию в любых условиях, к тому же обязательно – технически грамотен. Братья Исаевы ездят на мотоциклетах фирмы «Индиан» (впоследствии слилась с фирмой «Харлей-Дэвидсон»).
Август 1914… Война. Братья Исаевы отправляются на войну, при этом на своих же мотоциклетах. Они (витой кант на погонах) вольноопределяющиеся. Так называли добровольцев, образовательный ценз которых давал им некоторые льготы, например, выбор рода войск. Исаевы в мотороте связных («самокатчиков»), прикомандированной к штабу на границе Польши и Германии. Из пунктов, которые упоминал дядя Боря в связи с германской войной, помню Вержболово, около которого, везя донесение в штаб Самсонова, он ехал по аллее в поперечных полосах лунного света, почему и не заметил поперечного раскопа… Когда не доставляли бензин, то «Индиан», говорил дядя Боря, иногда удавалось завести на коньяке.
В параллельной семье растут сестры Надежда и Мария (Муся).
Становятся ли братья Исаевы офицерами запаса, сведений не имею. Но никто из известных мне Исаевых после 1917 года не эмигрирует. Глинки также остаются в России. Даже брат отца девочек, Яков Васильевич, ставший на излете империи (в 1917 году) сенатором, и тот никуда. В Петрограде начинается квартирное «уплотнение». Родители Нади и Муси успевают «уплотнить» свою квартиру на Кирочной семьей давних знакомых – это Николай Иванович и Наталья Ивановна Берберовы с дочерью Ниной,[34]34
См.: Берберова Нина. Курсив мой. М.: Астрель. С. 147–148, 183.
[Закрыть] начинающей поэтессой. У Нины роман с Владиславом Ходасевичем, это 1921 год. Оба вскоре уезжают за границу.
В 1922 году Сергей Николаевич Исаев женится на Надежде Петровне Глинке, и в 1923 году у них рождается дочь Наталья. В 1926–27 годах братья Исаевы живут в Ленинграде. Сергей Николаевич – курсовой командир в Артиллерийской школе на Забалканском пр. (теперь – Московский). Борис – курсовой командир в Автоброневой школе на Подъездном переулке. До этого или после этого Борис закончил юрфак университета, не знаю.
Затем в моих сведениях об Исаевых опять провал, знаю лишь, что в конце 1920-х оба арестованы. Сначала, кажется, они попадают в какой-то лагерь на севере, не Соловки ли знаменитые? А затем, с 1931 – Беломорканал… В начале беломорской каторги Сергею Николаевичу чуть больше сорока, Борису Николаевичу на три года меньше… Довольно странно, что братьев не разделяют, известно, например, что отца с сыном в лагерях разделяли обязательно. Возможно, впрочем, что братья работают на разных объектах, к примеру, на разных шлюзах.
Но ни от одного, ни от другого об этих двух годах я ничего не слышал. Кем они работали? Землекопами? Дробили камни? Рубили лес? Или катали по шатким мосткам тачки? Участвовали ли, как большинство, в тех чудовищных социалистических соревнованиях, после которых на месте работ оставались трупы?
Надежда Петровна с дочерью переезжает с места на место, чтобы быть все время поблизости от мужа. Где при этом она умудрялась найти жилье? Как обстояли дела со школой для дочки? Не знаю, удавалось ли Надежде Петровне хоть время от времени видеть мужа, едва ли «каналоармейцам» разрешали свидания, но дядя Сережа всегда твердо знал – Надя где-то тут, рядом. Это, по-моему, еще одна глава из поэмы «Русские женщины».
Когда канал построен, братьев Исаевых ссылают в Бийск, затем переводят на поселение еще куда-то…Тетя Надя с дочкой следует за мужем неотступно. Заработок – это продажа каких-то куколок, которых она шьет из тряпья. Каким-то образом, и география этого контакта мне не ясна, Исаевы (это уже последняя треть тридцатых) пересекаются с женой «всесоюзного старосты» М. И. Калинина – эстонкой Екатериной Иогановной Лорберг-Калининой. Является ли Калинина в это время уже заключенной или еще не арестована, не знаю, от некоторых деталей ее биографии леденеешь (донос на родного брата, которого в результате этого расстреляют), но факт есть факт – Исаевым она чем-то помогла. Может быть, даже не только освобождением, а и тем, что Сергей Николаевич вступил в партию. Но зачем, зачем ему, «каналоармейцу», это было нужно?? Возможно, впрочем, что по этой именно причине года за два до войны Исаевым разрешают вернуться из ссылки. Но, конечно, с ограничением – семь больших городов (Москва, Ленинград, Киев и т. д.) для них закрыты. Сергей Николаевич и Надежда Петровна сначала пробуют поселиться в Новгороде, но он недавний заключенный и ссыльный. На какую работу он может рассчитывать? И вскоре они перебираются в Крестцы, где сразу же после освобождения осел младший брат Сергея – Борис Николаевич. Кого всегда у нас не хватает в деревнях и поселках? Учителей.
IV
1941 год. Война. Уже через месяц фронт приближается к Новгородчине. Сергею Николаевичу пошел шестой десяток. Они оба с братом изношены на Беломорканале, но Борису еще нет пятидесяти, и хотя в действующую армию его и не берут, военкомат дает ему задание в эвакуацию не уезжать, а организовывать партизанский отряд. Сергей же с семьей грузится на подводу (другого транспорта уже нет) и двигается на восток, подальше от фронта. Умудренный последним десятилетием, он понимает, что бывшему «каналоармейцу» самовольно оставаться в оккупации категорически нельзя. Каким-то образом они добираются до… Не буду называть это место. Отдельные фразы о нем и этом времени слышал от тети Нади – дикая антисанитария, кругом сифилис. Как избавление – лесная школа, куда удается определить Налю (Наташу), у которой открылся туберкулез.
Некоторые детали партизанской деятельности Бориса Николаевича мне известны от его племянницы. До Крестец немцы немного не доходят,[35]35
Мистическое совпадение – Батый тоже дальше этого места не пошел.
[Закрыть] и отряд Бориса Николаевича каким-то образом перебрасывают через фронт. К зиме немцы уже под Москвой. Задача отряда – всемерное привлечение внимания немцев, чтобы ни один их солдат с этого участка фронта не был отправлен под Москву. Отряду предписано все время находиться в движении, оставляя для немцев явные следы своего пребывания. На весь отряд, численности его не знаю, из оружия выдан один пистолет.
И отряд, состоящий из людей отнюдь не молодых, совершает многокилометровые рейды по свежим сугробам. В эту необычно морозную зиму на Новгородчине много солнечных дней, и глаза Бориса Николаевича вскоре не выдерживают – он слепнет от сияния снега. Эта болезнь, как известно, остановила не одну полярную экспедицию. Но отряду останавливаться нельзя, назначать командиром никого другого Борис Николаевич полномочий не имеет, и еще этот пистолет… И он приказывает, чтобы его и ослепшего водили в цепочке передвигающихся. На какой-то день он, механически следуя за тем, кто ведет его по сугробам, начинает бредить. В этом бормотании мешаются годы и лица, германская война, молодость, давние происшествия… И, так бывает только в приключенческих фильмах – тот, кто сейчас ведет Бориса Николаевича по сияющему снегу, неожиданно расслышав название ресторана «Медведь», настораживается и понимает, что был участником того происшествия, о котором в бреду бормочет командир… Тут остается только гадать, какие повороты судьбы привели приятелей молодости через тридцать лет на одну и ту же протоптанную в снегу тропу в тылу неприятеля. И почему не узнали друг друга раньше? И почему для этого одному из них надо было, временно ослепнув, бредить? Но как встретились, так потом и расстаются. Сюжет этой встречи, и это тоже реальная жизнь, не имел дальнейшего продолжения.
А потом были послевоенные Крестцы. И вернувшегося из эвакуации Сергея Николаевича то назначали директором Крестецкой средней школы, то снимали, то назначали вновь, а Надежда Петровна преподавала иностранные языки и музыку. Позже, в 1960–1970-е, почти все жители Крестец, за исключением совсем старых, были учениками Исаевых. При этом поскольку Надежда Петровна была доброты, отзывчивости и наивности беспредельной, то она оставалась навсегда другом семей не только своих учеников, но и их детей, а то так и внуков. Характерен, например, такой эпизод. Крестцы, продуктовый магазин. Конец 70-х – то есть масла в магазине не бывает никогда, мясо – раз в несколько дней. Очередь. В магазин входит Надежда Петровна. Голос продавщицы: «За мясом не стойте. Осталось только Надежде Петровне!» Надежда Петровна, в непритворном изумлении: «Ну, почему именно мне? Я же только вошла?» Вся очередь: «Вовремя и вошли, Надежда Петровна!»
Сергей Николаевич умер в 1961-м на семьдесят первом году своей жизни, что для человека, копавшего Беломорканал, вероятно, близко к рекорду долголетия. Тетя Надя была безутешна до конца своих дней.
V
Теперь о Борисе Николаевиче.
Эпизод с домом, у которого бензопилой выпилили угол, относится уже к концу 1960-х годов. Жену Бориса Николаевича, болезненно худощавую тетю Лёлю я видел в жизни, должно быть, раза два-три, вероятно, это была середина 1950-х. Когда ее не стало, не помню. Во всяком случае, в шестидесятых дядя Боря – хозяин не очень практичный и еще менее рачительный, пытался как-то продолжать вести в одиночку свое хозяйство – большой огород, ягоды (клубника, малина, смородина), что-то из живности (кажется, коза и куры), но все это хоть было и жизненно важно, но…
Но не для того он родился на свет. И случилось так, что нежданно-негаданно, и в деталях никому неизвестно, как это произошло, но каким-то образом Борис Николаевич узнал, что жива та, которая была любовью его студенческих лет. Она помнилась ему по Петербургу, но теперь жила в Москве, и он написал ей письмо. Она ему ответила. И оба вспомнили (интерпретация моей тетки Муси) и ту весну, и цветущую сирень, и сумерки, и калитку. А еще после первых же писем выяснилось (у людей в таком возрасте времени еще меньше, чем у подростков), что мужа своего Оля Капустина (или Салатникова, фамилию я забыл, помню только, что тетка Муся намекала на огород) давно похоронила, детей нет и живет теперь одна в большой и вообще-то совершенно нелюбимой ею квартире. А такая жизнь, как у Бориса – то есть в маленьком старом городке, представляется ей счастьем.
Борис Николаевич помолодел. Ему было сильно за семьдесят, но, видно, порода у Исаевых действительно не из рядовых, и был он жилист и строен, ни намека на то, чтобы горбиться, и все еще не уставал при долгой ходьбе, и десяток килограммов был для него не груз. Да еще – тут уж все ахнули – купил по случаю мотоцикл. Да не какой-нибудь ИЖ-56 в хозяйственную подмогу, то есть с коляской, чтобы не носить сумки или охапку-другую дровец, а трофейный немецкий BMW-одиночку, экземпляр по нынешним временам коллекционный, но тогда еще мелькавший на рынке. Эксплуатировал этот механизм дядя Боря довольно специфически. К примеру, если в колесе вдруг вылетала спица (то есть выскакивала из одного из своих гнезд), то дядя Боря просто выламывал ее из второго гнезда и ехал дальше. Возможно, такая манера была у самокатчиков Первой мировой, когда на них держалась фронтовая связь.
Способ, которым между Борисом Николаевичем и его московской избранницей был заключен брачный союз, еще до того как они после столь продолжительного перерыва (пятьдесят лет) увидели друг друга, мне не известен. Кто-то мне, помнится, доказывал даже, что «брачующихся» (замечательное слово!) никто не вправе зарегистрировать как семейную пару, если они не «предстанут» в загсе совместно. Чушь, по-моему. Трудности, конечно, сопутствовали, но были преодолены.
Невеста из Москвы сообщала о скором прибытии в Крестцы, но сначала, удобства ради, писала она, она пришлет машиной свои вещи. Чтобы ничего не забыть.
И в один прекрасный день в песчаную крестецкую улицу несколькими маневрами вперед-назад вполз с асфальта мебельный фургон. Началась выгрузка. Что-то вносили в дом, что-то в один сарай, потом в другой, где жили куры. Опорожнившись, фургон, пятясь, выбрался каким-то чудом на асфальт.
В дворике, примяв куриный помет, стоял угловой диван карельской березы. Габариты дивана и проемы дверей в пятый раз мерили бечевкой. Надежды были тщетны. Будь диван и вдвое меньше, он все равно бы не прошел. Вот тогда-то старый мотоциклист, поискав глазами среди присутствовавших владельца нужного ему инвентаря, и сказал коротко:
– Неси пилу.
Скажу лишь, что бензиновые пилы 1960-х напоминали своим видом остатки мопеда, попавшего в дорожную катастрофу. И работали соответственно. Присутствующие думали, что Борис Николаевич будет пилить диван, но, как мы уже знаем, они ошибались.
Дня через два после того, как приехала хозяйка дивана, Борис Николаевич, придя к Надежде и Марии Петровнам, был неразговорчив и даже слегка угрюм. Тетки, понятно, на него насели. Как, мол, да что? Как там твоя Оля? Он по-мужски молчал-молчал, но, уходя, не выдержал.
– Странная какая-то стала… Что не сделаю, все не по ней… Сижу не так. Сморкаюсь не так. Рукомойник не там… Странная…
На другой день с визитом к сестрам прибыла Ольга, их ровесница, то есть за шестьдесят. И тоже совсем не веселая. Тетки воспитывались в хороших школах, но все же в глазах жажда понять происходящее. Вопросы не впрямую. Ну, как вам Крестцы? Где уже побывали? Что видели?
– Да, – говорит Ольга. – Городок, конечно, милый, но меня страшно беспокоит Борис. Как он переменился! Он же никогда таким не был… И это детское упрямство…
Уехала она обратно в Москву, прожив в Крестцах дней пять. А что касается углового дивана, то Капустина-Салатникова теткам моим, с которыми за эти краткие дни успела подружиться, сама сказала – ну не разбирать же дом еще раз?
Все это я успел рассказать своим пассажирам, пообещав, что в Питере, если им это интересно, могу показать фотографии тех людей, о которых столько всего наговорил.
VI
Они лежат сейчас все на Крестецком кладбище – двое братьев, прошедших жизнь, по возможности не расставаясь, и две сестры, которые также старались всегда быть вместе.
Для Радищева Крестцы были лишь промежуточным пунктом его «Путешествия из Петербурга в Москву». О сосланном в Сибирь при Екатерине «бунтовщике хуже Пугачева» вспомнил Павел и от Сибири освободил. А при Александре I Радищева даже ввели в комиссию по составлению законов…
Но для людей, упомянутых на этих страницах, поселок Крестцы – пункт конечный. До конца их жизни никто о них не вспомнил и не спохватился, что людей невинных подвергли каторге и ссылке… Но сколько было таких?
Финальные снимки из предложенного семейного фотоальбома, полагаю, могли бы стать основой и для других биографических сюжетов, но эти сюжеты потребовали бы письменного пространства, которого данный формат – формат кратких пояснений – не имеет. Разве что в телеграфном стиле привести два-три примера: вот, мол, сколько всего еще осталось…
Вот Петр Васильевич (1874–1942), отец Надежды и Марии, в 1904–1906 годах – член правления Минского Вольно-пожарного общества. Был, видимо, столь в этом обществе любим, что и два десятка лет спустя (уже в 1920-х), приезжая в Минск из Петрограда, при помощи старых знакомых нелегально ходил пешком за границу (потом так же возвращаясь). Умер в 1942 году в блокаду, от голода.
Противовесом судеб тех, кто угодил на Беломорканал или умер от голода, может быть биография человека, о котором мы уже упоминали – брата Петра Васильевича – сенатора Якова Васильевича Глинки[36]36
В 2001 году в серии «Россия в мемуарах» издательством «Новое литературное обозрение» выпущена книга Я. В. Глинки «Одиннадцать лет в Государственной Думе» (дневник и воспоминания).
[Закрыть] (1870–1950), возглавлявшего рабочий аппарат Государственной Думы с 1906 по 1917 год. Оказавшись в 1918 году на Украине, он для заработка копал канавы и, тем не менее, отказался принять предложение гетмана Скоропадского возглавить министерство внутренних дел в его правительстве. Реплика «нема дурных», произнесенная им при этом, бережно хранилась в памяти племянниц как доказательство действительной мудрости дяди. Дальнейшее – довольно удивительно: Яков Васильевич доживет в СССР до восьмидесяти лет и умирает своей смертью, ни разу даже не арестованным. Правда, что всю свою жизнь после 1917 года он, работая театральным художником в провинциальных театрах, носа не кажет в политику. И еще – к моменту стройки Беломорканала ему было за шестьдесят – такие там уже не требовались. Так что подготовительная практика 1918 года, когда он зарабатывал на хлеб лопатой, к счастью, оказалась излишней.
Другой пример не менее оптимистичен. Снова возвращаясь к вопросу о загадочном вступлении Сергея Николаевича Исаева в партию (а для недавнего зэка это должно было быть сопряжено с какими-то чрезвычайными усилиями), повторно объясняю его для себя лишь одним – попытками хоть в чем-то помочь дочери. Скептик, математик и шахматист, дядя Сережа, несомненно, прошел, как каторжанин, все ступени размышлений о той слепой системе, в шестерни которой попала его семья… Что он мог думать об этой системе, к каким выводам прийти? И не от этих ли выводов он весь конец жизни жил на снотворных? Но росла дочь, росла в ссылке. И целью родителей стало, очевидно, дать дочери хоть какой-то шанс выбраться. Таким шансом, если повезет, могла стать исправленная анкета отца. Но дальнейшее оказалось неожиданным, вероятно, даже для родителей. Наталья (напомним, она родилась в 1923 году) уже в середине войны оказалась в войсках НКВД, и ее жизнь уверенно покатилась дальше по своим, притом абсолютно специальным, рельсам. И хотя Сергея Николаевича в позднесталинское время из партии все же исключили (за что – не знаю), дочери это уже не повредило, Крестцы остались далеко за кормой. Траектория карьеры Натальи Сергеевны прошла в послевоенные годы через истфак, но далее известна мне не во всех деталях. Знаю лишь, что в 1970-х Наталья Сергеевна курировала кремлевские книжные выставки, часто ездя с ними за рубеж. И лайковое в талию итальянское пальто с енотовым воротником, драпировавшееся, как льющаяся вода, шло к ее стройной фигуре в середине 1970-х не меньше, чем белый полушубок работника армейского политотдела в 1944-м. Пальто это, впрочем, прожило у нее недолго. В давке питерского метро ей крест-накрест разрезали его на спине бритвой.
Муж Натальи Сергеевны (не первый) – Семен Галладж – был значительно старше ее. В молодые годы он работал кинооператором (упоминался фильм «Семеро смелых»), в шестидесятых же числился на «Мосфильме» членом парткома, если не парторгом. Что это за должность, скоро, видимо, придется объяснять. Детей Наталья Сергеевна не имела и умерла в восьмидесятых.
Я обещал, помнится, если будет повод, сказать несколько слов о названии «Красный Латыш». Повода не случилось, но сам населенный пункт, названный так в те годы, когда множество людей еще крепко помнило климат первых послереволюционных лет, еще долго не даст забыть это прилагательное с этим существительным. Кое-что о нравах этих преторианцев мне случилось услышать от Николая Николаевича Никулина, замечательного эрмитажника-искусствоведа, детство и отрочество которого (конец 1920-х и 1930-е) прошло в доме № 52 по Английской набережной. Часть этого дома, одного из последних перед набережной Пряжки, была после гражданской войны отдана под жилье латышам, работавшим в ВЧК, ОГПУ и НКВД, куда их определили как товарищей, проверенных революцией. Среди них был человек огромного роста, один из комиссаров латышского полка времен гражданской войны. В конце тридцатых комиссар пропал. Обстоятельства исчезновения были странными – якобы выпал из идущего поезда. Вскоре после этого все латыши, жившие в доме, были арестованы и обратно уже не вернулись. А четверть века спустя, уже в 1960-х, когда во дворе дома раскапывали для ремонта труб небольшой скверик, в земле обнаружили громадный желтый скелет. Таким простым способом латыши, упреждая меры сверху, наводили порядок в своих собственных рядах.
Последний сюжет, прямо скажем, пустяковый, помещен здесь лишь в качестве виньетки. Николай Иванович Исаев, отец бой-скаутов и мотоциклистов, однажды (1900-е годы) вернулся из Швейцарии с карманными золотыми часами, изготовленными по специальному и индивидуальному заказу. Вместо цифр циферблат этих часов окружала круговая надпись ISAEFNIKOLA, место двенадцатой буквы (аналога которой в латинице не разыскали) занимал циферблатик секундной стрелки.
Когда, давно овдовев, тетя Надя в раннебрежневские годы продала в минуту жизни трудную золото этих часов, то обнаженное нутро их с ненужным скупке циферблатом приручил я. Я заказал им никелированный корпус с ушками, приладил какие-то защелки с ремешками и сделал наручными. Получившийся прибор был более похож на туристский компас, нежели на часы, но моим друзьям он неизменно доставлял поводы для развлечений. Однажды, когда, помнится, встречали Новый год, кто-то завопил: «Уже без F минут N, а у нас еще и не налито!»
К концу нашего путешествия совсем замолкли, словно исчезли мои пассажиры. Ну что ж. Кто не устанет за четыреста километров?
А теперь нам скоро уже было и сворачивать.
По извилистой лесной дороге мы приближались к месту нашего назначения. На одном из поворотов на пне сидел бородатый нищий в драной холщовой рубахе и в лаптях. Я притормозил, чтобы спросить, правильно ли едем, но нищий опередил меня своим вопросом.
– Курс доллара на сегодня не подскажете?
Обомлел даже кинооператор.
– Ну, чтобы ориентироваться, – сказал нищий. – Туристов ждем.
В глубине лохмотьев у него запел-заверещал мобильник.
До озера Пирос оставалось километра три.
![](_30.jpg)
Семья губернатора Василия Матвеевича Глинки (1836–1901). 1911 год.
![](_31.jpg)
Екатерина Ивановна Нелидова (1758–1839).
![](_32.jpg)
Мундир Василия Матвеевича Глинки.
![](_33.jpg)
Петр Васильевич Глинка (1874–1942)
![](_34.jpg)
Угловой диван карельской березы.
![](_35.jpg)
Сергей Михайлович Глинка (1899–1942).
![](_36.jpg)
Николай Иванович Исаев. 1890-е годы.
![](_37.jpg)
Борис Николаевич Исаев. 1914.
![](_38.jpg)
Сергей Николаевич Исаев. 1914
![](_39.jpg)
Циферблат часов Н. И. Исаева.
![](_40.jpg)
Наталья Исаева. 1944.
![](_41.jpg)
С. Н. Исаев. Конец 1950-х. Поселок Крестцы.
![](_42.jpg)
Б. Н. Исаев. 1960-е. Крестцы
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?