Текст книги "Альпийский синдром"
![](/books_files/covers/thumbs_240/alpiyskiy-sindrom-186266.jpg)
Автор книги: Михаил Полюга
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
7. Лучший в городе ортопед
Несомненно, Даша была сердита за мое внезапное утреннее бегство из дома, – и, прежде чем войти, я несколько минут стоял на пороге и собирался с мыслями: что скажу, как оправдаюсь? Но голова была пуста, плечо ныло и своим неусыпным нытьем не позволяло сосредоточиться, придумать внятные слова оправдания. Или не в нытье было дело – черт с ним, с плечом! – в том, что за происшествием с разбитой машиной таилась тьма, неизвестность: что будет теперь со мной, с нами всеми?
Я уже совсем было собрался с духом, как дверь внезапно распахнулась, и Даша, в рабочем трико, в блузке и легкой косынке, схваченной узелком под затылком, едва не столкнулась со мной на порожке.
– Ну, разумеется!.. – начала она, глядя на меня из-за стекол очков с тем выражением на лице, которого более всего в ней опасался, но не договорила – вгляделась пристальнее, дрогнула уголками рта, затем перевела взгляд на Игорька, топчущегося где-то позади с видом побитой собаки, подавила в себе судорожный вздох и отступила вглубь коридора.
Боком проскользнув мимо нее, я прошел в комнату, где некогда, давно и неправдоподобно, угощал Мартынчука зайчатиной в сметане, обогнул стол и, загородившись им, устало сел на диван. Пружины скрипнули и поплыли, – и, если бы не Дашины глаза, испуганные и вопрошающие, я тотчас прилег бы на подушку и закрыл глаза. Но Даша молча стояла в проеме двери и, сжимая запястье одной руки пальцами другой, смотрела во все глаза, – и я не рискнул ни лечь, ни заговорить с нею – сидел и трусливо уводил взгляд, блуждал им по стенам и потолку, как напроказивший школьник.
– Что? – спросила наконец Даша.
– Надо бы Николаевича к врачу, – подал из коридора голос Игорек. – Ничего страшного, только рука… Что вы, нет никакого перелома! Но хорошо бы врача, врач посмотрит и скажет…
– Так, иди-ка сюда! – ухватив Игорька за предплечье, Даша втолкнула его в комнату и указала на стул. – Садись, рассказывай!
Ерзая на стуле и переглядываясь со мной – так ли говорит, как нужно? – Игорек стал рассказывать о происшествии на дороге, путаясь и привирая, вернее, не договаривая о том, о чем, по его понятию, не стоило говорить. Я угрюмо молчал, тогда как Дашино лицо все более мрачнело, вытягивалось, и уже не сжимала, а теребила она запястье, взглядывая на меня, как на малого ребенка, – и тревожно, и жалостливо, и с немым укором.
– А ты не расшибся? Отделался царапинами? Что за царапины?
Игорек отмахнулся: все хорошо, царапины и царапины, большое дело.
– А машина?
Нехотя, сквозь зубы, Игорек поведал о разбитой «семерке».
– Ну вот, ну вот! – сказала Даша и, стараясь придать твердости голосу, подплывавшему слезами, подошла ко мне и, хмурясь, с возгласом: «Ну-ка!» – осмотрела поврежденную руку, бережно коснулась плеча, затем решительно стянула косынку и тряхнула волосами. – Собирайся. Поедем в травмпункт.
– Черта с два! – буркнул я злобно. – Чтобы зафиксироваться в журнале происшествий? Ничего умнее придумать не могла? Позвоню Синицыну, этот сидит в госпитале допоздна. К Синицыну, говорю!.. Телефон дай…
Начмед госпиталя инвалидов отечественной войны Синицын Леонид Львович, мой давний приятель, поднял трубку после первого же гудка, точно ждал и не мог дождаться, чтобы кто-нибудь ему позвонил.
– Слушаю вас внимательно, – прогудел преувеличенно бодрый голос, и сомнения меня обуяли, я даже переспросил: «Леонид Львович?» – но тотчас меня уверили: – Кто ж еще?! А это у нас?.. Ты, что ли, Михайлов?
– Он самый. Водку пьянствуешь?
– Окстись! Врут, что доктора спирт хлещут. Я предпочитаю коньячок. – В трубке зачмокало, и я не без зависти сообразил, что там, на том конце провода, закусывают лимончиком. – Ты где? Давай заходи! Только быстро, источник иссякает…
Я сказал: и ладно, и бог с ним, с источником – припадать не намерен. А звоню по делу: нужен толковый хирург или ортопед.
– А патологоанатома не хочешь? Ладно, шучу. Ортопед имеется, он же хирург, – вот он, голубчик, сидит рядом. Может разрезать, может вправить – чего душа пожелает. Приходи, а то на самом деле допьем…
– Я пойду с тобой, – сказала Даша, – только переоденусь. И не спорь со мной! А ты, – обернулась она к Игорьку и участливо положила ему на плечо худенькую ладошку, – ты не расстраивайся понапрасну. Иди домой, выспись, а завтра поговорим. Все обойдется, вот увидишь.
Она запнулась и посмотрела на нас с мягкой укоризной – сперва на меня (как ты мог пьяным сесть за руль? подставил мальчишку), потом на Игорька (а ты куда смотрел? я ведь предупреждала, просила). Я и не хотел – поморщился: «мальчишка» нравился Даше, она опекала и защищала его, – и это было бы смешно, если б не моя скрытная природная ревность ко всему, направленному в ней вне меня. Но ревность тотчас забылась, не до ревности теперь было. Простившись с Игорьком, я взял Дашу под руку, и на развилке мы повернули вверх по улице, к госпиталю, а Игорек пошел дальше один. Оглянувшись, я увидел, что у него понуро опущены плечи, и оттого руки с кистями, показавшимися непомерно тяжелыми и большими, повисли вдоль тела, словно у печального очеловеченного примата.
«Если выпутаюсь, больше никогда не сяду за руль пьяным, – пообещал себе я, испытывая запоздалый приступ раскаяния. – Вон как проняло парня! И ведь уговаривал, просил, что сам поведет…»
Госпиталь инвалидов войны размещался в центре города, но при этом как бы притаился в глубине между домами, в широкой ложбине, сползающей покато к реке. Во дворе росли жасминные и сиреневые кусты, их листья были свежи и влажны после недавнего дождя, остро пахло травой, цветами с клумб и землей, вспушенной накануне. Старушки в халатах и старики в спортивных трико бродили по асфальтовым дорожкам, сидели на скамьях, самые азартные забивали «козла» в увитой шиповником беседке. Был конец рабочего дня, и в коридоре административного здания мы не встретили ни души, пуста была и приемная, где, дверь напротив двери, располагались кабинеты начальника и начмеда госпиталя.
Костяшками пальцев я постучал в одну из дверей, тотчас ключ в замке повернулся, и бледное подплывшее лицо Синицына высунулось в дверную щель и с мутной серьезностью поглядело на меня, не узнавая.
– А! – воскликнул он наконец после нескольких секунд недоуменных разглядываний и потянул меня за рукав. – С тобой женщина? Жена? Ах да, жена! Дарья Михайловна, Дашуня! Как похорошела, я тебя сразу и не узнал. Нет, в самом деле похорошела! Давайте, ребята, выпьем, у меня остался еще коньяк…
Я с невольной ухмылкой покосился на этот синицынско-рубенсовский натюрморт. Коньяк почти весь был выпит, остатки темнели на дне бутылки; обсосанные лимонные шкурки скукожились на щербатом блюдце; кружочки сырокопченой колбасы, сваленные на листке писчей бумаги, перемешались с огрызками ржаного хлеба; и только распечатанная коробка конфет «Птичье молоко» оставалась почти нетронутой.
– Ах, – воскликнул Синицын пьяненько, – какие мы нежные! Коньяк сейчас будет, послал за коньяком. Ну, лимон, ну и черт с ним, с лимоном! Не в лимоне дело… А что у тебя с рукой?
– Что с рукой? Свалился с лестницы. Рюмку поднять могу, но и только, – сказал я, прикидываясь бодрячком. – Где твой ортопед? Пусть бы глянул…
Тут дверь скрипнула, и в кабинет боком просочился рыжий бородатый человек в роговых очках и халате с оттопыренным карманом, в котором при каждом шаге слышался булькающий плеск, – бородач прикрывал карман от посторонних глаз широкой, волосатой пятерней. С недоумением поглядев на нас с Дашей, человек попятился обратно в приемную, но был Синицыным остановлен, дверь за ним заперта, – и еще одна бутылка извлечена из кармана и выставлена на разоренный стол.
– Вот, а ты говорил… Это тебе не шарашкина контора, а медицинское учреждение областного подчинения… даже республиканского, если на то пошло…
Я на мгновение забылся и проглотил слюну, но тут Даша произнесла вполголоса, но тоном непререкаемым: «Леонид Львович!» – и бутылка была отставлена, меня с серьезным видом обступили, и бородач, оказавшийся тем самым хирургом – лучшим в городе, как похвастал перед нами Синицын, – стал быстрыми жесткими пальцами ощупывать и мять мое плечо.
– Хм! – то и дело восклицал он, обдавая меня сивушным запахом. – Ну и что? И ничего особенного, обыкновенный вывих. Сейчас вправлю.
И он стал разминать передо мной и хрустеть подвижными пальцами, как будто убийца, готовый к удушению жертвы. Меня бросило в жар: как ни хотелось мне, чтобы приозерский костоправ Кукушкин был сию же минуту посрамлен и вопрос об операции отпал сам собой, волосатые руки ортопеда и его жуткие шевеления пальцами привели меня в ужас. Невольно я попятился и оглянулся на Дашу: что она?..
– Вправлять не будем, – сказала жена тем же тоном, каким несколько минут назад отрезвила пьяненького Синицына. – Сделаем сначала рентген, а там видно будет.
– Как хотите, – бородач надулся, спрятал за спину руки и отвернулся к окну. – Только рентгена у нас нет, рентгеновский аппарат на профилактике. И не скоро будет.
8. Способ сбежать из дома
Когда мы вернулись домой, на скамеечке у крыльца сидела моя мать и ждала нас. Она сразу заметила, что руку мою поддерживает повязка, которую я надел в госпитале по настоянию Синицына, и хотя всегда была далеко не сентиментальна, от неожиданности (или, скорее всего, для Даши, которую не упускала случая ущипнуть) сморгнула набежавшую на глаза влагу и поджала подведенные губы. При виде матери, ее влажных глаз и поджатых губ Даша замедлила шаг, как будто хотела укрыться за моей спиной, но укрываться и отступать не умела, – и, набросив крючок на калитку, подошла к свекрови, встретила нацеленный в упор взгляд и даже подставила щеку для холодного поцелуя.
– Что случилось? Почему рука?.. – спросила мать, и мне показалось, что она все-таки взволнована из-за моего вида, насколько умела волноваться.
– Пойдемте в дом, там и поговорим, – сказала Даша, увидев, что через дорогу, из ворот напротив, высунулась любопытная соседка и бесцеремонно глядит в нашу сторону.
– Вот еще, стану я кого-то бояться! – фыркнула мать, но пошла вслед за нами, по ходу поглаживая меня по спине и касаясь моих волос на затылке.
Но сейчас мне было не до проявлений материнской любви, потому как вслед за этими проявлениями начнутся расспросы, затем меня станут жалеть и слегка пожурят, – и при этом я буду ощущать себя законченным идиотом. Черта с два! И, войдя в дом, я ускользнул и попытался укрыться на диване, но не тут-то было: мать села рядом и, положив мягкую ладонь мне на колено, подняла вопрошающий взгляд на Дашу.
– Спроси у своего сына, – огрызнулась этому взгляду жена, но все-таки нехотя повторила наш с Игорьком завиральный, путаный рассказ.
Далее затеялась небольшая перебранка.
– Как Приозерск? – наседала мать, обращаясь как бы ко мне, но буравя уничижительным взглядом Дашу. – У тебя сегодня первый день отпуска.
Я неопределенно дернул плечом и сквозь зубы пробормотал: «Дела…»
– Думала, наведем сегодня в доме порядок, а твой сын… удрал.
– От хорошей жены муж бегать не станет! – быстро возразила мать и, чиркнув в воздухе указующим перстом, плеснула на Дашу испепеляющим, желчным взглядом. – И что теперь?
– Как что? Скорее всего, операция – что еще?!
– Какая, к черту, операция? Какая операция? – взорвался я. – Операция! Еще ничего не ясно, а вы…
Мать, хотевшую было поплакать, мой злобный крик привел в чувство.
– Не ясно? Может, на самом деле ничего страшного? – вздохнула она и продолжила уже иным – ровным, успокоенным голосом: – Самый паршивый день – понедельник… Я посоветоваться пришла. Мария Григорьевна удалила на днях желчный пузырь: камни. Увезли с приступом, доктор сказал: лучше удалить, потому что, если сдвинутся с места – и до больницы не довезут. Как думаете, может, и мне удалить?
– У тебя тоже камни? – спросил я с сомнением. – Они тебя беспокоят?
– Не так чтобы очень. Но вдруг… Что тогда?
– У всех камни, и люди живут годами… – не удержалась Даша и тут же прикусила язык.
– Другого не ожидала услышать. Тебе все равно, тебе даже лучше, если бы меня не стало…
Я поспешил уверить мать, что с операцией торопиться не стоит: мало ли к чему такая операция приведет.
– Да? Ты так думаешь? – недоверчиво поглядела на меня мать. – Мария Григорьевна чувствует себя хорошо, пьет желчь… Ладно, тогда вот еще что: слепну на один глаз. Вот так вижу, – показала расстояние, на котором видит, ладонью, – а так все в тумане. Надо проверить зрение. У тебя нет знакомого окулиста?
Знакомого окулиста у меня не оказалось.
– Делать нечего, запишусь к любому, – сказала мать со вздохом и стала прощаться. – Пойду. Мне еще надо на почту, заплатить за услуги. Скажите, зачем человеку старость? Там простреливает, там ноет. Такая мерзость, такая гадость!
Мать поцеловала меня и скрылась за дверью, а я подумал, что ей в этом году исполнилось 66 лет, но выглядела она молодцом, только недавно ушла на пенсию, и безделье мучило ее с непривычки. Кареглазая шатенка, она хоть и подкрашивала волосы, но имела здоровый цвет лица, свои зубы и полное ухоженное тело, которое несла с достоинством, ходила плавной походкой, с вздернутым подбородком, говорила уверенно, безапелляционно, то есть была тем, что не нравилось в людях Даше. Я знал это, видел и то, что мать нередко бывает бесцеремонна, пытается командовать на чужой кухне, заглядывает в холодильник и дает непрошеные советы, и потому Даша хотела бы отвадить ее от дома, – но в семейной жизни я всегда был склонен к компромиссам и умолчаниям, виляя между двумя женщинами, как собачий хвост.
– Ушла? – спросил я о матери, когда Даша вернулась в комнату.
Жена молча кивнула и пристально поглядела на меня, точно упрекала в бесхребетности и нежелании защищать свой очаг. Я, как всегда, трусливо увел глаза и, чтобы избежать ненужных объяснений и увещеваний, не раздеваясь, улегся на диване и накрылся с головой пледом. Но, несмотря на усталость и неловкость с рукой, сна не было, а были те же мысли о том, что произошло, и о том, что последует из этого происшествия.
Как вышло, что в первый день отпуска я убежал из дома на служебном автомобиле? Зачем оказался в Приозерске? А черт его знает, зачем! Вышло, как выходило у меня все последнее время: просто и хорошо. Хуже не бывает.
Все у меня с Дашей начало разлаживаться незримо и постепенно, как незримо и постепенно подбирается к самому прочному металлу ржавчина и прогрызает, разъедает коррозией, пока не источит в прах. Нет, что это я? Все у нас хорошо, почти по-прежнему, как было вначале, – но после назначения моего в Приозерск, через год-другой, какое-то странное напряжение стало нарастать между нами. Какое-то непонимание, какие-то обиды, какое-то мое раздражение и какие-то, на первый взгляд необъяснимые, упреки ее и слезы. Случались уже и ссоры. Я утверждал, что не давал слезам и обидам повода, хотя в глубине души понимал и видел этот повод, но не хотел искать выхода из него. И какой мог быть выход, если расстояние в 60 километров пролегло между нами?..
В субботу утром я уже маялся: зачиналось то, от чего успел отвыкнуть, будучи далеко от дома. Дашей строились планы на понедельник, на бумаге вычерчивались, пункт за пунктом, неотложные дела и необходимые покупки, и, казалось, этим планам не будет конца и края. Но с ночи на понедельник надвинулась мутная истома, в саду пустился, заныл, зазвенел стеклами ветер, брызнуло по жести наличников обманным дождем, – и, когда волглая серость высветлила наконец комнату, вставать, двигаться, осуществлять задумки и планы окончательно расхотелось. С какой, спрашивается, стати? Стопка книг на прикроватной тумбочке показалась знакомой до тошноты. Привкус чая с лимоном, выпитого накануне, чтобы утаить запах коньяка (Даша считала, что из-за повышенного давления коньяк мне противопоказан), отдавал металлом. Тут-то на меня и накатила усталость, мерзкая, стариковская, не по возрасту ранняя, и во спасение потребовалось снова завернуться с головой в одеяло и закрыть как будто наперченные, со слезой веки. «…Леноре снится страшный сон – Леноре ничего не снится». И я укрылся, но тут на кухне грохнуло по кастрюлям – крышкой или половником, значения не имело, а значимо было, что оставаться в постели рискованно: можно нарваться на скандал. «Устал? От чего устал, от какой напасти? Взялся за ремонт, а теперь выходит – нужно мне одной?» Дернула же нелегкая строить наперед планы!
– Иду, Дашенька, иду! – крикнул я, высовывая из-под одеяла ступню и сразу же пряча ее обратно: снаружи показалось зябко, прохладно. – «Леноре ничего не снится».
Чтобы оттянуть время, я взялся за сборник злоязычного поэта Георгия Иванова, подумал о превратностях погоды (как раз в это мгновение за окном некстати выглянуло и пятнами заплясало по стенам и потолку яркое солнце), – и внезапно решил, что нужно отправиться на работу. В самом деле, почему нет? Почему бы благородному дону не…
На кухне как будто литавры раскатились…
«И царит в нем Прекрасная Дама, кто такая – увидишь сама», – наугад открыл и прочитал я строку из Иванова. Но как сказать Даше? Так и сказать: запамятовал, и все такое…
Но, к моему удивлению, жена только поджала губы и вздохнула: езжай, раз есть такая необходимость.
Однако в Приозерске все пошло не так, как я измыслил. В прокуратуре все были заняты текучкой, и только вскользь замечали меня, праздного и как будто лишнего здесь отпускника. У двери в кабинет Ильенко, на время моего отпуска исполнявшего обязанности прокурора района, толклись начальник следственного отдела майор Германчук и два дознавателя со статкарточками в руках. В кабинете, куда я заглянул, чтобы поздороваться, разбитной малый – старший оперуполномоченный уголовного розыска – с видом заговорщика о чем-то шептал Мирону Мироновичу на ухо. Секретарь-машинистка трещала на электрической пишущей машинке, и каретка машинки перескакивала раз за разом с отвратительным лязгом и грохотом. А во дворе и вовсе случилось небольшое ЧП: техничка Любка явилась на работу под хмельком и ничтоже сумняшеся схлестнулась с верзилой Саранчуком, взявшим у нее без спроса ведро, чтобы помыть свою машину.
– Любка, – доносился со двора клекочущий тенорок Саранчука, – тебе жаль этого ведра? На, подавись! – и слышался звенящий, перекатывающийся грохот оцинкованной жести, скачущей по асфальту. – Любка, молчи! Завяжу на голове юбку и высажу на базаре.
– А-та-та-та! – частила техничка, потом смолкла, и в окно я увидел, как она, наклонившись, пьет большими глотками воду из крана.
Приехал Игорек, которого я посылал за бензином в Малую Чернявку. С бензином с некоторых пор было у нас туго, районные прокуратуры и литра по разнарядке не получали, и три полные канистры, выпрошенные негласно, в залог будущих дружеских отношений, – это было что-то из ряда вон. Я и не думал поделиться горючим с Ильенко: новый здесь человек, я из кожи лез, чтобы заправить машину, раздобыть новую резину (старая, на водительском жаргоне, была разномерка, да еще с вытертым протектором, лысая), а он, как говорится, и в ус не дул. Поэтому, уходя в отпуск, я сразу отрезвил любителя покататься:
– Бензина нет, машина нуждается в ремонте. Вот я и займусь в отпуске ремонтом, есть у меня на примете одна мастерская…
– Как же мне без машины?
– А вы, Мирон Миронович, до того как обходились? Прокуратура год была без машины. Вот и сейчас как-нибудь…
С тем и уехали.
– Что, Николаевич, домой? – спросил Игорек, приостанавливаясь на перекрестке.
Я задумался, прикидывая так и этак. В самом деле, домой? А что для меня там? Ремонт, сад-огород, сапка, лопата, молоток, гвозди? Хмурая Даша, которую эта неустроенность достала не меньше, чем меня? Но как домашний пес, который, однажды сорвавшись с цепи, будет снова и снова рваться на волю, так и я внезапно ощутил вкус побега, звяканье разорванных звеньев и пьянящий дух свободы. И тут же поймал себя на лжи: не внезапно – давным-давно ощутил, еще тогда, когда оказался сам один в этом вертепе, где многое мне дозволено и немногое с меня спросится.
– А давай-ка заедем к Лёпику, – сказал я первое, что пришло в голову. – Мне Мирошник как-то хвалился, что у того армяне иногда жарят шашлык – пальчики оближешь. Представляешь, в электродуховке, – и какие-то у них особенные специи, травы. Я не для того, чтобы есть, – спохватился я, уловив голодную спазму у Игорька, – а надо бы кое-что разузнать…
Странной кличкой Лёпик в Приозерске называли хитрого и ушлого человечка, Ковтуна Игната Иосифовича. Был Игнат Иосифович приземист, колченог, скуласт и во всякую пору года краснолиц, черты лица имел грубые, но вместе с тем чем-то притягивал и удерживал подле себя тех, кого хотел удержать, – смешливой, обволакивающей, обходительной лестью, шутками-прибаутками, чертиками, пляшущими в крохотках-глазках? В молодости он несчетно любил женщин, но, как сам теперь говорил, посмеиваясь и сверкая болотного цвета зрачками, вышел в тираж. Судачили, что Ковтун, будучи директором заготконторы, ночью накануне ареста сжег контору дотла вместе с документацией, отсидел несколько лет и был досрочно освобожден в связи с актом амнистии. Вспоминали и то, что до своего лихого директорства он избирался председателем Приозерского поселкового Совета, и в секретаршах числилась у него сама Самсонова, ныне народный депутат, а в те времена – обыкновенная сельская пышка, устроенная Лёпиком в институт пищевой промышленности, и что учебу пышки он оплачивал не просто так…
Теперь на третьем этаже бывшего универмага у Ковтуна был магазин мебели, вполне плохонький, как многое во второй половине девяностых.
– О-хо-хо! Евгений Николаевич! – всплеснул руками Лёпик, когда я появился среди его кухонь, спален и мягких уголков, и быстро-быстро потер красные ладони, как всегда тер их в минуты недолгого жизненного счастья. – Обживаетесь? Не хотите мягкий уголок? Чудо, а не уголок! Нет, вы сядьте и попробуйте! Как драгоценному месту сидится? То-то! Или, может, спаленку? Когда есть с кем спать, спаленка просто необходима.
И он снова засмеялся, шлепнул в ладони и быстро-быстро потер одну о другую.
Я и не хотел – улыбнулся, сказал, что и «драгоценному месту» сидится замечательно, и есть с кем спать, но мне бы посмотреть теперь канцелярскую мебель…
– Дрянь! – схватив меня за рукав и хитро щурясь, забормотал Лёпик. – Не на что смотреть. Но если надо…
– Не надо. Это я к слову.
– А если к слову, пойдемте, пойдемте, – он поманил меня в подсобку, снова шлепая в ладони и сверкая вороватыми, как у мыши в крупе, глазками, – есть у меня одна кухонька…
Подсобка, а на деле комната, уставленная не распакованной мебелью, с диваном у стены и приставленным к дивану столом, была, как я сообразил, местом, где Игнат Иосифович любил уединяться с друзьями и подругами, как о том не утихала, несмотря на все его заверения в обратном, людская молва. Смахнув со стола с лиловыми потеками и сальными пятнами, налипшими на столешнице, непотребный сор – конфетные обертки и высохшие хлебные крошки, Лёпик нырнул лицом и рукой в какую-то тумбочку, порылся там, выудил бутылку коньяка и со смешком бухнул ею о крышку стола.
– А, Евгений Николаевич?! А?! – торжествуя, потер он руки. – Нет, я не потому, у меня сегодня праздник. Какой? День рождения. Какого числа? Уже прошел, но вы-то здесь сегодня! Я понимаю, вы – ого-го, прокурор! – а кто я? Но если по рюмочке? Я магазин запру – никто и не узнает…
Изображать невинность было поздно: однажды я уже сидел за одним столом с Лёпиком. Директор маслозавода Мирошник зазвал меня на уху и шашлык, и когда мы подъехали к ставку, там уже колдовал над котелком невзрачный мужичонка в фартуке, с хитрыми глазками и бордовым цветом лица. Мужичонка разливал по кружкам уху, вертел над углями шампурами, потом подсаживался и пил с нами на равных, – почему бы ему не пить? Я никогда не был снобом, должностью и образованием не кичился, с простыми, не чиновными людьми запросто сиживал за пивком или чем покрепче, а в тот день еще и зазывал: «Игнат Иосифович, не тушуйтесь, что вы все в стороне? Давайте к нам! Выпьем еще по одной!» И только позже прознал, кто таков этот Игнат Иосифович.
Черт его знает, может – в самом деле?..
Я посмотрел в окно – там было неласково, пасмурно, и по запотевшему стеклу секли серые дождевые струи. Где-то далеко, в другом городе – Даша: верно, сетует на непогоду и попрекает меня: опять дождь, опять в доме и кот не валялся, опять этому лентяю и лгуну, то есть мне, – счастье…
– Ладно, закрывайте свой магазин, – согласился я, ухмыляясь Лёпику одобрительной скользкой ухмылкой и вместе с тем испытывая неловкость и подобие стыда за то, что с моего согласия совершалось. – Только быстро, дел невпроворот. И в машине водитель ждет.
– Айн момент! У меня тут салака в масле, балычок, печенье…
Мы споро и незаметно опорожнили бутылку, и Игнат Иосифович тут же добыл из тумбочки вторую.
– Абрам и Сара ходят парой, – пояснил, маслясь и потирая ладони.
Я не чувствовал себя пьяным, но – расслабленным, добрым, покойным, и почти забыл о Даше, об Игорьке и дожде за окном. Почти – потому что за хмельной завесой что-то, живое и обиженное, как брошенный ребенок, тихо ворочалось в глубине души невысказанным упреком. Но я упрямился: какой, к черту, упрек, когда вот она, вольная воля, свобода от всех и от всего!..
– Черт с вами! – согласился я не без внутренней борьбы с самим собой. – Но только если скажете, зачем спалили заготконтору.
Лёпик хитро и тонко ухмыльнулся, глянул своими мышьими глазками и выдал скороговоркой:
– Дали четыре года, а если бы не сжег – впаяли бы десять…
А затем произошло то, что произошло. Едва выехали за город, я сказал Игорьку, что машину поведу сам. «Но…» – хотел было возразить тот, и тогда я пьяненько и злобно рявкнул: «Что такое?!.»
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?