Текст книги "Альпийский синдром"
![](/books_files/covers/thumbs_240/alpiyskiy-sindrom-186266.jpg)
Автор книги: Михаил Полюга
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
13. Тогда и сейчас
Окно больничной палаты стало проясняться, а я так и не сомкнул глаз.
«И тогда было утро, – бессонно думал я, то заводя глаза на потолок, то вглядываясь в серую слюдяную муть за окном, – первое утро в Приозерске».
Тогда состояние мое оказалось на удивление терпимым, а гадостный привкус во рту, вызванный смешением водки с пивом, я притушил остатками минеральной воды и чашкой кофе, приготовленного при помощи походного кипятильника.
Сейчас вспоминать об этом было приятно, но и тревожно: повторится ли для меня такое утро, и такой день, который наступил вслед за тем, и такой вечер, – обыкновенные, если не сказать – будничные, но с гарантированным будущим, которого не было у меня сейчас.
Итак, с привкусом растворимого кофе во рту и неуверенностью в душе: что да как будет дальше? – я отправился на работу.
Несмотря на ранний час, там уже был Ильенко. Он выговаривал кому-то по телефону, – из-за распахнутой двери кабинета доносились его сиплый тягучий голос, шлепки о столешницу ладони, шуршание служебных бумаг, а в дверном проеме колебался и плыл сизый дымок дешевых сигарет «Прима».
– А! – равнодушно произнес он, слегка приподнимаясь и подавая для приветствия иссохшую, мумифицированную ладонь. – Тут у меня… – И он, не договорив, махнул рукой и продолжил нудить в эбонитовую телефонную трубку.
«Ты погляди, как дедушка занят службой: задницу оторвать от стула не может! – слегка уязвленно подумал я. – Старый хрыч! Дай время, достанется тебе на орехи!»
Я прошел в свой кабинет, прикрыл за собой хрипучую дверь и первым делом позвонил Даше.
– Доброе утро! Как ты там? – раздался ее далекий хрустальный голос, и от звука этого голоса мне вдруг стало грустно и одиноко.
– Как я там? Ни шатко ни валко, Рамзес II мне в печенку!..
– Что ты сказал? Какой Рамзес? Это кто? – мигом встревожилась Даша. – Ты, случайно, не заболел? Мне пора на работу, но если что – я отпрошусь и приеду.
– Ни в коем разе! – возразил я, придавая замогильным ноткам в голосе фальшивый оттенок бравады. – Ты не поверишь, но все замечательно. Вчера, например, вкушал самогон и закусывал жареной печенкой. Как орел, печень клюющий… Так что не о чем беспокоиться.
– Тогда я побежала, опаздываю. Смотри, не спейся там без меня, орел, печень клюющий!
– Лети-лети, воробышек! И вот еще что: веди себя на воле прилично, не то – ты меня знаешь…
Она радостно засмеялась: «Какие-то у нас птичьи спевки!» – чмокнула на том конце в трубку и дала отбой.
«Ну вот, ну вот! – вздохнул я и, вслед за Дашей, невольно улыбнулся, и даже пропел в нос гнусавым, надорванным тенорком: – “Что день грядущий мне готовит…”» Оказалось – встречи и знакомства, всякие и разные.
Первым позвонил майор Савенко – с живым интересом, не помер ли я после вчерашних возлияний. Голос у него был воркующий, в вопросе звучало беспокойство: «Как вы, Евгений Николаевич?» – так что я невольно поддался соблазну и проворковал в ответ: «Прекрасно! Лучше не бывает!» Но видимо, бес ехидства вселился в меня тем утром, – и, прикрыв микрофон ладонью, я нежнее нежного добавил: «Не дождешься!» – хотя провиниться передо мной майор ни в чем еще не успел.
Сразу затем за дверью раздался чей-то бодрый шепелявый тенорок, – и в кабинет проник благообразный, лысеющий блондин с бледно-голубыми хитрыми глазками, излучающими такое радушие и открытость, что у меня на загривке, как у почуявшего опасность волка, встала дыбом несуществующая шерсть.
– Нашего полку прибыло! Наконец-то! – воссиял с порога пришелец и скользнул ко мне с протянутой ладонью. – Знаю-знаю: Евгений Николаевич, новый прокурор. А я – председатель местного суда, зовусь Игорь Маркович, фамилия Карманчук. Зашел познакомиться, и все такое…
Ладонь у Карманчука была потная и вялая, как дохлая плотвичка, при этом рукопожатие оказалось на удивление цепким, и внушительный золотой перстень на безымянном пальце тотчас впился мне в кожу и оцарапал острой гранью впаянного в золото камня. И тем не менее я тотчас проникся к гостю симпатией, – потому, наверное, что всегда был человеком доброжелательным и вследствие этого часто неосторожным: попадался, как рыба на крючок, на внешние проявления добрых отношений, не особо вникая, какова у доброты и искренности изнанка.
– Кофе? – предложил я как можно любезнее, утопая в ореоле сияния, исходившего от Карманчука.
– Уже пил, а вот чего бы покрепче… – сокрушенно развел руками тот. – Но служба не велит: сажусь в уголовный процесс. Такая тягомотина, если честно, так все сыро, бездарно, слеплено на тяп-ляп. Не дело – песня!
Тут я слегка насторожился, поскольку качество досудебного следствия теперь касалось меня впрямую. Видимо приметив, что брови у меня сошлись к переносице, Игорь Маркович развеселился больше прежнего.
– Да, распустились, трудиться не хотят, – похохатывая и потирая руки, уверил меня он. – Весьма слабый следственный отдел, ничего не умеют и, главное, не учатся ничему. Знаю не понаслышке – возглавлял этот отдел до работы в суде. Так что, Евгений Николаевич, глаз да глаз за ними нужен. А насчет чего покрепче – соберемся как-нибудь вечерком. Или вы не по этому делу? Не против? Вот и хорошо, вот и ладно! У нас так говорят: кто не пьет, тот или при смерти, или конченая подлюка.
Тут в дверь постучали, и в кабинет вошла Надежда Григорьевна Гузь, неловко удерживая в руках поднос с двумя чашками кофе и сахарницей без крышечки.
– Кофе, пожалуйста! – сказала она, пристраивая поднос на край стола. – Вам, Игорь Маркович, как просили – без сахара.
«Я просил?» – округлил хитрые глазки Карманчук, но тотчас притянул чашку, сунул туда нос, понюхал, поморщился от наслаждения и маленькими глоточками стал пить, после каждого глотка причмокивая и сладко морщась.
– Я и вам без сахара, но если любите сладкий… – обернулась ко мне Надежда Григорьевна и глазами указала на сахарницу. – Она чистая, просто крышечка куда-то подевалась…
Едва разжимая губы, я пробормотал: «Не стоило беспокоиться», – а про себя отметил, что сегодня секретарь-машинистка держалась увереннее и вид у нее был вполне здоровый: ни бледности скул, ни красных пятен на шее, ни нервно скошенного на сторону рта. И платье на ней было с большим вырезом на груди в виде сердца. Ах, сердце-сердце, и Козлов, и особые отношения!..
– Не спешите пить, – сказал я Карманчуку, когда Гузь вышла. – Надо бы кофе облагородить. У меня тут фляжка…
– Только не в кофе!.. – запротестовал тот и со знанием дела обернулся к книжному шкафу. – Здесь у него были рюмочки… Если выпить по одной – думаю, процессу не повредит.
– Разумеется! Разве может чему-нибудь повредить инъекция хорошего коньяка?!
– Он водку из этих рюмок пил, – сказал Карманчук, когда мы выпили, и презрительно покривил тонкие губы. – Закроется, или позовет Заведию (это его дружок, такой же пьяница, бригадир у рыбаков, – еще увидите, что за тип этот Заведия), и – за водку-селедку… Не пойму, как он, Козлов, руководил столько лет, кто его только назначил прокурором района! И ведь одно время ходил в передовых. Как?! У меня здесь записаны, так сказать, некоторые его перлы, что он, с позволения сказать, нес в суде… – Порывшись в кармане пиджака, Игорь Маркович выкопал длинную узкую бумажку, исписанную мелким куриным почерком. – Вот! Хотите, почитаю?
– Игорь Маркович, между прочим, я учился с Козловым в институте, и был он, скажу вам, достаточно грамотным и толковым, чтобы…
– Ну и что?! Когда был? Теперь другое… Да вы послушайте…
Отставив на расстояние вытянутой руки бумажку, прищурившись на нее и наперед смешливо фукая, так что стал напоминать приглядывающегося к курятнику лиса, Карманчук забормотал какие-то фразы, давясь ими и снизу вверх торжествующе поглядывая на меня: ну, что я говорил?! Фразы были по большей части неясны или лишены смысла и потому смешны ему одному, но из ложно понятого приличия я посмеивался вслед за Игорем Марковичем, а тем временем думал: каково это – едва раззнакомившись, дурно отзываться о твоем предшественнике? Все-таки род человеческий неисправим и вряд ли будет когда-либо исправлен…
Выпив со мной еще по рюмке, Карманчук разболтал и опрокинул в рот остатки настынувшего кофе, откланялся и был таков.
«Всего ничего в должности, а каждый день навеселе, – едва за судьей закрылась дверь, вздохнул я и, от греха подальше, затолкал флягу с коньяком в нижний ящик стола. – Пьянству бой! И надо заменить рюмки… Интересно, что этот Карманчук будет рассказывать когда-нибудь обо мне?..»
И сокрушенно покачав головой, я с самыми серьезными намерениями взялся за бумаги. Но не тут-то было: проклятые петли снова заскрипели, и в дверном проеме возникла долговязая фигура моего предшественника, Сергея Козлова. Был он худ, скуласт и неимоверно рыж, то есть настолько рыж, что все в нем – лицо, шея, руки, не говоря уже о волосах, – отливало золотисто-рыжим, веснушчатым цветом. И даже соответствующая кличка была у него в институте: Рыжий.
– Привет! – сказал мне Козлов, придирчиво и ревниво оглядываясь по сторонам – не поменял ли я что-нибудь в кабинете. – Это от тебя Карманчук вышел? Я так и понял, что от тебя. Лис Микита! Когда еще был начальником следственного отдела – не вылезал из моего кабинета, а пробрался в судьи – как подменили его: начал палки в колеса вставлять, рассказывать небылицы. И тебе, верно, наплел? С него станется! Ты с ним поосторожней: крашеный-перекрашенный!..
– Спасибо, учту.
– Чего кривишься? Я не обижаюсь, что на мое место назначили тебя. Лучше тебя, чем кого-нибудь другого.
«На мое место? Не обижается он! – мысленно вознегодовал я. – Кому ты нужен, чтобы тебя подсиживать? Когда тебя снимали, обо мне и помнить некому было».
И тотчас я вспомнил, как случилось это назначение: от «заманчивого» предложения поехать в Приозерск отказался сначала один, потом – другой, мой приятель, заместитель берендичевского городского прокурора Ващенков. Я случайно оказался в кабинете прокурора города Гринишина, когда тому позвонили из области, чтобы повлиял на упрямого зама.
– Не согласится. Подумайте сами: человек недавно вырвался из района, вкусил городской жизни, получил квартиру; в конце концов, ему здесь комфортно – и что теперь? Опять езжай коровам хвосты крутить, – флегматично отбивался Гринишин, прижавшись ухом к трубке и закатив к потолку волглые глаза. – Не знаю, кого, вам виднее… Чего тебе? – глянул он на меня и вдруг брякнул – как с кондачка: – Возьмите Михайлова. Что вас смущает? Михайлов давно созрел. То, что он не лезет на глаза начальству, не означает, что недостоин…
Все-таки какие неожиданные и странные бывают у судьбы повороты!..
– Я вот зачем пришел, – тем временем говорил Козлов, сидя напротив и то подбрасывая на ладони, то потряхивая спичечным коробком. – Давай как-нибудь посидим, вспомним институт, ребят вспомним. А заодно утрясем кое-какие вопросы, чтобы между нами не было недопонимания. Ты как?
– Я за! Выберем только место и время.
– Что выбирать? Приходи ко мне. Сэкономим на закуске, у меня подвал забит консервацией: огурчики-помидорчики, фаршированный перец, а еще селедка домашнего приготовления. Ты такой не ел, из толстолобика селедка. Приготовил по местному рецепту, меня один рыбак научил. Эх, вспомнил – и слюна покатилась!..
Козлов громко проглотил слюну, а я невольно поежился: наметились еще одни посиделки, будь они неладны! Права Даша: так и спиться недолго, – а ведь это только начало моего пути здесь, в этой забытой богом глуши.
– А вообще как тебе здесь? Осмотрелся? – гнул свое Козлов. – Между нами, коллектив тебе попался неплохой, рабочий коллектив. Правда, из-за меня кое-кому перепало…
– Надежде Григорьевне, например, – не утерпел от подлой подначки я.
Рыжий поднял на меня колючие слюдяные глаза, в недолгом раздумье поиграл желваками, точно недоумевал: о чем это я? – затем кротко, невинно, доверительно подтвердил:
– Ей в первую голову. Меня ведь перед увольнением проверяли кому не лень: одна бригада уехала, за ней тут же – другая. И все переворачивали с головы на ноги: что раньше было хорошо, стало плохо. Она стала огрызаться, а надо бы промолчать. Не то теперь время, чтобы правду искать. Например, я – до Верховного суда дошел, доводы у меня железные: незаконно уволили, неправильно – но кто с Генеральной прокуратурой спорить станет! А Надя… Не обижай ее, Женя. Еще до тебя нашлись люди – крепко ее обидели…
Когда Козлов ушел, я еще какое-то время сидел в раздумье: как-то не вязалась трогательная забота о бывшей подчиненной с холодным и колючим стеклом его глаз. Может, прав майор Савенко, намекая на особые отношения этих двоих? И если прав, мне-то как быть? Как в сказке Киплинга о Нагайне, попытавшейся отомстить за убитого Нага?..
– Черт! – пробормотал я, осознавая, что не способен ни к разгадыванию подковерных интриг, ни тем более к неоправданным жестким поступкам, за которые человеку, внутренне мягкому и незлобивому, впоследствии бывает горько и стыдно.
Сдержанный смешок долетел до меня из канцелярии. Приоткрыв дверь, я увидел Сергея Козлова: навалившись животом на разделительный барьер, бывший прокурор что-то нашептывал секретарю-машинистке Гузь. Вздернув к говорящему подбородок, тая улыбку в уголках губ, женщина благосклонно внимала этому шепоту, и ее глаза впервые (по крайней мере, на моей памяти) светились живым теплым светом.
14. Свет забрезжил
Через несколько дней, сразу после возвращения Даши, меня выписали из больницы, – и, едва появившись дома, я первым делом подсел к телефону. При этом мне менее всего хотелось пообщаться с Ильенко или, того более, с подорванным Саранчуком: один был скрытен и ядовит, другой – любопытен и бесцеремонен, и потому я набрал номер канцелярии: кому-кому, а Надежде Гузь я не собирался что-либо объяснять. Но, по всей видимости, сегодня был не мой день, – и трубку поднял Саранчук.
– О, шеф! – заорал он так громогласно, что ухо у меня тотчас заложило. – Как здоровье? Уже выписались? Когда на службу? Еще две недели? Вы там не горячитесь, глотайте пилюли. У нас все в норме, как в танке. А Надежда в отпуске, гуляет Надежда. Ильенко на происшествии. Любка запила, зараза! А так все зае… (Тут он вставил непечатное словечко.) А вы, говорят, машину раскокали? Говорят, в хлам… Может, вы того… не с лестницы свалились, а на машине?.. Брехня? Кто сказал? Ильенко, кто еще! Они с Германчуком на маслозавод ездили, чтобы посмотреть. Прихватили Мирошника за причинное место, тот, как вьюн, крутился-вертелся, а деваться некуда: сдулся и вас сдал. Жаль машину. Но все это фигня, шеф, главное – здоровье. Ну, пока, пора в суд бежать…
Все у меня внутри похолодело: знают! Да и как в этой большой деревне не узнать?..
От бессилия и злобы я заметался по комнате, отшвырнул стул, свалил с тумбочки телефон и так пнул слетевший с ноги тапок, что тот юркнул под диван и там затаился. Мирошник, скотина! – не забил тревогу, не сообщил. А как он мог сообщить? Позвонить на деревню дедушке – в больницу?..
Немного придя в себя и поразмыслив так и этак, я выковырял тапок из-под дивана и, смиряя в себе разгон неправедных чувств, набрал служебный номер маслозавода.
– А что я мог? – не стал отпираться Мирошник. – Явились, ксивами в лицо тычут. По ходу популярно разъяснили об укрывательстве. Один кричит: я теперь прокурор, другой: я начальник следственного отдела. Показывай, где машину спрятал, иначе сам знаешь…
– Показал?
– Еще бы не показать!
– И что? Где машина теперь?
– Все там же, в боксе. Но есть одна мысль. Завтра собираюсь в область, на обратном пути заверну к вам. Надо бы, Евгений Николаевич, встретиться где-нибудь на нейтральной территории. Как приеду – позвоню. Буду с одним хорошим человеком…
Хороший человек – это кто? Речь, собственно, о чем?
Я недоуменно поглядел на Дашу, прислонившуюся плечом к дверному косяку, и она только и могла, что спросила меня глазами: «Что?» Лицо у нее, несмотря на загар, тотчас побелело и вытянулось, и я поспешил успокоить ее неопределенно-фальшивым пожатием плеч. Но этот жест только вспугнул ее, как пугает человека, каждую минуту ждущего беды, всякая недосказанность или неопределенность. Глаза ее стали решительными и злыми, вертикальная морщинка между бровей прорезалась глубоко и четко, – и со всем отчаянием, которое иначе еще зовется мужеством, она изготовилась меня защищать.
– Погоди-ка! – сказал я жене, едва сдерживая улыбку. – Сейчас принесу ружье.
– Ружье?
– Ну да! Стану отстреливаться, а ты – подносить патроны. Шарахнем утиной дробью!..
Я подошел к Даше, обнял левой, здоровой рукой за плечи и поцеловал в кончик носа.
– Веселишься? – отстранилась она, невесело, через силу улыбаясь. – Я, между прочим, сама могу выстрелить… если придется. Ах и это ты знаешь! Что еще ты обо мне знаешь?
«Много чего, – сказал бы я, если бы решился ответить. – Знаю, как ты упряма, но щепетильна и справедлива. Как в детстве мать поставила тебя на колени за чужую провинность, потому что ты была старшей, и как всю ночь простояла ты на рассыпанном горохе, но прощения не попросила. Как утром отец поднял тебя на ноги, потому что не смогла встать, сковырнул с коленей вдавившиеся в кожу горошины, ты пошла в школу, а потом не разговаривала с матерью целую неделю. Как доброхоты нашептали, что я бросил женщину с ребенком и что я мерзавец и негодяй, каких свет не видывал, – но однажды безоговорочно признав меня мужем, хотя было, было во мне что-то червивое в молодости, ты отрезала: не верю ни единому слову!» И еще много чего мог бы я рассказать, но поостерегся: никогда не знаешь, как Даша отреагирует на, казалось бы, самые безобидные и правильные слова, а ссориться по пустякам, да еще сегодня, мне менее всего хотелось.
– Дашенька, – меняя тему, пропел я просительно-жалобным, кошачьим голосом и притянул ее за поясок халата, – хочу шепнуть тебе пару ласковых слов, но рука, черт бы ее подрал, загипсована. Не будет нам помехой эта моя неловкость?
Жена подняла на меня глаза, поглядела, испытующе и лукаво, и тотчас укрыла их за густыми ресницами…
Обещанный звонок раздался на следующий день ближе к вечеру.
– Евгений Николаевич, мы в ресторане «Центральный», – прогундосил в трубку Мирошник, по всей видимости прикрывавший ладонью микрофон. – Ждем вас. Только заезжайте со двора, с черного хода. Там есть комната для гостей…
Комната была мне знакома по застольям прежних лет, – и через какие-то полчаса я с независимым видом пробрался по полутемному ресторанному коридору мимо кухни, кладовой и кабинета директора, скользнул в боковую дверь малого зала и уже оттуда – в гостевую. И тотчас со стен брызнули мне навстречу и ослепили отраженным янтарным светом зеркала, развешанные по периметру комнаты и обрамленные искусственными цветами. Невольно я прищурил глаза и так, будто сослепу, огляделся по сторонам.
У накрытого стола сидели двое: Мирошник и человек, мне не знакомый, – большой, если не сказать, огромный мужчина средних лет с борцовскими плечами, пудовыми кулаками и хищной, вытянутой, как череп ископаемого ящера, головой. Мирошник торопливо поднялся, подал руку, но, разглядев на мне поддерживающую повязку, смутился и осторожно пожал кончики моих пальцев, тогда как «амбал» (как я окрестил незнакомца) и не подумал встать – нагнув голову, с любопытством разглядывал меня из-под разлатых бровей.
«Ну и рожа! – невольно подумал я, недоумевая: кто этот человек, зачем он здесь? – Какой-то он… бандит с большой дороги».
– Иван Николаевич Сусловец, – наконец представился мне «бандит». – Друг вот его, – небрежно кивнул он в сторону Мирошника, – его, Василия Александровича. Мы тут, пока вас ждали, немного перекусили, но все равно кушать хочется. Садитесь, поужинайте с нами.
Я молча сел и скользнул взглядом по столу. Стол как стол: овощные салаты, мясная нарезка, красная икра, шашлык, снятый с шампуров, – горкой на блюде. Водка, коньяк, «боржоми» в стекле. Что еще?
– Эй, где вы там? – как бы прочитывая мои мысли, крикнул Мирошник. – Девочки, давайте уху! С пылу с жару, Евгений Николаевич! И запеченный на углях карп будет, еще утром доставили из Приозерска.
– А пока выпьем! – взялся за бутылки Сусловец. – Я «белую», ничего другого не пью. А вы, Николаевич? Может, коньячку?
Сошлись на «белой».
Пока пили, молоденькая, запыхавшаяся официантка внесла огромную дымящуюся супницу с ухой. Следом, придерживая ногой дверь, проскочила полная румяная тетка в фартуке, по всей видимости, ресторанная повариха, с фарфоровым блюдом на вытянутых руках. На блюде лениво возлежал черно-золотистый карп с жутко-красными ягодами калины вместо глаз и зажатой в усатом рту лимонной долькой.
– Вот где фосфор, друзья мои! – воскликнул Сусловец, снова берясь за бутылки. – Фосфор – и никаких тебе тараканов!
Выпили по второй, и тотчас голова у меня поплыла. «Это все больница, будь она неладна!» – сказал я себе с ожесточением, приготовляясь вкусить по третьей. На душе было муторно, все надежды, которые я возлагал на приезд Мирошника, развеялись: упокоенный карп, плотоядный Сусловец, супница, напоминающая ночной горшок, – это ли нужно сейчас, в этом ли спасение для меня? Осталось набраться, чтобы ничего не помнить. И все, и аминь!
И тут Мирошник спросил – как бы невзначай, как бы между прочим:
– Ну, что будем делать с машиной, Евгений Николаевич?
– А черт его знает! Нет никаких вариантов. Были бы деньги – нашлись бы и варианты. А так…
– Да-а! – протянул тот и сочувственно покачал лысой, отсвечивающей в зеркалах нежным розовым свечением головой.
– А давай, Вася, поможем, – в наступившей паузе внезапно предложил Сусловец, и от слов «давай поможем» я мигом протрезвел, словно и не пил вовсе. – Надо помочь хорошему человеку.
– И я о том, Иван Николаевич!
Еще не совсем веря своему счастью, я обвел вопросительным взглядом обоих. Мирошник глядел на меня с видом девственницы, как если бы только сейчас, сию минуту осенила его замечательная спасительная мысль обо мне. Но повернув голову, я натолкнулся на совершенно другой взгляд – «бандита с большой дороги» Ивана Николаевича Сусловца, – открытый, в упор, словно этим разбойничьим взглядом он не то целился мне в лоб, не то приценивался ко мне.
– У меня в Пустовце станция технического обслуживания, – пояснил он наконец. – Даете добро – и за неделю, максимум две, мы отрепетируем вашу машину. Будет как новая. Ну что, решено? Вот и славно! Значит так, Вася, завтра машину ко мне! А пока выпьем за дружбу! Будем дружить, Евгений Николаевич!
Мы с глухим звоном сдвинули наполненные стопки и выпили.
«Вот ведь как бывает! – думал я, слепо тыкая вилкой в пустую тарелку. – Вот ведь как!.. Нежданно-негаданно…»
Теплая благодарная волна прихлынула к моим глазам, тогда как между лопатками внезапно скользнул и остудил этот пылкий благодарный порыв какой-то странный необъяснимый холодок.
«И все-таки дружба – штука стоящая, – сказал себе я, пытаясь развеять скверные предчувствия, навеянные холодком, – даже если доведется плыть между Сциллой и Харибдой!..»
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?