Текст книги "Альпийский синдром"
![](/books_files/covers/thumbs_240/alpiyskiy-sindrom-186266.jpg)
Автор книги: Михаил Полюга
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
11. Начало
Я торопился, потому что трудно просыпался, похмельная горечь вязала слюну, хотелось пить, и, собираясь, я то и дело бегал на кухню и пил воду из чайника. А когда наконец собрался и примчался на вокзал, оказалось, что единственный автобус до Приозерска отправляется днем, и чтобы попасть на работу вовремя, нужно добираться с пересадками: сперва по железной дороге до станции Чернорудка, а оттуда еще 20 километров – неизвестно на чем. Но другого выхода не было, и я купил билет до Чернорудки.
Электричка гудела, набирая скорость и притормаживая, останавливаясь у каждого столба, выталкивая и вбирая беспокойных утренних пассажиров. Я сидел у окна, пил маленькими глотками воду из загодя припасенной бутылки и думал о том, что первый рабочий день не задался. Добираюсь с опозданием и не известно, когда и как доберусь. Долгожданное повышение по службе не принесло радости, я весь – сомнение, неуверенность, сожаление о содеянном. Главное же то, что я напрасно согласился на авантюру – пребывать вдалеке от дома. И подтверждением тому – первое испытание: отрезок в ничтожные 60 километров оказывается непреодолимым. А это значит… это значит, что мне чаще, чем думалось, придется быть без Даши, а ей – без меня.
Но, с другой стороны, все оказалось не столь печально. В Чернорудке, на пятачке за крохотным вокзалом, уже дожидался автобус, настывший, как холодильник, со стойким запахом подмороженной пыли, уставшего металла и неистребимого, въевшегося в обшивку человечьего духа. Час тряской езды – то по убитой брусчатке, то по выщербленному, в ямах и ухабах асфальту, – и я выбрался на свежий воздух у знакомого, примелькавшегося за минувший день перекрестка.
Время близилось к полудню, и, попрекая себя в душе: «Вот так начало, лучше и не придумаешь», я не совсем уверенно, но неспешно, как должно ходить руководителю, взошел по ступенькам, открыл дверь прокуратуры и едва не столкнулся в коридоре с техничкой Любкой, шуровавшей шваброй по вытертому линолеуму.
– Ой! – вскрикнула Любка, нахально поблескивая коронками из рыжего металла. – А мы думали, сегодня уже не будете: далеко ехать, и обед скоро…
Я невнятно поздоровался и прошагал мимо, не преминув заглянуть в стоявшее посреди коридора ведро – оно хоть и было полно, но водой мутной и грязной. «Черт, еще и это!.. – невольно подумал я. – И почему встретилась эта Любка, а не красна девица с водой родниковой? Чует мое сердце, хлебну я здесь грязнотца».
В канцелярии секретарь-машинистка Гузь вшивала какие-то бумаги в пухлый наряд – папку с перепиской и материалами проверок по одному из видов надзора. Когда я вошел, она, показалось мне, с недоумением и досадой подняла глаза и дрогнула косым уголком рта в скупой, вымученной улыбке.
«Тебе-то чего от меня? Что не так?» – ответив этой улыбке сухим «день добрый», подумал я и тут же вспомнил, как под хмельком напутствовал меня Мартынчук:
– Коллектив неплохой, но развинченный: люди работают вполсилы. На то были свои причины. Но если вы проявите принципиальность и наладите дисциплину, я уверен – дело пойдет на лад. А вот с канцелярией разберитесь сразу. Секретарь-машинистка – особа безответственная, ленивая, наглая. Вот и присмотритесь, подберите новую кандидатуру, а эту мадам лучше уволить.
Вот, значит, как: ленивая, наглая… И платье у нее с разрезом по бедру – неправильное платье… И рот кривой, и шея худая… И так смотрит, словно догадывается: уволю ее, и дело с концом…
По всей видимости, во взгляде моем проявилось нечто такое, от чего у Надежды Григорьевны дрогнули и привяли черты лица, она поспешно увела глаза и стала ковырять в наряде цыганской иголкой с продетой сквозь ушко толстой суровой ниткой.
«Так-то лучше, чем досадовать!» – ухмыльнулся я, вошел в свой новый кабинет и невольно остановился, прислонившись спиной к двери и впервые с недоумением глядя по сторонам. Все здесь казалось непривычным, чужим и чуждым: видавшая виды канцелярская мебель, треснувший плафон люстры, повисший на электропроводе выключатель, облупившаяся на подоконниках краска. Не то чтобы на прежнем месте было уютнее, но там взгляд ко всему притерпелся, тогда как здесь… Здесь даже дух был несвежий, застоявшийся и горьковато-затхлый, какой бывает в насквозь прокуренных помещениях или в таких, где давно не появлялся человек.
«А ведь Чуков прав, придется делать ремонт», – вздохнул я и принялся устраиваться: разделся, затолкал сумку с вещами под стол, сел на стул и стал осторожно раскачиваться, испытывая его на прочность. Стул застонал, но не поддался. Тогда я принялся за ящики письменного стола – там было пыльно и мусорно, валялись ручки с исписанными стержнями, сточенные карандаши, какие-то бумажки, скрепки, и среди этого добра – телефонный справочник, карта района и затрепанный исчерканный список предприятий, организаций и их руководителей. Следующий час ушел у меня на то, чтобы выбросить в корзину ненужный хлам, застелить ящики чистой бумагой и разложить в них то, что посчитал нужным оставить. Затем я достал из сейфа книгу приказов и взялся составлять свой первый приказ о распределении обязанностей, вернее – переписывать слово в слово приказ старый, только за своей подписью.
Так миновал еще час. За дверью то и дело раздавался стрекот машинки, бубнили какие-то голоса, цокали подкованные каблучки, но тревожить меня, по всей видимости, не решались. Тогда я вытащил из сумки кипятильник, банку растворимого кофе и сахар, вышел в канцелярию и спросил, где могу набрать чистой воды.
– В ведре, – подняла на меня глаза Надежда Григорьевна, и тотчас шея у нее пошла красными пятнами. – Ведро в коридоре, за дверью, на табурете. Вода свежая, Любка приносит из колодца.
Мне отчего-то стало жаль ее всполошенного взгляда и этих постыдных пятен на шее, и вместе с жалостью мелькнуло сомнение: может, не такая она ленивая и наглая, как нашептали Мартынчуку? Надо бы к ней присмотреться, а пока… И прежде чем отправиться на поиски ведра с водой, я как можно любезнее поинтересовался: что коллектив? все ли на месте? Оказалось, что один Ильенко на месте – пишет обвинительное заключение в своем кабинете.
– Саранчук ушел в суд, – докладывала Надежда Григорьевна, глядя на меня из-за деревянного барьера, разделявшего канцелярию на две неровные части. – Любка пошла почту разносить. А Виктор заболел. Сказал: если что-то срочное, придет, но машина все равно не на ходу. Давно списана, а новую даже не обещают. Может, теперь дадут…
– Может, и дадут, – сказал я не очень уверенно, но тут же прибавил: – Определенно дадут. Прокурор области обещал…
Когда-то я не любил кофе, но в последние год-другой стал привыкать к этому горьковатому напитку и даже втянулся в некий ритуал – непременная чашка кофе рано поутру, натощак. Потом появилась привычка к еще одной, послеобеденной чашке. Ну а в тот день сам бог велел… И я сидел в кабинете, пил маленькими глотками горячую коричневую бурду и смотрел за окно, на присыпанный снегом двор, небольшой, провинциальный, сплошь усаженный вишнями и яблонями, с гаражом, сарайчиком и отхожим местом, сложенным из красного кирпича. Короткий январский день клонился к закату, и двор, и все во дворе – гараж, сарайчик, отхожее место, деревья с черными голыми ветвями – казалось подернутым мерклой мгой и потому неприветливым, нахохленным, отчужденным.
В дверь постучали. Вошла Надежда Григорьевна с папкой для бумаг, прижатой почему-то к груди, и вопросительно на меня поглядела. Я кивнул, и она как-то боком, неровно пристукивая каблучками, пересекла кабинет и положила папку на край стола. Я заглянул в нее, полистал бумаги – то были статистические карточки, поданные следователем райотдела милиции мне на подпись, две-три жалобы и директивное задание Генеральной прокуратуры.
– Что-то еще? – спросил я, видя, что секретарь-машинистка не уходит.
Она сказала, что в канцелярии ждет заместитель начальника райотдела майор Савенко. Ах Савенко! Мне рекомендовал его заместитель прокурора области и мой однокашник по школе Андрей Бутырский, прибавив с лукавой усмешкой, что если уж захочется с кем-то выпить, то лучше с ним. «Сейчас к тебе полезут в друзья, как тараканы, а ты их гони, на первых порах держи дистанцию. Ты в районе один такой. А Савенко мужик неплохой, к тому же знает о каждом что да как. Вот и держи его при себе».
Не без любопытства я посмотрел на входящего. То был человек моего возраста, крепкий на вид, плотный, с круглым и как бы добродушным лицом, но вот глаза на этом лице – необыкновенно цепкие, настороженные, хитрые – не оставляли сомнения, что добродушие это показное. Савенко был в форме, но козырять, как любили щеголять этим многие милицейские чины, не стал, а с улыбкой произнес: «Здравия желаю!» – и протянул сильную, жесткую, как булыжник, ладонь с аккуратно подстриженными ногтями.
Я пригласил майора сесть, и секунду-другую мы молча всматривались друг в друга: ну, что ты за человек? Глаза у Савенко были быстрые, сторожкие, и в то же время маслились показным радушием и доброжелательностью. Что Савенко высмотрел и понял во мне, я разгадал, когда тот легонько вздохнул, обмяк плечами, придвинулся поближе, точно хотел шепнуть о чем-то на ухо, и выложил на столешницу локоть. Значит, решил: новый прокурор, то есть я, не заносчив, с ним можно по-простому…
– Как вас по имени-отчеству? – спросил я, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу за ногу. – Кажется, Николай Иванович?
– Так точно, – и вовсе расслабился Савенко, сияя как медный грош.
– Мне говорил о вас Андрей Александрович как об исключительно порядочном человеке.
– В таком случае позвольте отрекомендоваться… нынче вечером. Ведь вы в гостинице остановились, в двенадцатом номере? Гостиница – дрянь, но другой здесь нет. Ничего, подыщем квартиру. Есть у меня одна на примете – уютная, теплая. Сдает такая себе краля… – При упоминании о крале Савенко двусмысленно ухмыльнулся и сладко вздохнул. – Но это потом. А сейчас разрешите идти: времени всего ничего, нужно успеть подсуетиться…
Савенко козырнул и потопал из кабинета. Через неплотно прикрытую дверь я услышал, как, минуя канцелярию, он проворковал о чем-то Надежде Григорьевне, та коротко ответила и оба они вполголоса засмеялись. «Словно голубь с голубкой – гу-гу-гу!» – в свою очередь ухмыльнулся я, представив масленые глазки майора и косенькую улыбку секретаря-машинистки Гузь…
В оставшееся до конца рабочего дня время я занимался бумагами. Одну из жалоб, на несогласие с приговором суда, я адресовал Саранчуку, вторую, об избиении участковым инспектором переростка, подозреваемого в краже велосипеда, – Ильенко, третью, о незаконном увольнении с работы, оставил себе. В этом решении – рассмотреть жалобу самому – крылась определенная хитрость: с некоторых пор трудовые споры разрешались только судом и мне не было необходимости напрягаться, только и всего, что разъяснить порядок обращения в суд.
Задание Генеральной прокуратуры о проведении проверки законности приватизации я ничтоже сумняшеся спихнул Саранчуку: он здесь, в районе, как рыба в воде, все знает и разумеет, тогда как я – человек новый, пришлый, когда еще осмотрюсь. Да и не дело княжеское – пахать, когда есть холопья… Поживет с мое, хлебнет столько, сколько хлебнул я, пребывая семнадцать лет в помощниках, а когда будет прокурором – тогда настанет его черед ставить резолюции на бумагах. А пока – арбайтен! И, блаженно ухмыляясь, я вывел в правом углу указание: «Л. Ю. Саранчук. Выполните задание с привлечением контролирующих органов» – и лихо расписался.
Оставались статистические карточки, – и тут я призадумался. Порядок заполнения таких карточек я изучал на курсах повышения квалификации – не так давно, но без особой охоты, поскольку на прежней должности нехитрая эта премудрость была без надобности. И вот теперь, когда понадобилась, я не без оснований опасался какого-нибудь подвоха: ведь ментам подсунуть липу – раз плюнуть, лишь бы статистику под конец месяца подправить. Но выход быстро нашелся, и с карточками в руках я направился в кабинет Ильенко.
Едкий табачный дым стоял там коромыслом, и в дыму этом я разглядел склоненный над столом затылок с редкими слежавшимися волосами. На звук открываемой двери Мирон Миронович медленно, будто спросонья, поднял голову, – и на меня глянуло изжелта-смуглое усохшее птичье лицо фараона XIX династии эпохи Нового египетского царства Рамзеса II.
– А! – глухо и бесцветно изрек Рамзес II и загремел стулом, выкарабкиваясь из-за стола.
Я жестом попросил следователя сесть и положил на стол статкарточки.
– А! – снова воскликнул тот, но уже с иной, укоризненно-насмешливой интонацией, и ткнул желтым пальцем с кривым хищным ногтем в поданные бумаги: – Форма 1 на выявленное преступление. А копия постановления где? Не принесли копию? Сколько раз говорил: нет копии постановления – нет подписи под статкарточкой. А им хоть кол на голове теши! – Он притянул к себе бумаги и косо, по-птичьи, заглянул в них. – А! Это на дополнительные эпизоды. Месячные отчеты скоро, показателей нет – опера и подсуетились…
– Вот и разберитесь. Вы дело знаете, изучали – что там и как, – сказал я с простодушным выражением на лице. – Будут постановления, и все такое, – тогда и подпишу.
Рамзес II нахохлился, поник плечами, накрыл статкарточки пятерней с коричневыми, высохшими, как стручки фасоли, пальцами и потянул к себе.
День заканчивался. Уходя, я снова набрел в коридоре на Любку. Теперь она шуровала веником, сгребая мусор в обгрызенный пластиковый совок.
– Ой! Уже домой? – техничка распрямила спину и широко улыбнулась, выставив тусклые, бронзового отлива коронки и пыхая зелеными кошачьими зрачками. – А вечерять где будете? Припасли тормозок? Что, и всухомятку?
«Вот баба! Уже где-то хильнула», – и не хотел – покривился я, уловив тошнотворный смешанный запах самогона, селедки и лука, витавший вокруг словоохотливой технички. Но вникать, разбираться, карать в первый рабочий день показалось неуместным, и я попрощался с Любкой, громыхнул входной дверью, сбежал по кривобоким ступеням на тротуар и неспешным шагом направился к перекрестку.
Распогодилось, и вечер стоял синий, прозрачный, усыпанный звездами, с бледной луной, скупо просвечивающей сквозь прозрачную, как паутина, тучу. Поскрипывал под ногами упругий наст. Дым печных труб, прижатый к земле неуловимым ветерком, забирался в ноздри, и несколько раз я негромко кашлянул, прочищая гортань от дерущего налета перегоревшего угля и дров.
Из дворов и сарайчиков, попадавшихся на пути, тянуло навозом, куриным пометом и еще чем-то паленым – не то замкнутой электропроводкой, не то подгоревшим сцеплением, как если бы за мгновение до моего появления по улице проскочил неисправный автомобиль.
Я шел и смотрел на звезды, слушал протяжное пение снега под ногами, и думал о себе, и видел себя как бы со стороны: что я, где я, зачем – в этом чуждом нелепом мире, так равнодушно взирающем на меня с недосягаемой высоты? Здесь ли я на самом деле, и если все-таки здесь – откуда это сосущее душу ощущение, что материя обманна и ничего живого, в том числе и меня, никогда не было в этом неподвижном, стылом, мертвенном пространстве, нет и теперь? Иначе как объяснить: вселенную, жизнь, смерть, все, что вокруг, – от макрокосма до вон того кота, голодно выглядывающего из подворотни? Как? Неправдоподобно, жутко, безжалостно, необъяснимо!
От нерадостных мыслей о вечном и невечном меня отвлекла одинокая женская фигура, движущаяся впереди меня к перекрестку. Издали женщина напоминала девочку-переростка в своем зябком, подбитом ветром пальтеце, в полусапожках, открывавших тонкие икры, и в лохматом пуховом берете. Прибавив шагу, я почти нагнал ее и тотчас приостановился: в свете слепого фонаря шла, низко склонив голову и оскальзываясь на притоптанном насте, Надежда Григорьевна Гузь.
«Еще и эта! – затаив дыхание, недовольно подумал я: особого желания общаться с секретарем-машинисткой на промерзшей вечерней улице у меня не было. – Какая-то она жалкая, прибитая жизнью. Ну, давай, сворачивай, ну же! Не по пути нам…»
Как бы уловив этот мысленный мой посыл, Гузь и вправду свернула на перекрестке – в противоположную сторону от той, куда должен был идти я.
12. О пользе смешивания водки с пивом
В тесном номере гостиницы, затрапезной и холодной, мы неторопливо выпивали, закусывали и говорили обо всем понемногу – я и майор Савенко.
Из щелей в оконной раме сквозило морозным холодом, и я уложил на подоконник одну из тощих гостиничных подушек. И, напротив, от чугунной батареи под окном тянуло сухим жаром, словно от раскаленной печки, – и вскоре лица у нас раскраснелись сторонами, обращенными к батарее.
Закуска была у нас отменной: биточки, тушеная печенка в сметанном соусе, запеченный в духовке картофель, сдобренный чесноком, корнишоны в банке, две копченые селедки, балык, хлеб домашней выпечки, – и потому мы не пьянели, хоть распивали уже вторую бутылку. Пили водку, но в большой тяжелой сумке, принесенной Савенко, ожидали своего часа коньяк, пиво и бутылка самогона, настоянного на травах. «Мало ли, вдруг вы предпочитаете самогон», – пояснил странный набор спиртного Савенко и в самодовольной ухмылке намаслил глазки: понял, что угодил. В ответ я потер руки и закивал головой: и самогон тоже! Как же без самогона?!
– Правильно, что приехали. Здесь не пропадете, – говорил мне Савенко, ошкуривая копченую селедку, облизывая жирные пальцы и причмокивая от удовольствия. – Район хоть и маленький, но своеобразный. Смотрите, – и он стал загибать пальцы, лоснящиеся и пряно пахнущие рыбьим жиром, – здесь лучшие в области черноземы – это факт. Здесь же рыбхоз, каскад ставков на Роставице. В придачу в каждом селе – зарыбленный ставок. Вот вам второе богатство после черноземов – рыба. В основном карп, но и судачок изредка попадается – эх, какой судачок! Как-нибудь организую уху из судака – тогда поймете, что такое наш район. А лучшую уху, чтоб вы знали, готовят рыбаки. Не баба Клава из столовой, а такой себе мужичок-с-ноготок. Выловил карпа, тут же, на берегу, выпотрошил – и в ведро, и на огонь. Никаких тебе специй – соль, лавровый лист, укроп. Полчаса на костре – и прошу изволить к столу. Я голову не ем, брезгую, а для рыбаков главное лакомство – голова. Вот такая, в два кулака, губастая, – они разбирают эту рыбью голову на триста или там пятьсот мелких косточек.
– Пятьсот? Быть того не может!
– Сами увидите. А пока выпьем под селедочку. – Савенко ударил своим стаканом о мой стакан и рявкнул по-украински: – Будьмо!
Выпив, он отер замасленные пальцы клочком газеты, подцепил вилкой корнишон.
– Пойдем дальше: маслозавод. Там окопался такой себе местный магнат – не подступишься. Но толковый, хитрый. Мы вокруг него и так и этак, а он вьюном – раз, и выскользнул. Второй дом строит – рядом с первым. Дети еще не выросли, а уже для них строит. И что? А ничего. Документы на застройку в порядке, что тут скажешь. За городом у него ферма, выращивает индюков на продажу. А сколько на казеине заработал втихую, сам Бог не знает! Вы с ним поосторожнее, жук хитрый, скользкий. Говорю на всякий случай: кто предупрежден, тот вооружен. А вот балычок… Попробуйте! Балычок наш, из одного хозяйства. Председатель колбасный цех за границей прикупил, не цех – сказка! Хитрые механизмы, нержавейка, все блестит. Выпускают всякие вкусности из своего же сырья: сосиски, колбасу, а для хороших людей – еще и балычок. В магазине такого балыка не найдете, определенно говорю!
Я подцепил вилкой увесистую, грубо соструганную пластинку балыка, откусил, пожевал, кивнул Савенко: в самом деле вкус отменный.
– А что рыбхоз? – спросил как бы невзначай, хотя вопрос этот вертелся на языке изначально. – Говорят, монстр, государство в государстве.
– Тот еще монстр! Но, между нами говоря, директор – и, потянувшись ко мне красным лицом, Савенко выпучил губы и вполголоса прошептал, как будто выдавал государственную тайну, – директор уже не жилец: опухоль головного мозга. Сделали операцию, раскроили череп, но только намучили человека: стал забываться, заговариваться, ну и… Жизнь – паскудная штука: кажется, все у тебя есть, чтобы жить в свое удовольствие, а тебя уже как бы и нет на свете. Эх, только и радости, что выпить с хорошим другом и женщину полюбить!
Слово «женщина» Савенко произнес любовно, распевно, и скабрезный блеск, как у мартовского кота, проскользнул в его живчиках-глазах.
«Женщину? Это хорошо – полюбить женщину!» – невольно вздохнул я, вспоминая Дашу.
– А вот еще что: прослоим водку пивком, – перескакивая с одной темы на другую, предложил Савенко. – Да под селедочку! А? Напрасно вы, как я посмотрю, игнорируете… Зря, ей-богу, селедочка – первый сорт.
Я ответил, что водку с пивом не мешаю – наутро болит голова и во рту привкус, словно там коты ночевали.
– О-хо-хо, коты! А все-таки – стаканчик?.. Даю слово, утром – никаких котов! О-хо-хо! Нежное у вас устройство, однако… – Ошкурив и покромсав ножом еще одну селедку, он подал мне золотисто-коричневый маслянистый хвост. – Попробуйте, самое вкусное, что есть в рыбе. Я с таким хвостом могу три литра в один присест выпить. Ну, что я говорил?
«Не отстанет ведь, – подумал я, покоряясь. – И в самом деле, вкусно. А утро… как-нибудь переживу утро».
Но растягивать удовольствие, чтобы рыбьего хвоста хватило надолго – литра на три пива, как это выходило у тренированных любителей, подобных Савенко, – я не умел. Уже после первого стакана измочаленный зубами хвост был отправлен мной на кучку со съестными отходами.
– Однако как вы продукт переводите! – Савенко с ласковой укоризной покачал головой и подвинул ко мне тарелку с последним кусочком селедки. – Не люблю, не люблю, – а ведь понравилось! А? Понравилось? Как говорится, водка без пива – деньги на ветер.
Разлепив губы в хмельной улыбке, я подставил собутыльнику стакан, и тот снова наполнил посудину пивом – уже выдохшимся, с тонкой пленкой подсевшей пены.
После второго стакана я стал ощутимо пьянеть: в теле появилась вялая истома, комнатка поплыла, воздух в ней сгустился и язык ворочался у меня все ленивее, все неповоротливее и уже не поспевал за тем, что мыслилось и роилось в моей голове. Савенко хоть и выглядел крепче и увереннее меня, но и он стал сбиваться и перескакивать с одной мысли на другую. А там и вовсе размяк, придвинулся, сочувственно и проникновенно завздыхал, взглядывая как бы опростевшими, налитыми алкогольной слезой глазами.
– Нелегко вам здесь будет, Евгений Николаевич. Если честь по чести… Раньше был Козлов, теперь на его месте вы. Что говорите? Нет, я не то хотел сказать, разумеется, вы на своем месте, кто бы спорил. Козлов был, Козлова нет. А коллектив остался. А коллектив, скажу я вам, – у-у, какой коллектив!.. Вот хотя бы Витька, шофер…
– А что Витька?
– Кто его на работу принимал? Козлов! Козлова нет – машина теперь где? В гараже машина. Не на ходу машина, а вчера ездила. Теперь – Саранчук. Еще год назад кем был Саранчук? Пфуй! Адвокатишкой! Строчил жалобы, в суде штаны протирал. Кто Саранчука подобрал? Опять же Козлов! Ну а что до Ильенко, там статья особая. Человек на хорошем счету, скоро шестьдесят, а тут снимают с работы прокурора. Соображаете? У старика был последний шанс вскарабкаться выше, но появляетесь вы – и кресло занято.
Я ошарашенно заглянул в мутные глаза Савенко:
– Так что же?..
– Коллектив не за вас. Раньше все было хорошо, привычно и понятно, а кто знает, как повернется теперь? Из всей прокурорской братии одна Любка в шоколаде. Она в обед чарочку пропустит, а после почту разносит. Козлову, разумеется, донесли, вот он и грозился ее погнать, да не успел, сам того…
Я спросил, а что Надежда Григорьевна Гузь? Ухмыльнувшись, Савенко скабрезно пошевелил в воздухе растопыренными пальцами:
– Там особые отношения, хитрые. Как-нибудь сами увидите. А пока… – Он заерзал на стуле, с трудом приподнял отяжелевший зад и, покачиваясь и лавируя в тесном пространстве номера, поплыл к двери. – На всякий случай – туалет в конце коридора… Сию минуту… Это все пиво, будь оно неладно…
«Вот так так: хитрые отношения!.. – глядя вслед грузно выплывающей из номера фигуре Савенко, подумал я с мутной, хмельной ухмылкой. – Наша скромница Гузь – и Козлов… Вот так так! А впрочем, он ведь вдовец. А что она? Есть у нее муж или она тоже вдова? Постой, почему обязательно вдова, почему не просто так?.. Это же надо: хитрые отношения!..»
Приглушенно-мягкий звук, будто на пол свалился куль муки, долетел из коридора.
– А, черт! Мышиный лаз, а не коридор: там стена, тут стена, – раздался гулкий голос Савенко, потом послышалось невнятное бормотание, похожее на сдержанное ругательство, и майор с трудом протиснулся в дверной проем номера, потирая ушибленное плечо и приговаривая сквозь зубы: – Говорил: гостиница – дрянь, дрянь и есть! А? Не попробовать ли нам самогона?
Язык у него слегка плелся, и на ногах он держался не очень твердо, но по выражению его алчущих и жаждущих глаз я понял: до конца еще далеко. Как бы его спровадить? – мелькнула вздорная мысль, но я тут же устыдился: не он – я позвал, и человек расстарался, кормит-поит, разливается соловьем. Нет, надобно терпеть, терпеть и ловчить: пригубливать, делать вид, что пью, а спиртное незаметно выплескивать под кровать, иначе утром умру, умру, но не встану…
Но самогон оказался на удивление пристойным, с привкусом мелиссы, мяты и зверобоя, – или мне показалось, что с привкусом этих трав. Как бы там ни было, я и не заметил, как опорожнил стакан, на четверть наполненный услужливым Савенко.
– Каково? А? А-а-а! – не спуская с меня мутно-возбужденного, но все такого же зоркого и цепкого взгляда, воскликнул он, едва я выпил. – Самогон – золото, а не самогон! Кстати, способствует мужской силе…
Как тут было не выпить еще по одной – за мужскую силу.
И очень скоро, почти сразу после того время сгустилось, пространство утратило прежнюю четкость, мысли и суждения стали вязкими и сочились по капле, как сироп через густой слой ваты. Странное это состояние – эйфории и умирания, когда куда-то рвешься, чего-то жаждешь, во что-то влипаешь, но и гаснешь, теряешь ощущение реальности, времени и места, вянешь, впадаешь в прострацию и снова выныриваешь, впадаешь и снова выныриваешь, чтобы, в который раз вынырнув, вопросить в недоумении: «Что? А? А-а-а!..»
«Кажется, я жутко пьян? – мелькала мысль. – Или еще ничего?..»
И тут Савенко заговорил о чем-то, весьма любопытном, что зацепило и насторожило, – и я в который раз «вынырнул на поверхность» и навострил уши.
Он говорил о Козлове, моем неудачливом предшественнике на посту прокурора района. Что говорил? Что-то путаное, невнятное, плутая языком и запинаясь, но тем не менее интересное для меня весьма.
– А вот Козлов с Кравцом… Вот же, скажу вам, был тандем – прокурор и начальник милиции! Лучший район в области по раскрываемости! А потом побили горшки… А все Миллион, зараза!..
– А? Миллион?..
– Это наш начальник следственного отдела. И фамилия какая-то подлая – Германчук, а все зовут Миллионом. Почему? А черт его знает! Потому! Как по мне – Миллион он и есть Миллион. И какой хитрован, какой лис! Пролез в друзья без мыла – одновременно и к Кравцу, и к Козлову. Но вы подальше от него, держите на расстоянии: как только станет набиваться в друзья – гоните взашей черта кучерявого!
– Он что, кучерявый?
– Лысый, как колено. Маленький, верткий, глазки крохотные, липкие и бегают, как у проститутки. Тьфу, пропасть! Выпьем, Николаевич?
Мы ударили стаканом о стакан, и пока Савенко пил, запрокинув голову и утробно не то булькая, не то глотая, я выплеснул самогон под кровать, но был тотчас пойман с поличным.
– Э, Николаевич, зачем разливать? Разливать не надо, последнее дело – разливать, – крякая и отдуваясь, упрекнул меня ушлый остроглазый майор. – Я вот что, я капну самую малость – и на посошок… А что останется – завтра опохмелитесь. Нет, уже сегодня…
Я с трудом сделал глоток – и самогон едва не возвратился обратно.
– Так вот, надумал Козлов дом построить. Стройка – дело хорошее, но дорогое, расходное. Если только не словчить… Да! В общем, он в рыбхозе – кран, в карьере – песок, в лесхозе – лес… Выпишет осьмушку, возьмет фунт. А Кравцу доносят: так, мол, и так, – то гаишник машину остановит, то стукач оперу шепнет… Закрыть бы на это дело глаза от греха подальше, но Кравец в прошлом оперативник, вот и не удержался, начал записывать в календарь: проверить, откуда кран, песок, лес. А Миллион – он и рад случаю, утащил со стола листок с записями, принес к Козлову и нашептал: погляди, Кравец под тебя копает. Козлов взвился, он ведь становится бешеный, если что не так. И пошла свара…
– Так поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем…
– Что? Кто такие? – недоуменно зыркнул из-под набрякших век майор.
В ответ я неопределенно покрутил рукой в воздухе, словно ввинчивал в патрон несуществующую лампочку.
– А! Как говорится, пора. – Савенко поднялся, покачиваясь, завернул в газету объедки и сгреб в сумку, а оставшиеся от пиршества ломти хлеба и два биточка укутал в бумажную салфетку и затолкал в тумбочку. – Отдыхайте. А хорошо посидели, Николаевич, а? Хорошо!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?