Текст книги "Письма. Дневники. Архив"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pisma-dnevniki-arhiv-88309.jpg)
Автор книги: Михаил Сабаников
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
16 июля
По выезде из Ширвинта я увидел налево от шляха, в каких-нибудь 2 верстах от него, большой двухэтажный новый деревянный дом. Очевидно, какое-то поместье, о котором полиция по каким-нибудь соображениям нам не сообщила. А по всем видимостям, здесь можно разместиться. Едемте туда. С унынием взглянул на меня доктор – ведь уже полдня искали, всё разместили, зачем еще искать! Но мы сворачиваем – «здесь, наверное, хорошо будет, и полиция умышленно не послала нас сюда, когда указывала целый ряд заведомо непригодных помещений». У встречного крестьянина спрашиваю, чьё это владение. «Это имение с мельницей принадлежит молодой пани Конча, она одна живет здесь и сама ведет свое хозяйство». «Ну вот и отлично, мы панну молодую обворожим, и доброе сердце даст нам под лазарет новый дом – благо она еще не переселилась в него и это не вызовет большой ломки в ее жизни и больших жертв для ее кармана». Вбегаю по ветхой лестнице к скромному домику – сторожке около мельницы, где, как мне было сказано, находилась владелица. Стучу. Войдите. В простой, почти лишенной мебели комнате около маленького столика, служащего и чайным, и письменным, стояла высокая, стройная, не совсем молодая полька в изящном платье. <…>[52]52
Пропуск в тексте – оставлена пустая страница. – Примеч. ред.
[Закрыть]
«Как кажется, дом ваш еще не закончен отделкой и потому занятие его под лазарет ничего в нем испортить не может и не причинит вам убытка». «Я буду очень счастлива, если смогу своим домом сделать что-либо для раненых, но я боюсь, что он слишком еще недоделан, чтобы мог немедленно служить этой цели. Впрочем, садитесь, господа, а я позову подрядчика, и мы сейчас выясним, скоро ли можно дом приспособить для этой цели». Мне стало страшно стыдно за свою глупую остроту о том, что мы обворожим молодую панну. Пошли осматривать дом. Он оказался действительно менее законченным, чем можно было думать. Не вставленные стекла в окнах, не настелены полы, нет лестницы на второй этаж. Ввиду нашествия германцев все работы были приостановлены, но подрядчик брался закончить их в 10 дней. Вот только лестницу нельзя так скоро закончить, сетовала хозяйка. «Что вы, наши сестры были бы в восторге жить в мезонине с приставной лестницей со двора, – возразил я, догоняя хозяйку, вбежавшую вверх по стремянке. – Но возобновлять работы, прерванные ввиду нашествия германцев, невозможно. Мы не имеем времени ждать хотя бы и 10 дней, а вы не должны умножать своих убытков, какие могут произойти в случае нашествия». «Какая жалость, здесь вашим сестрам было бы так хорошо», – сказала хозяйка, оправляя волосы, растрепавшиеся от бега, и подводя нас к окну. Широкий мирный вид на речку, на луга, на лес по другую сторону, на отдельные крыши, кое-где торчавшие из леса. Мы все, кто как умел, выразили свое удивление, как умело поставлен и спроектирован дом и как неожиданно явился перед нами этот живописный вид. «Вам нравятся эти места? Я здесь родилась и выросла, и мне всё здесь дорого, но я думала, что это субъективное отношение», – ответила полька, и я только сейчас заметил, что она иногда с трудом находит подходящее русское выражение своим мыслям. «Вот там, в лесу, дом моего брата, я прошу вас осмотреть его, потому что он уже, наверное, будет годиться». Мне казалось, что дом очень удален от шляха, но пани была настойчива. Она достала карту и стала уверять, что по другой дороге, около которой и стоит дом брата её, удобнее вывозить раненых. Мы решили осмотреть и этот дом – Шешоли Кончева, как он значился на карте. Но перед поездкой нас попросили выпить по чашке кофе. В комнате, где я впервые застал хозяйку, был уже накрыт стол. Мы нашли там молодого человека, который оказался братом хозяйки. Его имение под Поневежем, и он принужден был оставить его и привезти к сестре на луг свой дивный племенной скот, которым мы только что любовались, когда он прогонялся через Ширвинту. При всех необычайных обстоятельствах дня встреча брата и сестры была очень спокойная. Ни слова досады или огорчения. Я заикнулся было, что, быть может, сейчас хозяйке, ввиду неожиданного прибытия брата да в таких условиях, неудобно ехать с нами в Шешоли. «Почему? Мы с братом успеем поговорить и вечером. Кушайте, господа», – был лаконический ответ. Через несколько минут мы ехали в Шешоли.
«Неужели вы думаете, что германцы дойдут до Ширвенты?» – спросила Паулина Павловна (так звали нашу новую знакомую), когда мы уселись с ней в автомобиль. Я был уверен, что так случится, но мне не хотелось огорчать свою собеседницу. При том, на чем основана была моя уверенность? Какой я стратег и велика ли моя осведомленность? Правда, мне не хотелось уподобиться тем, кто, бывая, как и я в штабах, серьезничают, говорят вам шепотом многозначительно то, что вам давно и без них известно, держат себя так, будто боятся расплескать сосуд с секретами. «Мы не воины, Паулина Павловна, и ничего в этих делах не понимаем, – ответил я. – Но на войне надо готовиться всегда к худшему». «Если придут, надо взорвать эту мельницу», – указала она на свою мельницу. Мы разговорились. Семья Кончей, как я потом узнал, одна из самых богатых в этой местности. Старик отец – директор банка взаимного кредита в Вильно. Семье принадлежат в округе большие имения. Старший брат, в усадьбу которого мы едем, большой спортсмен, между прочим, автомобилист. С начала войны он пошел добровольцем шофером в Красный Крест, где его энергию оценил А. И. Гучков и привлек его к несению других обязанностей по Красному Кресту. Дом, куда мы едем, построен отцом и передан им в собственность сына, когда отец переехал в Вильно. Но сын не ценит комфорта и убранства дома, живет «как Диоген в бочке». На войне он познакомился с дочерью директора Жирардовской мануфактуры, и после войны молодые люди поженятся.
Но вот мы приближаемся к дому. Паулина Павловна просит остановить автомобиль при встрече с каким-то шарабанчиком. «Это мои родственницы», – улыбается она, садясь опять в автомобиль. – Я подошла сказать им, что вы меня не арестуете, а то после объявления войны со мной вышел такой смешной случай». Затем она рассказала, как после объявления войны в Ширвинте наступила паника. Крестьяне бросили работы и стали уходить в лес. Все думали, что всё погибло. Паулина Павловна просила ксендза в Ширвинте после обедни сказать успокоительное слово своей пастве и побудить её вернуться к труду и хозяйству. Пусть армия воюет, и пусть народ трудится. Но ксендз не решился! Тогда Паулина Павловна сама после обедни в ближайшее воскресенье обратилась к народу с амвона с речью на эту же тему. Убеждение имело свои последствия, и люди успокоились. Но через несколько дней к ней приехали товарищи её брата на автомобиле, и с ними она поехала, как сейчас с нами, в Шешоли. Те, кто её встречали дорогой, думали, что её арестовали за выступление её в Ширвинте, много по этому случаю волновались, пока дело не разъяснилось.
Но вот мы у дома. Это красивая, богато обставленная вилла, со всеми удобствами и с роскошной обстановкой, как бывает у богатых людей. «Положительно жалко портить такой дом, – говорю я. – Ремонт его затем потребует безумных денег. Для нашего лазарета помещение слишком роскошно». «Вы даже не хотите досмотреть подвальный этаж», – огорчается хозяйка. Мы досматриваем и это. «Со стороны вашего брата очень великодушно жертвовать таким помещением, но мы не должны его великодушием злоупотреблять. Для нашего лазарета нужно более скромное помещение. Главное же, дом слишком далеко от тракта, а мы должны его держаться».
Чтобы ускорить нам возврат в Вильно, Паулина Павловна указывает нам на карте новую прямую туда дорогу из Шешоли. Сама она вернется в Шервинту на лошадях. Мы расстаемся. Она дает еще Панарину несколько указаний относительно дороги, очень точных и обстоятельных, свидетельствующих, что она здесь действительно всякое дерево знает, и быстрой поступью уходит от нас по аллее.
* * *
Через несколько секунд мы несемся в Вильно по новой дороге. «Ну, теперь мы засветло в Вильно не вернемся», – говорит мне Панарин. «Представьте, я об этом нисколько не жалею. Я сторицей вознагражден сейчас за все труды, огорчения и хлопоты этого дня. Мы встретили, наконец, местного человека, который так же относится к войне, как и мы. И при том, как много красивого в этом человеке – неужели вы не чувствуете?» Но все – и Пастукьян, и Панарин были очарованы нашей встречей, и я только подал сигнал к восхвалению нашей новой знакомой. «Я очень рад, что поехал вместо Укши», – сказал Панарин и пустил во весь ход свою машину. Дорога оказалась очень хорошая, и мы незаметно доехали до Вильно еще до темноты, обмениваясь друг с другом впечатлениями дня.
17 июля
На следующий день я опять ехал в Ширвинту, но уже с Укшей. Следователь, прослышав про германцев, уехал из Вильно в Ширвинту ликвидировать свои дела. Я спешил нагнать его в Ширвинте, чтобы он не уступил своего помещения кому-нибудь другому.
На тракте мы встретили в простой деревенской тележке нашу вчерашнюю знакомую. Я подошел поздороваться. Она получила телеграмму о кончине какого-то родственника и ехала в Вильно на похороны. «Я говорила по телефону с отцом, и он сказал мне, что может мне устроить ссуду в банке на ускорение достройки дома моего», – сказала она. «Не делайте вы этого. Наш лазарет отлично устроится в дому следователя, а вы не должны умножать и без того огромные убытки, которыми грозит вам нашествие германцев», – возразил я. «Вы в самом деле так думаете? Представьте, мне отец совершенно то же самое сказал!» На этом мы расстались.
С тех пор мы не встречались с Паулиной Павловной. В доме следователя в Ширвинте развернулась наша больница терапевтическая с О. А. Кротковой во главе. Лазарет устроили мы в конце концов всё-таки в Вилейке, в 12 верстах от Ширвинты к Вилькомиру. Летучка работала то в самом Вилькомире, то в его окрестностях, в общем верстах в 30 и больше от Ширвинты. Разбросавшись свыше чем на 80 верст, я жил в постоянных разъездах, ночуя то здесь, то там, и при всем желании не имел времени посетить пани Конча. Знаю, что она не раз бывала у нас в больнице, лечилась у О. А. и сиживала у неё в гостях. Но мы как-то ни разу не встретились тут. Так прошел для меня почти месяц напряженной работы. 10 августа поздно вечером нам было сказано немедленно же ночью увести больницу и лазарет в Мейшаголу, а летучку в Ширвинту. Это было выполнено в точности. Когда наши ушли из Ширвинты и я остался один со своим конем в ожидании прихода летучки, я решил съездить верхом к Паулине Павловне, чтобы поторопить её с отъездом, если она еще не уехала. Вся Ширвинта опустела вдруг совершенно, и раз простые обыватели успели убраться, то я не сомневался, что Паулина Павловна уже давно выехала. Но всё же хотелось в этом удостовериться. Каково же было мое удивление, когда я встретил Паулину Павловну на прогулке в поле. Может быть, она возвращалась через поле от соседей, с которыми советовалась о том, как ей быть? На мои слова, что надо уезжать, она сказала, что услала лучших лошадей с кем-то в Вильно, вечером они вернутся, и утром завтра она тронется сама. «Смотрите, может быть поздно будет». «Ничего, я знаю все здесь дороги и сумею пробраться лесом в объезд так, как германцы, конечно, не пойдут». «Будьте осторожны, пехота уже прошла, между вами и германцами одна только кавалерия». «Я не могу, или лучше, я не хочу уехать, не устроив всего, но я буду держать запряженной повозку и уеду немедленно, если это потребуется раньше завтрашнего утра, хотя бы и на рабочих лошадях». «Поставьте верного человека на тракт, и лишь только он донесет вам, что отступает конница, не теряйте ни одной минуты». Мы простились.
Впоследствии, когда наш лазарет стоял в Вильно, пани Конча заходила к Ольге Арсеньевне. Она сказала, что едет в Ширвинту, т. к. на семейном совете решено не оставлять имений без представителя владельцев. Братья её призывного возраста, и пленение было бы им опасно, но она останется за всех как представительница рода Кончей и защитница их интересов на всё время германского нашествия.
* * *
Дом следователя, в котором мы устроили больницу в Ширвинте, принадлежит ксендзу. Это такая типичная фигура, что её надо описать.
Выбрав этот дом под больницу, я находился в большом затруднении, куда разместить обоз. При усадьбе следователя два громадных сарая. «Вот этот придется занять под обоз», – говорю я рабочему ксендза. «Мы сегодня сюда хлеб повезем», – смотрит на меня вопросительно рабочий. «Ну, хорошо, тогда мы возьмем второй сарай». «Он тоже пойдет под ксендзов хлеб». «Помилуйте, сколько же у ксендза десятин, что он таких два сарая наполняет!» «30 десятин». Я качаю головой, сомневаясь, чтобы с 30 десятин можно было так много хлеба набрать. «Он хорошо удобряет! Минеральные удобрения». Ладно. Иду в сельскохозяйственное общество, у которого я еще раньше заприметил огромнейший сарай. «Мы заберем у ксендза один из его сараев под наш обоз, а ваш сарай ему под хлеб отдадим», – говорю я служащему с.х. общества. «Сюда удобно будет ксендзу хлеб возить». «Конечно, удобно, – говорит служащий, – ксендз каждый год берет наш сарай под хлеб». Очевидно, сверх минеральных ксендз действует еще и административными удобрениями, думаю я.
В день нашего прихода в Ширвинту с больницей через Ширвинту прошли беженцы. Группа их остановилась на ксендзовом лугу. Ксендз просил полицию прогнать беженцев и взыскать с них за потраву. Но не успели уйти беженцы, пришли казаки и расположились на том же лугу. Ксендз надел шляпу, взял палку и идет ко мне. «Вот у вас такой большой отряд, негде вам коров выпасти. Я прошу не стесняться и послать коров на мой луг. Поставьте охрану, а травы с избытком хватит и на ваших, и на моих коров». Я благодарю за внимание.
Нам крайне нужно было по приезде в Ширвинту хоть несколько увеличить свой обоз. Расстояния огромные, езда большая, с прежним числом арб не управишься. Но где и как их найти. Все берегут и арбы, и лошадей для себя на случай необходимости бежать, и никто добром продавать не хочет. А тут у ксендза великолепная арба на железных осях мозолит глаза нашему С. С. Перфильеву, которому поручено было купить арбу. Прошел слух, что едет какой-то генерал реквизировать лошадей и повозки, ксендз подумал-подумал и решил лучше вольной ценой продать, и купил С. С. Перфильев арбу. Не успели мы её водворить в свой обоз, видим, у ксендза опять на том же месте да точно такая же арба! Не вытерпел С. С. Перфильев, послал ксендзу деньги за вторую арбу, забрал её к себе в обоз и ждет, что ксендз скажет. Глядим, утром на прежнем месте у ксендза опять арба стоит, да с вида совсем как две первые. <…>[53]53
Далее – пустая страница.
[Закрыть]
…и только после настойчивых моих требований освободить хату, да и тогда не всю, а частью. Затем лазарет ушел (утром 11-го), на его место пришла летучка. После бессонной, утомительной ночи, грязные и мокрые, мы – я, дождавшийся здесь прихода летучки, и весь персонал пришедшей летучки, закусываем наспех в этой самой избе. Приходит ксендз. «Здравствуйте», – говорю я. «Вот в этом доме жили бедные люди, им сломали стекло в этом окне, церковь взыщет с них, а они не виноваты, да средств не имеют. Ваш отряд такой большой и великодушный, конечно, не захочет этого и уплатит за это стекло церкви». «Помилуйте, – говорю я, – неужели церковь так жестоко поступит с бедными людьми. Вы должны их пожалеть, тем более что повинность воинского постоя, от которого пострадало стекло, – повинности церкви домовладелицы, а отнюдь не квартирантов, рабочих ваших!» «Что же, завтра германцы придут, вы и с них тоже за разбитое стекло взыскивать будете», – негодует Босс. Ксендз не настаивает – но вот на его лугу так долго бесплатно паслись наши коровы! «Мы за всё платили, но ведь на луг-то ваш вы нас сами приглашали!» – удивляюсь я. Ксендз уходит.
На следующий день собираюсь уехать в Мейшеголи к лазарету. Приходит ксендз. «Можно с вами одну минутку поговорить?» «Конечно». Мы отходим в сторону. «Я к вам как к интеллигентному человеку. Я обязан оставаться в Ширвинте и не имею права уйти, но здесь ужасы творятся. Казаки ищут по всем домам водку. Разбивают оставленные жителями дома. Того и гляди, и с моим домом что-либо сделают. Не можете ли дать мне на квартиру одного вашего санитара. Казаки будут думать, что у меня тоже раненые, и не тронут моего дома». «Простите, у нас лишних санитаров нет». «Вы уезжаете совсем?» «Нет, я, вероятно, на ночь вернусь». «Ах, сделайте мне честь переночевать у меня, у меня всегда всё начальство ночует, когда бывает проездом в Ширвинте. Да вам здесь и неудобно будет». «Помилуйте, мы ведь здесь месяц так живем! Спасибо за приглашение, но мне неудобно будет устраиваться отдельно от отряда!»
* * *
Но если уж платить «злом» за «добро», нельзя умолчать и о генерале Бонди. Мы у него тоже пользовались «гостеприимством». В его доме в имении «Крестьянишках» около Вилейки по Вилькомирскому шляху между Ширвинтой и Вилькомиром помещался наш лазарет. И о нем тоже я не могу выдумать, что бы сказать хорошего.
Отставной русской службы генерал, бывший адъютант Гурко,[54]54
Гурко Иосиф Владимирович (1828–1901), генерал-фельдмаршал, известный победами (под Шипкой, Плевной и т. д.) в русско-турецкой войне 1877–1878 гг.; в 1883–1894 гг. Варшавский генерал-губернатор.
[Закрыть] он в свое время, конечно, считался представителем желанным русского элемента в крае. Как досталось ему это имение чистыми или нечистыми путями, и почему это очевидно старое польское поместье с католической часовней в саду, с фамильным старым кладбищем вышло из польских рук, была ли тут какая-нибудь трагедия, играло ли тут роль восстание – не знаю.
Зная военные порядки, генерал Бонди и не пытается уклониться от квартирной (постойной) повинности. Да это было бы уж чересчур при его огромном двухэтажном каменном доме и при том, что дом совсем почти пустой и он живет в нем один со старой няней. Напротив, генерал правильно учитывает, что помещение в доме лазарета застрахует его от менее удобного постоя казаков, обозов, пехоты. Но генерал не хочет поступиться никакими своими удобствами, самыми хотя бы маленькими, и он хочет извлечь возможно большие выгоды из пребывания в усадьбе его лазарета. Вот он предоставил нам пустую залу и несколько маленьких смежных с ней комнатушек, и уже больше не просите! Видит, что не помещаемся, что приходится для сестер рядом с большим его и при том всё же пустым домом устраивать палатки, но его этим не проймешь. Сидит как собака на сене.
Конечно, постепенно мы прихватили и не одну, а целый ряд дополнительных комнат, не причинив хозяину при том никакого ущерба, но всё это пришлось делать с большим нажимом. Простые просьбы ни к чему не вели. И что за недостойные замашки – обвешивать, да обмеривать, да обжуливать и кого же – раненых, и какими чисто плюшкинскими приемами! На каждом купленном возе сена или соломы, на доске для гроба, на дереве для креста на могилу умершего непременная попытка урвать лишний гривенник, но не прямым путем, а каким-то жульническим. Когда мы первый день прибыли и разбирались, генерал пригласил меня к себе чай пить. Мы все страшно затомились, и так было бы приятно где-нибудь присесть и выпить стакан чая, закусив хотя бы булкой. «Знаете, ваше превосходительство, наши сестры не ели еще и не пили, один идти к вам в гости и оставить их я не могу, ну а входит ли в ваши виды принимать компанию в 20 человек?» «Ну что же делать, пойду один», – отвечал мне генерал Бонди! И ушел и уже больше не приглашал меня никогда.
И при всем том необходимо было соблюдать величайшую осторожность в отношении к репутации генерала. Эта репутация была такая скверная, что о нем ни с кем нельзя было говорить, чтобы не наслушаться самых резких по его адресу обвинений. Его все кругом ненавидели, ненавидели до того, что охотно бы обвинили в измене и шпионстве. Этим почти и кончилось.
Но духовенство и помещики, польские и русские, – это представители командующего класса и пришлых национальностей. Каковы же впечатления от коренных литовцев? У нас в отряде студент литовец Вершилло, и я склонен видеть в нем типичного представителя литовского характера. Когда формировался наш отряд и я набирал студентов, то группа – Греков, Руднев, Вершилло и Скобников очень желали зачислиться к нам. Они производили отличное впечатление, но они уходили с поезда недовольные работой на поезде, и я задавал себе вопрос, почему же надеяться, что они не останутся недовольными и отрядом. Всё же двух первых явившихся я записал, после чего штаты мои оказались заполненными, и я не видел оснований принять Вершиллу сверх штата, хотя его скромное обращение и располагало в его пользу. Когда, однако, я увидел при снаряжении отряда работу его друзей и товарищей Грекова и Руднева, я решил принять Вершиллу сверх комплекта, тем более что пришло известие, что отряд наш получит назначение в Литву и присутствие в отряде хотя бы одного лица, знающего литовский и польский языки, мне казалось желательным. Этот тихий белокурый юноша сразу заслужил всеобщее одобрение своей работой. Он никакой работы не боялся и, обладая достаточной физической силой и настойчивостью в исполнении поручений, он незаметно для себя и для всех скоро сделался одним из оплотов отряда. Когда нужно было приготовить помещение (страшно запущенное и запачканное) под лазарет в Шестакове, я послал Кожеурова руководить командой при очистке зданий, Кроткову – наблюдать за дезинфекцией и Вершиллу – разузнать в соседних деревнях и халупах, что можно купить и достать на месте для отряда. На Вершилле я остановился как на знающем местные языки. При очистке известных мест команда наткнулась на такую грязь, что отказалась продолжать работу, и П. В. Кожеуров растерялся, не зная как быть. Не долго думая, Вершилло сам взялся за работу. Это устыдило команду, которая принялась за ним за чистку, и всё было в исправности, когда поезд подошел с отрядом к Шестаково. Но Вершилло ни намеком не обмолвился ни мне, ни товарищам о том, что он принимал участие в подготовлении помещений. Об этом я узнал от Кротковой. Вершилло ограничился лишь докладом о том, что ему удалось узнать от местных жителей о возможности покупать на месте продукты. И т. к. эта возможность оказалась близкой к невозможности, то могло казаться по докладу самого Вершилло, что его командировка оказалась бесполезной. И так во всем. Когда я вернулся в Вильно из первой поездки в Вилькомир и рассказал, что германцы заняли Поневеж, среди обступивших и слушавших меня студентов был и Вершилло. «Там моя мама», – услышал я тихий голос Вершилло. Я обратился к нему. Оказалось, его мать и сестры живут около Поневежа. Но он никому ничего не сказал, не просил не только средств добраться туда, но даже не заикался об отпуске для посещения семьи и для вывоза её из опасности. По моему предложению он направился после этого в Вилькомир для поисков семьи. К сожалению, было уже поздно. Дать пропуск в Поневеж ему уже не могли, а проникнуть на немецкую сторону было бы и бесцельно, и трудно. Так бедняга и вернулся в наш отряд с болью и тревогой в сердце при мысли о том, что сталось с матерью и сестрами, но высказывать свои опасения он никому бы не стал. Я уже начал опасаться, что в поисках семьи Вершилло попал к немцам, когда он пришел ко мне в Ширвинту с сообщением не о результатах своей экспедиции, а о том, что он на дороге нашел отставших больных солдат финляндской дивизии со всеми признаками холеры. «Знаете, мне представляется, что литовцы хотя и не славяне, но обладают достоинствами славянского характера, притом в такой большой степени, в какой достоинства, если не и становятся недостатками, то во всяком случае служат во вред их обладателям. Благодушный мягкий характер литовцев с оттенком тихой грусти невольно привязывает вас к ним, но я понимаю, что народ с такой малой дозой темперамента не мог никогда создать прочного государства», – сказал я как-то при Вершилле, желая вызвать его на разговор. «Должен же быть предел незлобливости?» «Да, кто-то назвал славян рабами, добродушно смеющимися», – отозвался Вершилло.
Наши учреждения расположились в Вилькомирском районе следующим образом:
Склад – в Вильно
Питательный пункт – в Мейшаголе
Терапевтическая больница – в Ширвинте
Лазарет – в Крестьянишках
Летучка – в Вилькомире
* * *
Мейшаголский питательный пункт по замыслу должен был кормить беженцев и вместе с тем служить перекладной станцией при транспортировке раненых в Вильно. Предполагалось, что здесь мы будем менять лошадей, пересматривать повязки раненых и кормить их. Но вскоре выяснилось, что в Мейшаголе станет 320-й военный лазарет. Наша задача по вывозу раненых облегчалась таким образом тем, что от нас отпадал участок в 23 версты Мейшагола – Вильно и что мы имели возможность сдавать раненых от себя в 320-й лазарет. Беженцам тоже наш питательный пункт служил лишь незначительно. Их направляли мерами полиции на дороги, минующие Вильно, а те, которые все же проходили через Мейшаголу на Вильно, предпочитали останавливаться для питания вне местечка, где можно было пасти лошадей. Зато наш пункт буквально осаждали окопные рабочие. Их в количестве 14000 человек согнали на рытье окопов вокруг Вильно, и работы шли действительно с большой быстротой. Но никто не озаботился ни расквартированием, ни питанием этого пришлого люда. Им платили 1 р. 50 к. в день за работу, и 30 к. выдавали на харчи, не приняв при этом почти никаких мер к тому, чтобы за эти деньги можно было купить хоть что-нибудь на месте работы, удаленной от Вильно на 23 версты. Вставляю оговорку «почти», потому что одна попытка всё же была сделана. Капитану Д. было поручено устроить продажу хлеба интендантского по заготовительной цене. Он не нашел ничего лучшего, как привезти большую партию хлеба к себе на квартиру и объявить продажу его ежедневно до 12 часов дня, т. е. тогда, когда рабочие не могут отлучиться от работы. Никто у него хлеба не покупал, и вся партия заплесневела, когда в это дело вмешался наш студент Н. Н. Руднев. При содействии этапного коменданта он склонил капитана переменить часы продажи хлеба, но из этого не вышло толка, т. к. капитан желал сбыть непременно испортившийся у него хлеб, а рабочие от него отказывались.
Естественно, наш пункт привлек к себе голодных рабочих, и из пункта для раненых и беженцев сделался столовой окопных рабочих. Это не входило в наши виды. Военные власти обязаны были дать этим рабочим пропитание, как и солдатам, и не дело Союза кормить рабочих за счет Союза. Между тем власти, видя, что мы что-то делаем, успокаивались и считали, что всё так или иначе, но обстоит благополучно, не замечая, что кормили мы, и то недостаточно, всего две-три тысячи человек, а рабочих было 14000. Остальные по дальности расстояния не могли приходить к нам. Я решил выйти из этого ложного положения и переговорить с начальником Двинского военного округа и побудить округ серьезно организовать кормление окопных. Мои рассказы о положении окопных были выслушаны в округе и головой и предводителем с большим внешним вниманием, но ни к каким последствиям не привели. Нам предложили взять дело в свои руки, устроить правильное кормление за счет казны, но через наш отряд. В ту минуту мы не обладали необходимым для того оборудованием, и я не решился взять это ответственное дело на себя, т. к. времени для приобретения всего необходимого не оставалось. Нужно было, чтобы за это принялось военное ведомство, располагавшее достаточными средствами, но оно не хотело.
На пути из Мейшаголы в Вильно к командующему округом вышел курьёзный инцидент. Мы ехали на арбе с Е. В. Милановским. На шоссе обгоняем синюю еврейскую карету, каких я несколько видел в Ширвинте, но каких нигде больше никогда не видел. Запряженная парой кляч карета катилась себе по гладкому шоссе, а с ней катилось многочисленное население еврейское, убегавшее от войны. Снаружи кареты мы насчитали 11 человек. Я не преувеличиваю! Пятеро уложилось каким-то способом на козлах, среди них был даже довольно дюжий солдат. Трое лежало на крыше, трое сидело на задней оси и на рессорах. Из окон выглядывали физиономии скрывавшихся внутри кареты, их, казалось, было не меньше, чем было снаружи. Мы с Милашевским стали считать и разразились хохотом. Люди в карете и вокруг кареты, очевидно, сами считали свое положение забавным и ответили веселыми улыбками. Улыбаясь, возница махнул кнутом, солдат отпустил какую-то шутку… Но вот мы обогнали и далеко оставили за собой этот Ноев Ковчег. Вдруг отлетает колесо от нашей арбы. Смотрим – выпала чека! Ищем на дороге – нигде нет чеки! Какой-то парень нагоняет нас и спрашивает, чего мы ищем. «Вы чеки не ищите. Вон с версту назад мой товарищ нашел вашу чеку и унес к себе в деревню, сказав – «зачем такой хорошей чеке валяться на дороге». Делать нечего, пришлось заменить чеку гвоздем и тронуться в путь. Но пока мы стояли, карета успела не только нас нагнать, но и обогнать. Нечего говорить, что обитатели кареты отвели душу и посмеялись вдоволь и над нашей бедой.
* * *
Наше терапевтическое отделение устроилось в помещении судебного следователя на церковной усадьбе в Ширвинте. Усадьба эта расположена несколько в стороне от дороги и грязи Ширвинты, окружена вековыми липами, а за ними крестьянскими полями. Хотя дом был и не очень велик, но всё же в нем можно было расположить до пятидесяти коек без особой тесноты, амбулаторию и поселить в нем врача и фельдшерицу. Отделение терапевтического отделения от лазарета на расстояние около 12 верст (лазарет был открыт по тому же Вильно – Вилькомирскому тракту, но ближе к Вилькомиру) имело следующие основания. Лазарету в интересах раненых нужно было стремиться быть возможно ближе к линии фронта. Так как мы имели дело с неустановившейся линией, менявшейся в ту или другую сторону в один день благодаря действиям кавалерии на десятки верст, то, конечно, устроить так близко, как мы были в Шестакове (12 верст от окопов) не представлялось возможности. С трудом склонили мы штаб корпуса на избрание для лазарета Вилейки – Крестьянишек, усадьбы генерала Бонди в 20 слишком верстах от Вилькомира. Но не говоря уже о том, что в этой усадьбе с трудом можно было развернуть одно хирургическое отделение, для терапевтического она не представляла никакого удобства. Расположенная при небольшой деревушке Вилейке, эта усадьба не могла бы служить местом, куда бы обращалось местное население за медицинской помощью. Между тем терапевтическое отделение по своему замыслу должно было функционировать как земская больница в округе, откуда эвакуировались все учреждения, в том числе и медицинские, но где население не только еще держалось, но было гуще обычного, впитав в себя выселенцев и беженцев из районов, ранее того охваченных войной.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.