Читать книгу "Прислушайся к музыке, к звукам, к себе"

Ушами младенца 2: какая-то гадость типа кошачьих какашек

Один мужчина рассказал мне об унизительном эпизоде, который ему довелось пережить в 1976 году: не подумав, он рассказал одноклассникам, что ему нравится группа Slade, а те глумливо сообщили ему, что Slade – отстой, и их уже целую вечность никто не слушает, это всем известно. Ему было девять лет.

Обидчики не были музыковедами и даже не особенно интересовались музыкой. Не то чтобы они могли дать профессиональную оценку инструментальным партиям Slade и прийти к выводу, что у ELO больше воображения. Или что вокал Нодди Холдера недотягивает до творческих задач, которые группа решает в нынешнем периоде. Они просто договорились, что раньше их компании нравилась музыка Slade, а теперь нет, потому что Slade – это тупо, и все, кому они нравятся, тоже тупые.

°°°

Взрослые куда лучше подготовлены к таким потрясениям и куда лучше от них защищены. Они научились считывать культурные коды, прежде чем открыть рот. Журналисты и инфлюэнсеры вовремя подсказывают им, в какую сторону повернулся флюгер общественного мнения о Мадонне или Тейлор Свифт (Мадонна впала в немилость, Свифт чуть приподнялась в чартах), и демонстрируют, как обращаться с этим знанием.

Но даже самые подкованные взрослые иногда промахиваются. Мне доводилось видеть выражение лиц людей, которые ошиблись, определяя, какая музыка считается приемлемой. Натянутая улыбка, напряженный высокий тон голоса, отблеск страха во взгляде. Они чувствуют себя как ребенок, явившийся в школу в футболке с Флинтстоунами и осознавший, что за прошедшую ночь многое поменялось, и теперь все балдеют от марвеловских супергероев.

°°°

Недавно в поезде я увидел рекламу приложения под названием Treatwell, которое помогает пользователям записаться в салон красоты или парикмахерскую. «Нужна стрижка?» – гласила надпись на плакате с диаграммой разных времязатратных и неудобных вариантов, которых можно счастливо избежать, скачав приложение Treatwell. Один из этих нежелательных вариантов – досадная необходимость звонить в салон по телефону и выслушивать отвечающего на звонки робота. Эта опция подписана так: «Все линии заняты. Вы семнадцать минут слушаете песню Энии».

Было время, в 1990‐х и даже в начале 2000‐х, когда именно такую музыку и хотели бы слушать клиентки парикмахерских. Эния считалась утонченной и загадочной исполнительницей, немного не от мира сего, в ее песнях угадывались кельтские мотивы, и она играла на синтезаторе, что позволяло слушателю выйти из своей буржуазной зоны комфорта и ощутить погружение в будоражащий душу авангард.

Когда Эния перестала быть всем этим и превратилась в раздражающую мелодию ожидания, которую любой нормальный человек предпочтет не слушать?

Или вот возьмем U2. («Ты бери, а нам не надо», так и слышу я.) Когда-то они были модной группой. Сегодня уже нет. Менеджеры тратят целые состояния в попытках убедить нас, что U2 все еще актуальны, но хипстеры (и значительная часть обывателей, которые думают о себе, что они хипстеры) считают Боно скучным старым пердуном, а Эджа – далеко не таким резким, как предполагает его псевдоним.

Еще в 2005 году Пол Морли, музыкальный обозреватель, начинавший как самопровозглашенное дерзкое молодое дарование в культовом медиа NME и добившийся авторитета и признания как блюститель всего крутого, написал для The Observer восторженную статью, в которой утверждал, что U2 отнюдь не утратили значимости. «Только U2 до сих пор чтят идеи и идеалы конца семидесятых и начала восьмидесятых – периода, который, как мы понимаем сегодня, был намного важнее многих других с музыкальной, философской и артистической точек зрения, и несут эти идеалы в наступивший новый век».

Это было словно вчера, но в то же время целую вечность назад. Восхищаться U2 в 2020‐х – значит получить черную метку в глазах любого хипстера. Они настолько неактуальны, что даже критиковать их никто не удосуживается. Все, кто в курсе текущей музыкальной повестки, просто игнорируют U2 так, словно их не существует в природе, хотя группа продолжает выступать и собирает полные стадионы везде, где эти стадионы есть.

Когда ситуация изменилась? Трудно сказать. Публика, у которой нюх на тренды, начала отворачиваться от U2 еще в конце 1990‐х. Пол Морли наверняка осознавал, что петь этой группе дифирамбы в 2005‐м – рискованный шаг для «дерзкого молодого дарования». Но ему тогда было уже сорок восемь, и он повелся на фишку U2 – имидж мужчин за сорок, закаленных в боях и украшенных шрамами, но все еще голодных и полных сил.

Так что читателям The Observer, которые хотят быть крутыми и убеждены, что Пол Морли круче них, пришлось поверить, что группа, считавшаяся уже неактуальной, на самом деле еще ого-го, просто многие непостоянные и только с виду крутые люди переключились на что-то другое, оставив поле по-настоящему крутым и преданным знатокам.

Я не знаю, как лучше описать то, что тогда произошло. Двойной блеф? Четверной блеф? Как бы то ни было, весьма утомительно в социальном смысле.

Когда-то давно Пол Морли был ребенком. Он тянулся бледно-розовыми ручонками из колыбельки навстречу различным звукам. Так же в раннем детстве делали и нынешние читатели The Observer, которые на протяжении десятилетий упорно утверждали, будто Ник Дрейк нравился им задолго до того, как его песню использовали в рекламе «Фольксвагена», которые стеснялись своего подросткового увлечения группой Ned’s Atomic Dustbin и с ужасом вспоминали, как однажды (к счастью, это было еще до эпохи документирования всего и вся) ляпнули, что диско – это вполне о’кей для девчонок, гeeв и чернокожих, но что делать тем, кому хочется более интеллектуальной музыки?

°°°

В каком возрасте дети приобретают твердые убеждения в отношении музыки и начинают беспокоиться о социальном одобрении или порицании, которым общество реагирует на наши музыкальные предпочтения? В каком возрасте дети начинают врать о том, какая музыка им нравится, и завидовать чужому вкусу? В каком возрасте они начинают стыдиться своего?

°°°

Механизм влияния зарождается на животном уровне, где существуют тонкие схемы вознаграждения или его отсутствия. Какое поведение получит одобрение со стороны тех, кто распределяет пищу и кров? Нам хочется, чтобы они нам улыбались.

Рафинированные родители из среднего класса, тяготеющие к определенным видам культуры, возликуют, если их дочь начнет размахивать руками, словно дирижер, под музыку Бетховена, а сын – самозабвенно кружиться под Кёртиса Мейфилда, но напрягутся и обменяются страдальческими взглядами, если ребенок радостно затопает ножками, услышав футбольный гимн или последний хит поп-группы. И в свою очередь дети, растущие в семьях, которым нравятся последние упомянутые жанры, будут чувствовать себя более уверенно, если им тоже будет нравиться такая музыка.

Даже без учета психологии родители и опекуны почти полностью контролируют поступающую извне информацию на протяжении первых лет жизни ребенка. Покупают – или не покупают – определенную музыку. Посещают музыкальные мероприятия или не ходят на них. Они включают или выключают радио, переходят с одной станции на другую.

Точно так же они переключают каналы в мозге ребенка, где сформированы нейронные связи, ассоциирующиеся с Radio 1, или Kiss FM, или тишиной, или игрой на пианино в большой комнате, в которой пахнет листвой, или прослушиванием аудиокассет при шуме мотора во время дальних поездок.

°°°

Дети, в том числе тоддлеры, о которых я писал в предыдущей главе, не выносят эстетических суждений. Если заставлять малышей слушать музыку, когда они хотят заниматься чем-то другим (есть, обниматься, спать, валяться на траве), им это может не понравиться, но у них нет никакого мнения о талантах Астора Пьяццоллы или Пола Уэллера.

Если ребенку в неподходящий момент поставить Пола Уэллера, это будет равносильно попытке натянуть на малыша свитер, когда ему и без того жарко. Астор Пьяццолла будет восприниматься как полная ложка овощного пюре, которую пытаются впихнуть в закрытый рот. Безусловно, раскачиваться у папы на руках под звуки его любимой музыки – замечательно, особенно если у вас все в порядке, но если подгузник мокрый, а мама (которая до этого наблюдала за вами и улыбалась) вышла из комнаты, эти звуки сразу перестают быть приятными.

Спустя несколько лет ребенок узнает, что Пол Уэллер – это не нечто загадочное, возникающее само по себе, как погода. Ему станет понятно, что Пол Уэллер – это набор определенных мелодий, которые папа достает оттуда, где эти мелодии хранятся, точно так же как он достает кукурузные хлопья из кухонного шкафчика и как мама достает чистые трусы из комода.

Еще через какое-то время выяснится, что Пол Уэллер – это не игра, которую затеял папа, а отдельный от него человек со смешной прической. Он сочиняет музыку, которая нравится папе, и папа будет счастлив, если тебе она тоже будет нравиться.

И еще через год или два ты с восторгом обнаруживаешь, что существует огромный ассортимент отличающейся от Пола Уэллера музыки, которую сочинили специально для детей твоего возраста и исполняют люди, похожие на разноцветные игрушки, и что от этой веселой, озорной, шипучей и бурлящей музыки балдеют твои сверстники.

К девяти годам ты, вероятно, уже понимаешь, что Пол Уэллер – «папин рок», а «папин рок» – это не круто.

°°°

Социальная группа гораздо лучше родителей учит тому, какие ответы правильны, а какие нет. Большинство детей принимают любовь родителей как данность, а вот принадлежность к группе сверстников гораздо более обусловлена сиюминутными капризами ее лидеров. Когда вы в следующий раз будете проходить мимо детской площадки или школьного двора, где вроде бы беззаботно резвятся дети, напомните себе о том, что это сложная социальная экосистема доминирования и подчинения. Вожаки стаи натаскивают потенциальных отщепенцев с помощью простых приемов: пожатие плечами, пустой взгляд, закатывание глаз, смешок.

Продолжать любить The Pussycat Dolls после того, как все подружки уже разлюбили эту группу требует от девочки почти сверхчеловеческой уверенности в себе – особенно потому, что она взращивается действиями, вызывающими одобрение окружающих. При этом социальное поощрение за демонстрацию должного восхищения новинкой, которая всем нравится, не заставит себя долго ждать.

Однако наряду с потребностью соответствовать группе у молодых особей имеется и противоположное стремление – быть особенным. Капитализм культивирует стандартизированное массовое потребление, одновременно насмехаясь над «стадом». Что есть истинный индивидуализм? Общество говорит вам, что вы уникальны и дерзки, когда идентифицируете себя с той или иной демографической рыночной аудиторией. Как это влияет на вашу неповторимую личность и врожденный характер? Есть ли у нас какое-то самобытное «я», существующее независимо от внешнего влияния?

Вероятно, лучшее определение характера – это способность любить The Pussycat Dolls даже тогда, когда члены вашей социальной группы сочли их творчество отстоем.

°°°

К тому возрасту, когда дети понимают, что выражение мнения может очаровать или причинить боль, польстить или разозлить, они готовы стать музыкальными критиками. Готовы использовать песни и исполнителей в качестве талисманов, которые помогают отстоять свою позицию на насесте правоты и столкнуть других с их насестов.

Обществу, как и музыке, нужна динамика. Вы можете почувствовать себя на высоте только по сравнению с другими, которые оказались внизу. Чтобы девятилетние судьи могли ощутить удовлетворение от того, что им больше не нравится группа Slade, должны существовать невежественные неудачники, которым она до сих пор по душе.

°°°

Взрослые – настоящие мастера этого дела. С помощью обзоров музыкальных новинок, документальных фильмов, журнальных статьей, соцсетей и разговоров с другими взрослыми, потребляющими аналогичный контент, они создают особый языковой код, обосновывающий их симпатии и антипатии. Они могут говорить о том, что Depeche Mode «протухли» или, напротив, «вернулись в форму» в новом альбоме. Они могут не знать названий многих цветов, растений или деревьев, но хорошо разбираются в названиях музыкальных жанрах, помня о том, как однажды, году этак в 2007‐м, кто-то косо на них посмотрел, когда они обмолвились, что никогда не слышали о дабстепе. Они могут со знанием дела рассуждать о «стене звука», называть какую-то композицию «перегруженной» или «бедной» с точки зрения ее звучания, разбрасываться эпитетами типа «драйвовый» и знают, какие мелодии причислить к похожим на «битловские», «депешистские» и так далее.

Дети не обладают столь богатым словарным запасом, но им тоже надо как-то участвовать в этой игре. Они догадываются, что невежество – признак слабости, что оно делает их мягкое брюшко уязвимым для потенциальных хищников. Так что детеныши должны знать все то же, что и взрослые особи, или хотя бы умело притворяться.

И они быстро учатся. Я слышал, как восьмилетние дети объясняют разницу между роком и металлом, и видел, как они презрительно закатывают глаза, определив некую песню как «эмо» – жанр, который, по их мнению, утратил позиции по сравнению с недавним прошлым (то есть временем, когда они носили слюнявчики и не могли поесть, не перемазавшись пюре с ног до головы).

°°°

Мой любимый возраст с точки зрения отношения к музыке – примерно с трех до семи лет. Восхитительно бестолковые, отчаянно уверенные в себе, они блестяще справляются с блефом, практически не владея соответствующими инструментами. Всего через несколько лет они освоят все эти навыки, однако сейчас они трогательно неуклюжи. И слава богу, скажу я вам. Взрослые притворяются, что вещи, которых они не знают, просто скучны, но шестилетние невежды бывают такими потешными!

И потом, в своем невежестве они иногда могут высказывать невероятно меткие суждения. Как-то я показал дочке моего гостя целую книгу фотографий Дэвида Боуи, в том числе ранних, когда он еще гримировался под мима и изображал Пьеро.

«Когда у тебя на лице много грима, – поведала она мне, – все жжется и чешется, но ты не можешь пойти домой и умыться, пока тебя не увидит достаточно много людей». Думаю, этот анализ неудобств, которые приходят вслед за славой, не уступает своей глубиной содержанию песни Боуи Fame.

Как-то в интернете мне попался пост с размышлениями матери: «Мой трехлетка вообще-то не особо интересуется музыкой, если там нет паровозиков или деревенских животных, но пару недель назад я приобрела коллекцию лучших песен иэна дьюри на двух дисках […] и теперь он просто с ума сходит по „этому смешному дяде“, может буквально часами разглядывать его фото на обложке. как и ожидалось, его любимая вещь [Hit Me With Your Rhythm Stick]. его страшно веселит, что дядя поет „hit me!“, ведь его-то учат, что дерутся только непослушные дети. когда он в первый раз услышал эту песню, он забавно отреагировал на соло саксофона: „…ой! мышка пищит!“»

Соло саксофона и в самом деле похоже на мышиный писк, а Иэн Дьюри, безусловно, был непослушным мальчиком.

Как-то раз журналист газеты The Guardian провел среди шестилетних респондентов опрос об их отношении к исполнителям «классического рока». Оказалось, что Nirvana обязательно победила бы в конкурсе Pop Idol и что группы The Who, Led Zeppelin, Cream и The Doors уступают панк-поп группе Busted. (Я могу понять отвечавших. Все зависит от того, что мы ищем, правда же?) Холли кажется, что Джонни Роттен «звучит как злодей в мультике о Скуби-Ду», а София считает, что Боб Дилан «поет так, словно нюхает какую-то гадость типа кошачьих какашек».

Эти замечания демонстрируют, насколько безжалостно точным бывает детское восприятие. Авторитетный музыкальный критик Саймон Рейнольдс как-то писал о «катарсическом характере» пения Роттена / Лайдона, которое напоминает «вопли муэдзина», а Клинтон Хейлин восхищается его «бритвенной остротой, наводящей на мысли о человеке, который устал выкрикивать правду, и сосредоточенной напряженностью, говорящей о том, что певец выкладывается на сто процентов». В глазах малышки Холли Роттен превращается в человека, построившего карьеру на умении петь как мультяшный злодей. София в свою очередь не уступает Дилану по части иронии: в песне Like A Rolling Stone (в составленном детьми рейтинге она оказалась ниже опуса группы Busted) Боб и в самом деле поет так, будто понюхал современное общество и счел, что оно пахнет кошачьим дерьмом.

°°°

Я не утверждаю, что дети понимают песни лучше, чем взрослые. Песни содержат тексты, написанные взрослыми, и у нас, других взрослых, есть шанс понять, что нам хотели сказать авторы, а у детей с их ограниченным словарным запасом и небольшим жизненным опытом такой возможности скорее нет. Как гласит песня Grandmaster Flash The Message, «у ребенка нет состояний ума, он слеп к путям человеческим».

Слушая I Heard It Through The Grapevine Марвина Гэя, вы, как и я, понимаете, что grapevine – это виноградная лоза, и здесь она употребляется в составе идиомы, которая означает «узнать что-либо из третьих рук». Вероятно, вам даже известно, каково это – узнать из третьих рук о неверности партнера. Мы вполне можем представить, что имеет в виду Мик Джаггер, когда поет, что «не может получить удовлетворение» (can’t get no satisfaction), и прекрасно понимаем, что в джунглях, упомянутых в The Message, не водятся львы и бегемоты.

Взрослые умеют бороться с невежеством, получая знания. Дети перепрыгивают к выводам, поскольку прыгать умеют хорошо, а пользоваться авторитетными источниками информации – не очень. Если я поставлю песню Фелы Кути Expensive Shit («Дорогое дерьмо») шестилетнему ребенку, он наверняка решит, что в мире существуют какие-то люди, зарабатывающие на жизнь продажей какашек. А если я объясню, что текст песни написан на нигерийском пиджине, ребенок может подумать, что раз pigeon – это голубь, значит, речь о птичьих какашках.

Честно говоря, даже мне в моем возрасте не так-то просто понять, о чем эта песня. Там есть строчка «Them go use your shit to put you for jail. Eh! Alagbon!» («За дерьмо сажают людей в тюрягу. Эй, Алагбон!»), и она мне вообще ни о чем не говорила, пока я не узнал, что Фела Кути однажды оказался в отделе уголовного розыска полицейского участка Алагбон Клоуз в Лагосе, и копы не хотели его выпускать, пока вместе с испражнениями не выйдет косяк, проглоченный им при задержании. В итоге это понять удалось, но сильный акцент исполнителя мешает мне разобраться, что означают остальные строки.

Шестилетним детям становится страшновато, когда они чего-то не понимают. Они маленькие уязвимые создания в большом мире, и им неоткуда узнать, что известно их ровесникам, и использовать знания для демонстрации собственного превосходства. Чтобы не показывать своего невежества, дети блефуют и надеются, что сумеют разобраться в остальном по ходу дела.

Я же могу оценить всю глубину своего невежества. Я осознаю, что живу в стране, где очень мало нигерийцев. И что большинство людей, с которыми я могу столкнуться, – даже темнокожих – скорее всего, не знают, кто такой Фела Кути, и уж точно не в курсе истории его арестов. Так что у меня есть фора. Более того, я могу набрать дополнительные очки, если скажу, что почти ничего не знаю об африканской музыке, что верно в абсолютном выражении, но представляет собой приуменьшение в большинстве контекстов, в которых я оказываюсь. Так что можно расслабиться: унижение мне не грозит. Я даже заработаю некоторый социальный капитал, потому что Фела Кути «круче», чем Slade или Джастин Бибер.

°°°

Эта игра, в которую мы все играем с нашими соплеменниками и с чужаками, чью музыкальную эрудицию мы сходу оцениваем, чересчур сложна для детей. Она основана на понимании истории, а они еще не знают, что это такое, поскольку родились буквально вчера. И они еще не выучили достаточно слов, чтобы играть в эту игру. Их словарный запас – лишь стартовый набор.

Неудивительно, что голова ребенка буквально набита ошибками слуха и неправильными толкованиями. В интернете можно найти множество сайтов, где люди описывают, как в детстве неверно услышали и поняли слова какой-то песни. Привычные к сказкам и фантастическим историям, дети легко верят в то, что в популярных песнях то и дело возникают гротескные образы, как, например, электрические груди и туфли-косилки в песне Элтона Джона Bennie and the Jets или как жуткая Элеанор Ригби из одноименной песни The Beatles, которая держит лицо в банке и собирает свои глаза в церкви.

Такие языковые недопонимания не означают, что дети не могут оценить мрачного очарования песни Eleanor Rigby или веселой непосредственности Bennie and the Jets. Смыслы содержатся не только в тексте песни, но и в ее мелодическом содержании, звучании и фактуре. Одной из первых музыкальных композиций, которые мне понравились, была песня Vous Permettez, Monsieur? Сальваторе Адамо. Мне было семь, я не знал французского, но мог считать нервозность и стремление принять достойную позу, вступавшие в противоречие с абсурдной пафосностью оркестровой аранжировки, ироничными литаврами и комичным стуком по деревяным коробочкам. Полюбил ли я эту песню больше после того, как стал понимать, о чем в ней поется? Нет.

°°°

Чисто инструментальная музыка представляет собой, безусловно, отдельный мир, в котором пятилетний слушатель оказывается на равных с пятидесятилетним. Шестая симфония Бетховена звучит радостно и добродушно, а Девятая – величественно и эпично. Адажиетто из Пятой симфонии Малера звучит ужасно грустно, «Болеро» Равеля – неторопливо и церемониально, а «Марс, вестник войны» из сюиты «Планет» Холста – напряженно и угрожающе. «Гимнопедии» Сати навевают зимний покой и меланхолию.

Взрослые могут изучить упомянутые классические произведения и узнать дополнительную информацию, в том числе исторический контекст их создания. Мы способны раскопать некоторые факты о том, какие дела творились в музыкальных кругах в Вене в начале XIX века или в Париже в 1920‐х. Мы можем разобрать, какой инструмент производит те или иные звуки, и, почитав Википедию, задуматься о том, не говорит ли устойчивый, несломимый ритм «Болеро» о подступающем к Равелю старческом слабоумии.

Но позволят ли нам все эти сведения реагировать на музыку глубже, чем пятилетний ребенок? Сомневаюсь.

Разумеется, ни один ребенок не сможет соперничать с красноречием выдающегося немецкого критика Э. Т. А. Гофмана, утверждающего, что Пятая симфония «неудержимо влечет слушателя… в духовное царство бесконечного! […] душа всякого вдумчивого слушателя, конечно, будет глубоко захвачена именно этим невыразимым и полным предчувствий томлением и до самого заключительного аккорда – даже несколько мгновений после него – не в силах будет покинуть чудное царство духов, где ее окружали скорбь и радость, облеченные в звуки». Подобная витиеватость, если только это не просто пустая болтовня (а я не уверен, что это не пустая болтовня), в общем сводится к тому факту, что Эрнст Гофман был потрясен и ошеломлен – в хорошем смысле, – услышав эти звуки. Такие чувства вполне доступны и необученному ребенку.

°°°

Взрослость не гарантирует понимания, но у вас по крайней мере достаточный вокабуляр, чтобы притвориться, будто вы понимаете. Взрослый вполне может сказать что-то о «зловещем, настойчивом гитарном риффе», и это, без сомнения, прозвучит более интеллектуально, чем «Аргх-х! Вампиры!» Но чем это на самом деле лучше? Каждый раз, когда мы ощущаем превосходство над ребенком, выражающим наивное восприятие музыки, нам следует спросить себя: «А что в моем восприятии такого, что делает его лучше?»

Будучи ребенком, я сам понятия не имел, откуда взялась Вселенная, почему никто не падает с нашего земного шарика и что такое душа. Я до сих пор ничего в этом не понимаю, но умею оперировать такими терминами, как «теория Большого взрыва», «гравитация» и «бестелесная сущность». Словарный запас позволяет мне вообразить, будто я зажигаю вокруг себя маленькие электрические лампочки, одну за другой, пока не покажется, что я осветил всё.

Но Вселенная остается такой же темной, как и была.