Читать книгу "Стихея. Огненные девы"

***

Элизабет сдавливала пальцами телефон, разглядывая в полумраке кабинета фотографию на экране. Худой, с острыми скулами парень щурился на солнце. Ветер растрепал черные волосы, а верхняя губа приподнята то ли в улыбке, то ли в оскале. Эдвард всегда улыбался дерзко и обнимал Элизабет крепко, чуть ли не раздавливая в объятиях. На фото она выглядела беззаботной девчонкой, и разница в десять лет совсем не бросалась в глаза.

Эдвард Чарлсон, брат Джорджи, тоже состоял в обществе «Sang et Flamme». Он любил сестру. Любил Элизабет. И ненавидел ведьм. Идеальный мужчина.

Но теперь, все, что оставалось Элизабет, это разглядывать фотографию Эдварда и навещать его могилу. На памятнике из черного гранита была высечена фраза на французском языке: «Погиб, защищая мир от зла».

Погиб от руки ведьмы. Элизабет выключила телефон, потому что воспоминания стали засасывать ее в прошлое, и решительно встала.

«Спи спокойно, любимый. Я присмотрю за твоей сестрой. И найду убийцу». Мысли, уже ставшие привычной мантрой, успокоили.

Надежда, что когда-нибудь одна из тех ведьм, которых Элизабет сжигала в подвале замка, окажется именно той, кто убил Эдварда, не угасала. Хотя не было ни единой зацепки – ни имени, ни внешности. Проклятье, которое наслала на возлюбленного Элизабет ведьма, превратило его в старика за считанные дни. И даже целебная мазь оказалась бессильна. Он умер от старости. В тридцать лет. Все, что осталось, лишь его сестра – Джорджи. Но Элизабет плохо справлялась с наставничеством. Эллиот, которого она заставила присматривать за девушкой, превратился в объект зависимости Джорджи. А теперь он отбился от рук и отказывался продолжать играть роль ее парня, чем невыносимо злил Элизабет.

Она встала из-за стола и вошла в скрытый лифт за дубовой стеной. Но еще больше ее злил не Эллиот, а ситуация в Вэйланде. В прошлый раз ей пришлось дать взятку полиции, чтобы замять историю с первокурсницей, но если подобное повторится, ее могут снять с поста вице-канцлера университета. Лифт медленно пополз вниз, как и настроение Элизабет. Со всей этой суетой она забыла о самом важном в ее жизни. А ведь в темницах Вэйланда она уже восемь месяцев держит пленницу, пытаясь разгадать ее секрет.

Лампы гулко зажигались впереди Элизабет, пока она шла по длинному коридору. В подземных лабиринтах замка можно было с легкостью затеряться, но она могла ориентироваться в них даже с закрытыми глазами. Она здесь выросла. Здесь и умрет.

Элизабет остановилась возле железной решетки, вросшей прямо в земляной пол. В темнице тускло светили точечные светильники, а на раскладушке в углу спала женщина. Раз в сутки пленницу выводили на свежий воздух, кормили три раза и даже разрешали смотреть телевизор и читать книги, чтобы она не сошла с ума. Элизабет не нужна была спятившая ведьма. Ей нужны были ответы.

– Здравствуй, Ребекка.

Женщина пошевелилась и приподнялась на кровати. Шерстяной плед сполз с ее груди, оголив потрепанный льняной саван, который держался на ней лишь с помощью пояса. Некогда длинные, белокурые волосы были коротко подстрижены на уровне ушей, а голубые глаза смотрели равнодушно, словно Элизабет стала бездушной куклой.

– Давно тебя не было, – вместо приветствия произнесла Ребекка и села на кровати, свесив босые ноги на холодный пол.

– Почему ты не надела теплую одежду? – Элизабет кивнула на черную груду тряпок в углу темницы. Ещё не хватало, чтобы ведьма умерла от переохлаждения раньше, чем расскажет правду.

– Мне не холодно.

Элизабет стиснула зубы и со свистом втянула воздух. Манера Ребекки отвечать односложно и безразлично не просто злила, бесила.

– Тогда, наконец, расскажешь свой секрет?!

Ребекка вскинула брови:

– Ты не ведьма. Не поймёшь.

– К счастью, не ведьма, – фыркнула Элизабет.

– Но мы были «Огненными девами».

Тихое замечание Ребекки полоснуло по сердцу.

– Решила напомнить о своем предательстве? – прошипела Элизабет и шагнула к темнице.

Они создали «Огненных дев», чтобы укрепить их дружбу, но Ребекка забыла упомянуть, что родилась ведьмой.

– Поздно говорить, что я не знала… – Она встала с раскладушки и подошла к прутьям темницы.

Они стояли лицом к лицу, и Элизабет выдерживала взгляд Ребекки только усилием воли. Она не должна показать, как ей страшно. Стиснула кулаки, невольно задержала дыхание.

– Да, поздно, – прошипела Элизабет и всё-таки на короткое мгновение отвела взгляд. – Древняя и ведьма никогда не будут дружить.

Ребекка молчала. Лишь подняла глаза и смотрела куда-то поверх головы Элизабет.

– Расскажешь, как пережила огонь? Ты должна была сгореть!

Элизабет снова пережила тот миг, когда увидела, как пламя охватило тело бывшей подруги. Ужас, паника вместо привычного наслаждения. И безграничное облегчение, когда огонь схлынул, а Ребекка так и осталась невредима. Элизабет до сих пор было стыдно за свои чувства, и она никуда не могла от них деться.

– Зачем тебе?

– Затем, что это ещё на один шаг приблизит меня к разгадке! – в запале Элизабет схватилась за прутья, но тут же отпрянула, когда Ребекка посмотрела на нее с лёгкой улыбкой.

– До сих пор веришь, что найдешь ответ, почему прах ведьм исцеляет? Как зло может приносить добро? – впервые она произнесла такую длинную фразу и к ее концу словно опустела.

– Тебя не касается, что я хочу узнать! Но отчасти ты права, – Элизабет отступила на безопасное расстояние.

– В мире все взаимосвязано, – тихо заметила Ребекка, и Элизабет поняла, что бывшая подруга вновь ничего не скажет.

– Тебе повезло, что у тебя нет дочери, иначе я бы тебя быстро разговорила. – На лице Ребекки не дрогнул ни единый мускул, и Элизабет добавила: – Но ничего, в Вэйланде объявилась Стихея. Представляешь? И когда я ее поймаю, я узнаю все секреты ведьм. И даже те, о которых не знала ты, Ребекка.

Элизабет отвернулась и зашагала прочь от темницы, поэтому она не видела, как Ребекка обхватила себя за плечи и упала на колени. Беззвучные слезы потекли по бледному, словно гипсовому лицу.

***

Охотничий Пес влюбился в ведьму. Что ж, не он первый, не он последний. Главное самой ведьме не поддаться на чувства, потому что такой союз обречен. Мари остановилась возле окна и уставилась на полную луну. Если подумать, ведьма ни с кем не будет счастлива. Мужчина ей нужен, только чтобы родить дочь. Оставить потомство.

Мари прикрыла глаза и снова представила, чтобы сказала мама: «Ты слишком мрачно смотришь на мир, Мария Ребекка. Гордись тем, что ты – ведьма. И будь сильной».

В пустом коридоре на втором этаже не было ни души. Все веселились на вечеринке, а Мари, как прокаженную доставили в общежитие. Сама виновата. Надела бы костюм дохлой бабочки и затерялась бы в толпе. Но необъяснимое желание объявить всему Вэйланду, что ведьмы вернулись, зудело под кожей, отравляя кровь.

Мари еще раз взглянула на луну и направилась к своей комнате. Снова что-то произойдет. Она улыбнулась. Мертвые ведьмы мстят, но… Улыбка погасла. Они могут убить невиновного, как ту девушку на посвящении в студенты. Она ведь ни в чем не была виновата.

– А мы были? Многие из нас даже не прикасались к людям, но их заклеймили и сожгли. Не дали и шанса оправдаться. Приговорили еще до суда.

Знакомый шелестящий голос вновь ворвался в мозг, и Мари застыла на месте. Прямо перед ней растекся по полу туман, похожий на жидкий дым. Из сизого болота выросла знакомая фигура девушки с длинными черными волосами. Они намертво спутались и словно стыдливо прикрывали грязный саван. В глазах горели языки пламени, а в морщинках на бледном лице скрывалась неутолимая жажда мести.

– Снова ты? – Мари прищурилась.

В этот раз ей не было страшно. Дух ведьмы не причинит зла другой ведьме.

– Ты не помнишь меня… – прошелестел призрак.

– Так напомни?

– Не могу, – ее лицо скривилось, словно в судорогах.

– Призраки не могут раскрывать секреты живых, – кивнула Мари. – Тогда раскрой мне секрет мертвых.

На этот раз призрачная девушка улыбнулась, и Мари поежилась. В улыбке не было ничего приятного. Наоборот, от нее появилось чувство, будто по коже провели наждачной бумагой.

– Мертвые мстят. Мертвые ждут голубую луну!

Мари не успела ничего сказать. На этот раз она ошиблась. Разгневанные духи не смотрят, кто перед ними: человек или ведьма. Они мстят всем. Поэтому Тина переживала за Эллиота и Дейзи.

Острая боль в затылке в очередной раз лишила ее зрения, и Мари провалилась во тьму.

***

Германская империя, 1849

Вилда всегда оправдывала свое имя. Дикая, необузданная. Плевать хотела на правила приличия, волосы носила распущенными и запрещала к ним прикасаться. Для немки была слишком миловидной и нежной, зато щучий характер служил прекрасным контрастом. Она с восторгом встретила революцию и ратовала за становление Германской империи, не особенно разбираясь в политических играх. Вилду забавляли изменения в стране, поэтому, чтобы уберечь жену от городских бурь, герр Шульц вывез ее в свой особняк в тихой провинции, и весну 1849 года они встретили среди хвойных лесов, альпийских лугов и любимых нежно-розовых цикламенов.

Три года совместной жизни Ансельм каждый день благодарил Бога. За то, что жена еще жива и коварная судьба не разлучила их. Постепенно, по крупицам Ансельм рассказывал Вилде правду о прошлом. Это позволяло обмануть проклятье, растянуть сладкие мгновения. Потому что если умолчать, смерть подкрадется незаметно. А затем ударит резко и бесповоротно.

Той ночью не спал никто. Вилда сидела за столом у окна при свете трепещущей свечи и писала в дневнике. Ансельм не раз порывался заглянуть в него, но Вилда охраняла свои тайны похлеще Цербера. Поэтому он не знал, счастлива ли она. Но единственное в чем не сомневался, это в том, что она его любит.

– Почему не спишь? – Ансельм подошел к Вилде и посмотрел через ее плечо. Она впервые не закрыла тетрадь, исписанную нервным, плавающим почерком. Ему бросились в глаза стихи, от которых душа упала в пятки:

И душу мою разрубили на части,

И ты был мне нужен, но я не твоя.

Больше не верь мне, не мое счастье,

Но буду любить тебя до конца.

В этой отчаянной гонке за счастьем,

Мы проживали дни, годы, века;

Прикрывшись узорчатой шалью из страсти,

Скрывались от жизни. Она столь хрупка…

Беги, не беги — здесь финал предрешён;

Люби, не люби — за нас все расписали.

Сейчас от любви можешь быть окрылён,

Через миг душу болью уже отхлестали.

Беги, не беги — здесь финал нарисован;

Люби, не люби — он расписан давно.

Сейчас ты любовью своей очарован,

Лишь миг – на губах загорчит, как вино.

Словно выждав, пока Ансельм прочтет, Вилда захлопнула тетрадь и запрокинула голову. В полумраке ее карие глаза напоминали черные точки.

– Спать? В такое время?

– Первый час ночи, – Ансельм сел в кресло рядом с Вилдой и взял за руку. Тонкие пальцы были ледяными.

– Не могу спать. Снова снятся сны… – она откинулась на спинку кресла и прикрыла веки, позволяя Ансельму массировать ее запястье.

– Тебя вновь сжигали на костре? Я уже жалею, что рассказал тебе…

– Ты должен был! – перебила его Вилда и выпрямилась, распахнув глаза. Ее лицо с острыми скулами почти вплотную приблизилось к Ансельму, так что их дыхания переплелись. – А еще ты должен рассказать мне то, о чем умолчал.

– Я уже о многом рассказал, милая. В прошлой жизни ты была ведьмой. И мы с тобой встречались много раз. Судьба сводила нас вместе, потому что мы предначертаны друг другу…

– Это слишком сладко, Ансельм, – поморщилась Вилда. – Даже поверить в это тяжело, но я верю, потому что люблю тебя. Однако не могу вспомнить. А если пытаюсь, голова начинает рваться на части от боли.

– Вилда, милая, – Ансельм поцеловал каждый ее пальчик по очереди, чем вызвал легкую улыбку на лице жены, – не надо вспоминать. Просто живи и будь счастлива.

Она задумчиво на него посмотрела. В ее глазах словно плескалось марево тумана.

– Мне ведь не предназначена долгая жизнь, Ансельм?

– Я не хочу об этом говорить, – он нахмурился и потянул Вилду за руку, усадив к себе на колени. – Предлагаю заняться кое-чем приятным, раз ты не можешь уснуть. Уверен, мое лекарство излечит тебя от бессонницы, – Ансельм откинул ее волосы и поцеловал в шею.

– А я хочу, – упрямо возразила Вилда и обхватила его лицо ладонями. – Скажи, кто сделал это с нами? Почему мы живем так, словно каждая минута может стать последней? Почему я не могу родить тебе детей, как ни стараюсь? – вопросы лились и лились, она не могла остановиться, на ресницах заблестели слезы. – Кто наслал на нас это проклятье?

Ансельм зажмурился на короткое мгновение, а когда открыл глаза, снова увидел упрямый взгляд жены.

– Кто? – настойчиво повторила она.

И он тихо выдохнул:

– Ты…

***

Германская империя, 1849

Он слышал ее заливистый смех, который перемежался грудным голосом, начитывающим стихи.

– Давай не болеть, давай не бояться,

Давай будем жить и смеяться, смеяться!

Давай мы в агонии будем сгорать,

А следом от счастья вдвоем воскресать…

Можно было многое списать на дикий нрав Вилды, но последние недели превратились в настоящую круговерть безумия. Вилда пыталась выйти погулять… через балкон на втором этаже. Ансельм стащил ее с перил, а она только расхохоталась, мол, задумалась, перепутала. Нет, не перепутала. Более разумного и расчетливого человека, чем Вилда, было сложно сыскать. Она бы никогда не отнеслась к своей жизни столь опрометчиво, если бы проклятье не начало точить ее мозг.

Ансельм замечал проявление гнилостной болезни в усталом взгляде, темных кругах под глазами, беспокойном сне. Навязчивые мысли, которые он сам породил в Вилде, преследовали ее днями и ночами. От беспомощности он мог только кусать ногти. Так тошно, так обидно… В этот раз они были вместе три года, и он понадеялся, что проклятье отступило. Но нет, слова ведьмы, сказанные однажды, будут преследовать до скончания времен. А слова Стихеи тем более. Но проблема Ансельма в том, что его времена никогда не кончатся. Он навсегда застрял в круге бесконечных страданий.

В этот раз Вилда превзошла себя. Когда Ансельм вошел в их спальню, его прошиб холодный пот. Его прекрасная жена танцевала посреди комнаты с распущенными волосами, а подол платья занялся рыжим пламенем. И уже подступался к голым ступням Вилды, но та, казалось, не чувствовала ни боли, ни страха. Зато Ансельм испытал на себе все эмоции, которые должны были терзать ее. Когда он повалил Вилду на пол, когда ладонями бил по огню, пытаясь его загасить. Затем словно очнулся и сорвал с кресла жаккардовое покрывало и набросил на ноги Вилды. А она все это время смеялась и плакала, а губы шептали коварные стихи, от которых у него сводило челюсти.

– Ну, почему, милая? Почему ты не можешь отпустить прошлое… – шептал он, покачиваясь с ней в объятиях.

– Потому что ты и есть прошлое, Ансельм. А я никогда тебя не отпущу.

Ему пришлось так поступить. Он долго спорил с совестью, но в итоге победил. Лечебница для душевнобольных вызвала в Ансельме чувство опустошения. Словно он предал любимую, когда поместил ее в серое квадратное здание с медсестрами, на лицах которых цвели натянутые улыбки. Конечно, он заплатил целое состояние, чтобы с Вилдой обращались, как с гостьей. Отдельная комната, обставленная любимой мебелью жены, книжный шкаф, теплая одежда, прогулки на свежем воздухе. Даже приказал снять решетки с окна, чтобы она не чувствовала себя пленницей. Ансельм выбрал самую миловидную медсестру и приставил к Вилде в качестве служанки.

С таким же успехом он мог держать Вилду и дома. Но он боялся, что не уследит. И он надеялся, тщетно и слабо, что в лечебнице ей смогут помочь. На удивление Вилда не сопротивлялась. Она приняла лечение смиренно. Дикий нрав жены улетучился еще задолго до больницы. Она словно превратилась в пустой сосуд, который теперь окружающие старались заполнить.

Покорность Вилды пугала Ансельма еще сильнее. Холодные ванны для бодрости – без проблем. Ежедневный врачебный осмотр – ну и пусть. Опиум – только лучше.

Работа заставила его вернуться в столицу и оставить Вилду на месяц одну. Он больше не мог навещать ее ежедневно, и от этого совесть еще больше грызла душу. Доктор даже прислал ему фотографию Вилды на фоне лечебницы. Ансельм вздрогнул, когда увидел безучастное лицо жены. Распущенные волосы были убраны в высокий пучок, так не свойственный Вилде. А платье висело на ней мешком. Она похудела, и казалось, что наряд снят с чужого плеча. Это оказалось последней каплей, и Ансельм принял решение забирать жену.

Он даже не стал собирать чемодан. Схватил саквояж, куда впопыхах запихнул деньги и документы. Ансельм не успел выйти из кабинета. Дворецкий робко постучался и вошел внутрь с подносом, на котором белел конверт.

– Письмо? – одними губами прошептал Ансельм, стараясь загнать тревожность на подкорку сознания.

Схватил конверт, мельком пробежался по адресу. Писали из приюта для душевнобольных. Оно пришло почти следом за письмом с фотографией, а значит, их отправили почти одновременно. Возможно, на следующий день, потому что…

«Вилда выбросилась из окна».

Ансельм с глухим стоном оперся на стол и рухнул в кресло. Она мертва. Скончалась не сразу, но врачи ничего не смогли сделать. Или не хотели. Или же проклятье не обмануть. Ансельм опустил голову на руки, комкая письмо. Он мечтал застрелиться, но пуля не убьет его. Нет. Все, что ему остается, это снова и снова переживать боль заново. И ждать, когда они встретятся в следующий раз. Чтобы снова страдать.

Ансельм вскинул голову. Схватил лист и перо. Яростно, необузданно черкал бумагу, вдруг осознав, что он должен рассказать, должен поведать всему миру о том, что виноват в его несчастье лишь один человек: Люциус Берггольц. Вскоре на бумаге вырисовался портрет мужчины в черной рясе с крестом на груди. Он прикрывался Богом, чтобы творить свои злодеяния. Он основал «Sang et Flamme», чтобы убивать. Но самое ужасно было то, что и сам Ансельм когда-то был таким же убийцей.

***

Избили, содрали кожу, сожгли заживо…

Мари испытала всю гамму боли, стоило открыть глаза. Но чувства схлынули, опустошив тело, и она осталась лежать на кровати, не в силах пошевелиться. Лишь медленно вела взглядом по комнате, цеплялась за воспоминания, чтобы понять, как очутилась в своей комнате. Но память рвалась, как тонкая нить, на том моменте, где Мари встречалась с призраком. Не помнила, как вернулась, переоделась и легла спать. Абсолютный провал.

– Мари! – над ней нависла Айви.

Ее кудряшки сейчас казались не приятного морковного цвета, а ржавыми. В бледном лице ни кровинки, и глядя на нее верх ногами Мари видела не подругу, а очередного призрака.

– В университете беда, – просипела Айви и рухнула на свою кровать. Платье девочки-лепрекона перекосилось, местами пайетки задрались вверх, но Айви было наплевать. Бессонная ночь нарисовала темные круги под глазами и размазала тушь.

– Джорджи умерла, – коротко выдохнула Айви.

От этих двух слов Мари подбросило на кровати, и она резко села. Смотрела на подругу и даже не могла спросить: как? Что?

«Джорджи умерла, потому что наступило полнолуние», – прошелестело подсознание.

– Ее тело нашли в коридоре, – продолжила Айви. – Тут же вызвали полицию. Нас всех заперли в зале, и никого не отпускали, пока не допросили. Тебе повезло, что ты ушла раньше. Но полиция и тебя навестит, не сомневайся. Думаю, им уже известно о вашей вражде, – Айви скинула босоножки и расстегнула на платье молнию. Вздох облегчения повис в мертвой тишине комнаты.

Мари боялась даже шелохнуться. Духи ведьм убрали ее врага. В этот раз они выбрали жертву не случайно. Точно нет.

– Мы все в шоке. Моника даже говорить не могла, – продолжала Айви, натягивая просторную пижаму с бабочками. – Джорджи не просто студентка, она – Древняя, элита Вэйланда, звезда… Она была всегда, и теперь… ее нет, – Айви залезла под одеяло. – Конечно, пока склоняются к версии самоубийства. Я слышала, что она, скорее всего, отравилась. В руках у нее нашли странный флакон. Экспертиза покажет…

Мари судорожно выдохнула и бросилась к шкафу. Перерыла чемодан, все полки, а в голове бился невысказанный вопрос: где флакон с отваром из семян клещевины?

– Мари, ты чего?!

Но она не могла ответить. Губы слиплись от сухости, язык еле ворочался во рту, и по телу волнами прокатывала дрожь. Мари не нашла флакон и обессилено осела на пол. Ведьмы использовали яд, который сварила Мари, чтобы убить Джорджи. По ушам ударил голос Тины:

– Используешь!

Тина знала, что ведьмы используют яд. Знала, но ничего не сказала.

– Мари, – Айви присела рядом с ней и обняла за плечи. – У тебя температура? А руки, как изо льда! – Она сжала ее ладони. – Ты что-то знаешь?

– Айви, – прохрипела Мари и посмотрела на подругу сквозь пелену слез. Она не боялась так, даже когда исчезла мама, и она осталась одна. Только ей стало казаться, что все под контролем, как земля словно ушла из-под ног, и Мари полетела вниз. Прямо в пекло к Дьяволу. – Айви, – простонала она и уткнулась ей в плечо, – я ведьма.

Признание выдалось на удивление легко. Но страх не ушел. Наоборот, окреп, разросся, затмил собой все. А вместе с ним на нее налетела мигрень, сжала голову в огненных тисках. Мари со стоном оттолкнула подругу и полезла в тумбочку за блокнотом. До нее долетало сбивчивое бормотание Айви, но надо было сначала освободиться от боли. Карандаш залетал над страницей так, словно Мари дирижировала хором. Вместе с завитками на листе появилось слово. Безумец. Пятое слово, которое явилось к ней в Вэйланде. И что делать с этими знаниями, Мари совсем не понимала.

– Безумец? – прочитала Айви и вырвала из ее рук блокнот. Пролистала. Лицо по цвету становилось похожим на газетную бумагу, на которой печатали последние новости Вэйланда. – Мари, ты можешь все объяснить? – Айви аккуратно положила записную книжку на кровать и заглянула Мари в глаза, но тут же отвела взгляд и сглотнула.

– Я – ведьма. Но страшно не это, а то, что духи умерщвленных в Вэйланде ведьм жаждут отмщения. И они убивают людей. А я никак не могу их остановить.

– Мари… – Айви впилась пальцами в ее плечи, – ты бредишь.

– Нет. Я – ведьма. И мне нужна твоя помощь, – твердо, словно выступала перед публикой, произнесла Мари.

Айви задержала дыхание, но тут они обе вздрогнули и оглянулась на дверь. В коридоре раздались поспешные шаги. Кто-то убегал прочь. Кто-то, успевший подслушать их разговор.