Читать книгу "Продолжение круга жизни"

Алексей подошёл к Елене Семёновне, нежно обнял её за плечи, поцеловал в седые спутанные волосы.

– Начнём с того, дорогая моя, ненаглядная Елена Семёновна, что я люблю, понимаешь, люблю Лизу. Она необыкновенная девушка и я хочу прожить с ней всю свою жизнь. Понимаешь-всю жизнь! И мне, по большому счёту, не важно из какой она семьи! Но семья-то у неё как раз нормальная! Теперь, что касается того, в чём ты так пафосно и, прости уж, набившими оскомину словами обвинила их: «гэбисты», «руки по локоть в крови» и прочее. Давай спокойно, понимаешь, спокойно разберёмся:

Да, бабуля, я всё это помню и знаю, мне жаль и отца твоего и тысячи людей пострадавших от красного террора, от репрессий. Из истории не выкинуть не одной страницы: ни хорошей, ни самой ужасной, ни даже кровавой. На дворе 21-ый век, столько архивных документов раскрыто, столько фактов обнаружено и, наконец, надо же быть и объективными: в любой стране должна быть служба, которая занимается и разведкой, и выявлением заговоров, и провокаций, и прочих вещей опасных для целостности государства. Да, там работали и работают разные люди, как и везде, но, представь себе– не все они подлецы! Большинство нормальных людей. А всякая погань – это, как на огромной белой стене чёрное пятно. Глаз только его и видит… Ты смотрела фильм «Подвиг разведчика», «Семнадцать мгновений весны»? Восхищалась? Так вот, прадед у Лизы тоже такой был, только фильмов о нём не снимали, он, как и большинство, в тени оставался. А дед её и вовсе погиб, секретное задания выполняя в Юго-Восточной Азии, а отец вообще в Управлении техническим обеспечением занимался. Лично они никого не сажали и не расстреливали, просто служили! Да ты сама увидишь, какой у неё отец, он классный мужик: они нас в субботу к себе пригласили. Кстати, про Берию. Его сын, Серго, очень любопытные сведения в своей книге об отце написал, у нас любят козлов отпущения назначать. Это, как Пушкин Александр Сергеевич, объявил выдающегося композитора Сальере отравителем Моцарта(так ему захотелось), и этим бедного, ни в чём неповинного Сальере на все времена ославил и пригвоздил к позорному столбу за якобы злодейство. Никто не разбираться, не опровергать не собирается. Хрущёв, наш великий глашатай оттепели, побольше людей уничтожил, куда Берии до него. А тот, представь, высокообразованным человеком был, реформы собирался в Союзе провести. Но нет– ославили и заклеймили, расстреляли и уничтожили. А теперь поди докажи, что ты не верблюд! Так привыкли: удобно, и никто ничего менять не собирается. А зачем?

Елена Семёновна хмуро молчала, не проронив ни единого слова, уставившись в одну точку прямо перед собой; она как-то вся съёжилась, сжалась. Алексей ещё долго говорил, но она всё молчала. В какой-то момент ему даже показалось, что она совершенно не слушает его, а прибывает где-то далеко со своими мыслями абсолютно в другом измерении. Смутившись, он закончил говорить и сел рядом за стол. Яна, почувствовав наступившую тягостную паузу, по обыкновению, чтобы разрядить обстановку, предложила всем выпить чаю. Алёша с благодарностью посмотрел на неё и согласился: ему неловко было продолжать разъяснять бабушке такие понятные ему, казалось бы, прописные истины.

Но чаепитие никак не разрушило это продолжающееся, давящее молчание Елены Семёновны. Она машинально взяла с подноса чашку и, размешивая ложечкой сахар, теперь сосредоточенно смотрела на то, как после каждого оборота, медленно лопаются и исчезают с тёмной поверхности жидкости маленькие, прозрачные пузырьки.

– А когда Здановичи тебя пригласили? В эту субботу? – Яна заговорщически посмотрела на Алёшу, глазами показав на мать. Он тут же ответил:

– Ну да, в эту субботу, нас всех пригласили. Они со всеми познакомиться хотят. Я думаю это правильно, заодно обсудим, где свадьбу будем справлять, сколько народу пригласить. Вообще мы с Лизой хотим только самых близких и поскромней, чего выпендриваться! Она тоже эти купеческие замашки не любит.

И хотя при этом Елена Семёновна по-прежнему не проронила ни слова, но и Яна, и Алексей, вдруг оба интуитивно почувствовали в присутствующей холодной атмосфере некий неуловимый знак к возможному потеплению. Между собой они ещё какое-то время поговорили на всякие посторонние и совершенно не важные для данного момента темы, и Алёша засобирался домой. Когда он, уже одевшись, заглянул из коридора в комнату и стал прощаться с сидевшей в той же позе, с так и не выпитой чашкой чая перед собой, Еленой Семёновной, она вдруг подняла глаза и, глядя на внука, невозмутимо спокойным голосом спросила:

– А к которому часу в субботу они нас ждать будут?

Яна уставилась на племянника широко раскрытыми от радости и удивления глазами, а он так же спокойно, в тон бабушки, как будто и не было этого неприятного разговора, этого тягостного молчания, ответил:

– По-моему, к четырём, но я ещё уточню и позвоню вам, – и тут же добавил, – жаль, что дедушка ещё не приедет.

Затем он подошёл к ней и, расцеловав в обе щёки, с нежностью прошептал:

– Я тебя обожаю, ты самая мудрая бабушка на свете!

– Ты принеси мне эту книгу… ну ту, которую сын Берии написал, – добавила она, как ни в чём не бывало, и поднесла ко рту чашку, с уже совершенно остывшим, чаем.

Глава 3

С самого утра лил мелкий, совершенно не весенний, озорной дождик, а какой-то противный, нудный осенний. Елена Семёновна неважно себя чувствовала ещё с вечера и потому Яна, заглянув в комнату к матери, и убедившись, что та всё ещё спит, решила её не будить. Она, наскоро выпила чашку кофе, потом заколола непослушные светлые волосы в тугой пучок на затылке, и уже одев лёгкий синий плащ, стала искать свой новый прозрачный зонт, который опять куда-то задевался: не иначе мама снова решила навести в прихожей порядок! Наконец, после затянувшихся поисков, зонт всё-таки нашёлся в самом дальнем отделении стенного шкафа: он одиноко висел на задней стенке на одном из крючочков, скрываясь за висящей впереди одеждой. И зачем его надо было туда вешать? – подумала рассерженная Яна и в этот момент раздался привычный глухой перезвон – часы в гостиной пробили восемь. Она поняла, что всё же неотвратимо опаздывает на смену и, схватив сумочку и ключи со столика, даже не успев подкрасить губы, выбежала из квартиры. Опоздание было неотвратимо и пришлось вызвать такси. Самое удивительное, что несмотря на дождь, и такси подъехало быстро, и домчались почти без пробок они до клиники тоже быстро.

Через полчаса, она уже шла по коридору и здоровалась с отработавшим смену медперсоналом и с теми, у кого тоже начинался, как и у неё, новый рабочий день. По лицам сотрудников ещё в холле она почувствовала, что случилось что-то неприятное: сёстры шушукались между собой с потухшими, грустными выражениями лиц. А у некоторых даже слёзы поблескивали в глазах. Войдя в Ординаторскую, Яна поздоровалась, как всегда громко, на что получила тихое «привет» от сидевшего одиноко на широком, обтянутым белым дерматином, больничном диване и курившего, анестезиолога Климова.

– Петь, случилось что-то? – настороженно спросила она, машинально надевая свой зелёный халат.

– Ну, да… случилось. Вчера поздно ночью… Женщину одну спасти не смогли, да собственно и спасти уже было невозможно. Какой-то придурок, видимо наркоман, ножом её пырнул, пять ножевых в живот, всю печень исполосовал… Случайный прохожий милицию вызвал, так его, этого придурка, там же и забрали, а её к нам по Скорой доставили… она уже почти не дышала, ещё в Приёмном… скончалась. Муж час назад приехал с дочерью, ему тоже плохо стало. Полковник ФСБ говорят, а плакал, как ребёнок. Сейчас они у Главврача…

Климов, положив в пепельницу уже погасшую сигарету, стал рыться в карманах, ища новую пачку.

– У тебя нет? – жестом показал он, помахав около рта двумя пальцами, и сам ответил, – ах да, ты ж не куришь.

– Держи, – Яна протянула ему пачку «Мальборо». – У больного отобрала да выкинуть забыла.

Потом помедлив, боясь услышать ответ, спросила:

– А фамилия как этой женщины?

– Зданович, Вера Ивановна Зданович. Нестарая ещё и видимо красивая…была.

– Да, очень красивая, пятьдесят два…

– А ты что её знаешь? – удивился Климов.

– Знала… В прошлую субботу мы у них в гостях были, вроде как помолвка: мой племянник на её дочке женится. Она присела к Климову на диван:

– Дай-ка и мне что ли, – она протянула руку, взяла сигарету и, закашлявшись, всё же продолжила курить. – Вот она какая жизнь хрупкая, столько лет работаю, а привыкнуть невозможно. Климов согласно покивал:

– И я никак не могу: хоть молодые, хоть старые– всё одно, сердце разрывается от жалости, безысходности и своей беспомощности в таких вот случаях. А говорят, что с годами черствеешь, чёрта с два!

Прежде чем делать обход, Яна решила подойти к кабинету Главврача и повидать Здановичей. Она с трудом себе представляла, что должна сказать и как утешить Сергея Михайловича и Лизу. По своему многолетнему опыту она знала, как непросто найти верные слова сочувствия и соболезнования в таких случаях, а уж в этом случае тем более. Эти люди не были ей пока столь близкими, и нужно ли им её утешение неизвестно, но и не выразить его, ничего не сказать тоже нельзя. Она подумала и позвонила Алексею; он в это время ещё только собирался на работу, услышав страшное известие, попросил:

– Януся, побудь с ними, я сейчас приеду.

Подходя к кабинету Главврача, она увидела, что Зданович и Лиза уже вышли и в нерешительности стоят в коридоре, по всей видимости никак не могут придти в себя.

Она виделась с ними всего один раз у них в гостях в прошлую субботу, куда приехала с матерью и Ярославом (Нина осталась дома из-за простуды). Лиза, высокая, тоненькая, миловидная девушка, оказалась именно такой, какой её описывал Алексей: скромной, умной и очень обаятельной. А сам хозяин дома, Сергей Михайлович, поразил её своей запоминающейся, спортивной внешностью и неиссякаемым чувством юмора, по её представлениям странным для офицера да ещё полковника ФСБ. Весь вечер он рассказывал анекдоты, сам хохотал и смешил гостей. Жена его, Вера Ивановна, с восхищением воспринимала каждое его слово и чувствовалось, что в этой семье по– настоящему царят любовь и взаимопонимание. И вот теперь навстречу ей шёл сгорбленный, осунувшийся и внезапно постаревший мужчина, казалось, что и ростом он стал ниже, его бережно вела под руку дочь, которая не отнимала от заплаканных глаз платка. Увидев Яну, Лиза ничего не говоря, бросилась к ней и они обнялись. Никаких слов в этой ситуации вообще не понадобилось, любые слова были бы лишние и совершенно ненужные. Яна всё гладила Лизу по плечам, а Сергей Николаевич, казалось, с благодарностью смотрел на неё. Потом они присели на стоящую в коридоре банкетку.

– Алёша сейчас приедет, – Яне показалось, что именно этого и ждала Лиза, а Зданович тяжело вздохнув, отрешённым голосом произнёс: – Спасибо.

Минут через двадцать в конце коридора показался буквально мчавшийся, очень взволнованный Алексей, и Яна облегчённо перевела дух: ей уже давно надо было произвести палатный обход, а через пятнадцать минут начиналась пятиминутка у Зав. отделением.

* * *

Хотя это был будний день, но на похоронах присутствовало довольно много народу: родственники, друзья и сослуживцы Веры Ивановны. Все они были буквально ошеломлены известием о внезапной трагической гибели цветущей, здоровой женщины. Алёша просил приехать и мать с отцом, но им не удалось вырваться с работы. А вот Яна постаралась, ей удалось поменяться сменами, к тому же ей хотелось как-то поддержать племянника, да и было бы неудобно, если бы со стороны будущего мужа Лизы никто не присутствовал. Елена Семёновна сильно переживала случившееся, но, разумеется, осталась дома, тем более, что к этому времени вернулся из санатория Марк Матвеевич.

Всё проходило по обычному скорбному сценарию: морг, отпевание в Храме, кремация в Николо-Архангельском и поминки в отдельном зале ближайшего к метро кафе. Когда все разъехались, Алёша, поблагодарив Яну, поехал отвозить домой Лизу с отцом.

Девять дней отметили дома у Здановичей, две подруги Веры Ивановны и Яна накрыли стол, потом приехали из Храма Зданович со своим другом Николаем, и Лиза с Алексеем, позже – Ярослав с Ниной. Троекратно помянули Веру Ивановну, глядя на её большой портрет с перевязанным чёрной лентой нижним углом, который стоял на комоде. Перед портретом по обычаю– рюмка водки, покрытая кусочком чёрного хлеба.

Поговорили, повспоминали и разошлись. Алексей, по просьбе Лизы и с согласия с Сергея Михайловича, теперь жил у них.

Через две недели должна была состояться свадьба, которую разумеется сразу же отменили, вернее рассудили перенести само празднество на неопределённый срок, а вот регистрацию по настоянию Алексея отменять не стали:

Лиза, как выяснилось, была беременна и решено было не афишируя просто расписаться.

* * *

Через месяц по согласованию с Управлением Здановича направили на новую работу. Его определили на должность начальника службы безопасности в один крупный холдинг. Работа спасала от тягостной тоски, от незатухающей, щемящей боли. Немного раньше положенного срока Лиза родила симпатичного, здоровенького мальчика, удивительно похожего на деда Сергея. Назвали мальчика Иваном. И несмотря на то, что до защиты диплома ей оставался всего год, Яна уговорила её взять академический, поскольку перенесённый стресс во время беременности не мог пройти бесследно для неё и для ребёнка. Лиза с неохотой согласилась и всецело занялась малышом.

Новый год встречали всей семьёй в большой квартире Вишневецких. Елена Семёновна приготовила фирменный пирог с лимоном, который её научила когда-то печь свекровь Берта Лазаревна. У Яны неудачно выпало дежурство как раз с 30-ого на 31-ое декабря, поэтому она заранее под неусыпным руководством матери нафаршировала трёх больших карпов, чтобы хватило всем. А когда пришла Нина, то на её долю выпало нарезать салаты и разложить по тарелочкам прочие закуски. Ярослав, как обычно, занялся приготовлением своего фирменного блюда: замариновал по особому рецепту огромный кусок свинины, который теперь ожидал своего часа в форме для запекания. На кухне царила извечная предпраздничная суматоха.

Сергей Михайлович ехать к Вишневецким не собирался, он вообще, кроме работы по будням и кладбища по воскресеньям, редко куда выбирался. Исключение составляли только встречи со старым другом Николаем, с которым они много лет занимались баскетболом. И всё же, под настойчивым давлением Лизы и Алексея, он изменил своё намерение провести Новогоднюю ночь в одиночестве и приехал. В этом доме он был впервые, огромные размеры квартиры его немного поразили, но Марк Матвеевич объяснил, что Союз Художников в своё время похлопотал и ему разрешили, учитывая его многочисленные заслуги и звания, оборудовать в этой квартире собственную фото студию для работы.

Стоя у окна гостиной, Зданович наблюдал за всей этой суетой. Немного располневшая Лизонька показывала месячному Ванечке игрушки на огромной ёлке и очень удивлялась, что он отворачивается совсем в другую сторону.

– Сыночек, ну посмотри, вот шарик какой красивый, а вот шишечка… ой, а вот грибочек! Лёш, ну почему он не реагирует, может он видит плохо? Надо его окулисту показать.

Лёша засмеялся, внося в комнату недостающие стулья и расставляя их вокруг большого овального стола.

Сидевший рядом в кресле элегантный Марк Матвеевич в новой белоснежной рубашке, выглядывающей из тоже нового, индийского, пушистого кардигана, с аккуратно подстриженными сегодня утром седой бородкой и такой же седой головой, рассмеялся.

– Ну что вы такое говорите, деточка! Он же ещё младенец, у него действительно пока слабое зрение и игрушки ему пока не интересны. Я так думаю, что он головой крутит, потому что кушать хочет и, извините, сисю ищет, кхе-кхе!

Лиза густо покраснела и посмотрела на большие часы, висящие на стене.

– Ой, и правда, нам кушать пора.

И она пошла с Ванечкой в маленькую комнату, где Лёша успел установить привезённую для малыша кроватку и расстелил на небольшом столике пелёнку, приспособив его для пеленания.

– Сергей Михайлович, хотите я покажу вам свою студию, так и время быстрее пройдёт, – обратился хозяин дома к всё ещё стоящему у окна Здановичу.

– Конечно, я с большим удовольствием, – искренне обрадовался тот. И они пошли в святая святых– фото студию, которая располагалась в самом конце квартиры, в перестроенных комнатах, когда-то принадлежавшим соседям Телепнёвым.

Сергей Михайлович был не просто удивлён, он был поражён и восхищён огромным количеством портретов детей, стариков, артистов, спортсменов, политиков и самых простых людей, разнообразные пейзажи от саванны до Арктики, фотографии солдат с горячих точек. Все фотографии были чёрно-белые, в каждой чувствовалось непревзойдённое мастерство, художественный вкус, лаконичность.

– А вот это моя Парижская серия, обратите внимание, пожалуйста. – Марк Матвеечич подвёл гостя к огромной стене в противоположной стороне студии. Огромные и не очень фотографии Парижа в разное время года и суток: искрящегося ночного, сонного утреннего, зимнего, осеннего, спешащего по делам, вальяжно прогуливающегося, виды Сены, своеобразные ракурсы Эйфелевой башни, необычных мостов, узких переулков и широких площадей, дворцов и рабочих кварталов.

– Вы часто бывали в Париже? – полюбопытствовал Зданович, так как понятно было, что снимки сделаны в разные годы.

– Не только в Париже, но и по всей Франции частенько катались с Еленой, и это кроме моих обязательных командировок. У меня там сестра двоюродная поселилась полвека назад. Но тогда это был нонсенс, приходилось скрывать и не общаться. Да вам лучше знать, – Зданович тактично промолчал.

– А вот перестройка нас соединила, кхе-кхе… – но пойдёмте, Сергей Михайлович, ещё кое-что покажу.

И он достал с полки стеллажа большие, глянцевые, изданные в Италии три альбома своих работ. Зданович с неподдельным интересом, медленно листая страницы внимательно всё пересмотрел. – У меня нет слов, это гениально, – под впечатлением увиденного только и смог произнести Зданович. Явно довольный Марк Матвеевич утвердительно покивал головой: он давно знал себе цену и в своём преклонном возрасте уже мог себе позволить не скромничать. Наконец праздничный стол был окончательно накрыт. Часы по– стариковски дребезжа пробили половину одиннадцатого. В гостиную вошла Елена Семёновна в тёмно-синем бархатном платье, её голову украшала высокая причёска из всё ещё густых, волнистых, рыжих с проседью волос. Они с Марком заняли место в центре стола.

– Ах, Господи, я уже вся извелась! Где же Яна? А вдруг она не успеет?! – шептала она мужу, стараясь не создавать панику и не портить всем настроение.

Нина, переодевшись в вечернее, длинное платье и ворча на Ярослава за то, что тот неуклюже наступил ей на подол, села рядом с родителями. Ярослав, долго оправдываясь, примостился около жены, чувствовалось, что он уже чуть-чуть принял на грудь, поэтому был добродушный и весёлый. Лиза пока не выходила из импровизированной детской, она всё ещё приводила себя в порядок, а Алексей проверив, что Ванечка заснул, пошёл за Шампанским на кухню.

– Лёш, да Шампанское ещё рано: Старый год провожают водочкой или коньячком, – отец давал ему следом указания.

– Всё учить надо… молодёжь традиций не знает! – будто оправдывался он, потом обратился к Сергею Михайловичу, – Давай к нам, сват, присаживайся! – и похлопал по сидению стоящего рядом стула. Зданович, помешкав немного, присел, но ощутил какое-то неудобство, будто ему чего – то не хватало. И вдруг он понял чего именно, и эта мысль привела его в ужас: он понял, что весь вечер ждёт Яну.

Глава 4

Считается, что самое страшное прожить первый год после потери близкого человека. И это, безусловно, так и есть: пока не проживёшь без него все времена года, все праздники и памятные дни, все дожди и снега, палящее солнце и сильный ветер, пока каждый прожитый без него день нового года не станет в следующем уже повторением, до тех пор острота потери будет наивысшая. Дальше жизнь всё же каким-то образом возьмёт своё, в редких случаях невосполнимая потеря становится катастрофой– человек входит в ступор и всё: он ещё ходит, дышит, разговаривает, но не живёт, вернее живёт только прошлым. Слава богу, что так случается очень редко. Каждому человеку отпущен СВОЙ век и каждый человек проживает короткую или длинную, но СВОЮ жизнь.

Сергей Михайлович заказал в гранитной мастерской при кладбище памятник на могилу жены и, как раз в годовщину её гибели, памятник этот обещали установить. Лиза одобрила выбор отца: невысокий, тёмно-серый гранитный камень, неправильной формы с плоской фасадной частью и лаконичной надписью на ней: «Зданович Вера Ивановна. 195…г-200…г».

Он вполне освоился на новом месте работы, и у него появились даже кое-какие приятели из числа сослуживцев, с кем иногда мог поговорить о последних новостях в спорте, о проблемах в стране, в ситуации мире. Но разговоры эти всегда были поверхностные, ни к чему не обязывающие, с заинтересованным вниманием к собеседнику и с недосказанностью с его стороны, понятно, что многолетняя служба в системе наложила определённый, глубокий отпечаток на его манере общения. Уже два месяца, как он начал опять ходить играть в баскетбол, иногда после игры они с Николаем заглядывали в какой-нибудь ресторанчик и вот тогда он мог немного расслабиться, поделиться чем-то личным и получить, если не добрый совет, то порцию настоящего внимания и участия. Их дружба продолжалась уже четверть века. Николай занимался всю жизнь историей, увлекался темой древних цивилизаций, доктором исторических наук он стал ещё до знакомства со Здановичем.

С Яной Сергей Михайлович виделся крайне редко из-за её загруженности в клинике и несовпадения их выходных дней. Виделись обычно по каким-то общим семейным событиям или праздникам, почти никогда не бывая наедине. И, тем не менее, каждая редкая встреча убеждала его в том, что эта женщина для него не просто новая родственница, не просто добрый и хороший товарищ, а нечто вошедшее в его жизнь и занявшее в ней своё и только своё, особенное место. Он чувствовал, как скучает не видя её, чувствовал, как ему хочется поделиться и рассказать ей обо всём, что происходит в его жизни. Даже то, что он заказал памятник жене, даже это ему хотелось сообщить ей первой. Веры больше нет, она погибла, но память о ней он будет хранить всегда, она его большая любовь, она была матерью его единственной дочери – это вечное но, увы… прошлое. А Яна – это настоящее и, хотелось надеяться, пусть не скорое, но ещё и будущее.

– Марик, – Елена Семёновна встала сегодня рано и всё прислушивалась, не звонит ли телефон. – Яна не звонила? А то я была в ванной и могла не услышать.

– Да нет, ещё рано, самолёт ещё не мог приземлиться. Не волнуйся так, Лёлечка, всё будет хорошо. Погода солнечная, дождя нет, – и Марк Матвеевич принялся успокаивать жену, боясь, как бы у неё опять не поднялось давление. Яна должна была сегодня прилететь из Греции, там она пробыла две недели – наконец-то вырвалась отдохнуть.

Этого отпуска она ждала больше года, всё никак не получалось и вот, когда всё-таки прислали нового хирурга на место ушедшей в декрет интерна, Яне подписали заявление. Путёвку выбирала специально наполненную экскурсиями, лежать где – нибудь на пляже и ничего не делать было не по ней. Погода все дни радовала, настроение неизменно отличное, масса впечатлений от посещения музеев, от поездки на Родос и Корфу, казалось, что отпуск удался, но последние два дня до невыносимости потянула домой. Она безусловно волновалась из-за родителей – всё же возраст, хотя и Нина, и Ярослав заверили, что всё будет в порядке, будут навещать. Но нет, ни это было причиной – ей ужасно захотелось видеть Сергея Михайловича, Сергея. Рассказать ему о своих впечатлениях? Возможно… но не только это… да она просто скучала по нему. И несмотря на то, что и в Москве они редко виделись, но всё же только сознание того, что встреча возможна, что в телефоне забит его номер, только это позволяло ей чувствовать его близость.

* * *

Яна уже давно поняла, что он ей не безразличен. Поняла ещё со встречи Нового года, когда увидела его такого высокого, красивого, с копной седых волос над густыми чёрными бровями и невероятно добрым взглядом, которым он встретил её. Она только– только успела, запыхавшаяся, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, скинуть с себя шубу и сесть за огромный праздничный стол, как Президент уже заканчивал своё поздравление российскому народу и Алексей начал разливать Шампанское по бокалам. Ей стало так хорошо, что вся семья, все родные рядом и даже маленький внучатый племянник Ванюша, сопит в соседней комнате. Кремлёвские куранты пробили двенадцать раз, начался ещё один Новый Год.

Когда ночь подходила к концу и все разошлись по отведённым им местам для отдыха, Сергей предложил ей пойти прогуляться. Она сразу же согласилась. Они вышли на Ленинградский проспект, Москва пустовала, только кое-где раздавались одинокие взрывы петард.

Они много говорили, он всё ещё сильно переживал потерю жены. Это чувствовалось, он делился самым сокровенным, что было ценно для неё. Конечно, остаться одному в этом возрасте настоящая трагедия, а неожиданно остаться без любимого человека, так внезапно и так безвременно его потерять – это трагедия вдвойне. Яна тогда воспринимала его боль как свою, ревность к погибшей Вере была бы кощунством.

После довольно тёплого и почти бесснежного декабря, в эту ночь неожиданно ударил небольшой морозец и снег повалил крупными хлопьями. Всё вокруг стало преображаться, покрываясь нарядным белоснежным покрывалом. Они перешли мост и оказались на Тверской, пошли по направлению к Красной площади. Усталости не ощущалось никакой, шли как два малолетних подростка и болтали, смеялись, он отвлёкся от своих горестных воспоминаний и Яна радовалась этому. Ей просто хотелось, чтобы ему стало хоть немного и ненадолго легче.

Потом они виделись на Дне рождении Лизы в конце января, потом он как-то приехал в конце февраля и привёз отцу толстый фолиант изданный в Германии– фотографии знаменитого немецкого фотографа тридцатых годов прошлого века. Там были портреты многих знаменитостей, в том числе великого физика Ганса Бернштейна, смешно скорчившего рожицу, нашего художника Бориса Масленникова, его жены Виолетты… необыкновенно красивая женщина на портрете с томным выражением лица оперлась подбородком на руку, на одном из пальцев которой, был незамысловатый перстень. Отец просто светился от счастья, бегло пролистав альбом, бережно положил его на письменный стол. Собирался подробно рассматривать и изучать, но потом что-то помешало и альбом так и остался не просмотренным.

Ещё они виделись пару раз и всё. Но думала она о нём постоянно. Иногда она себя корила за это, иногда вызывающе успокаивала саму себя: «ну и пусть!». Иногда ей даже начинало казаться, что он тот единственный, необходимый ей родной человек, которого она ждала всю свою жизнь.

* * *

Самолёт прилетел минута в минуту, и отстояв во всех положенных очередях, получив свой багаж, Яна наконец вдохнула весенний Московский воздух, даже в Шереметьево пропитанный бензином, но всё же знакомый и родной.

Вечером после сытного ужина ещё долго пили чай, Елена Семёновна по обыкновению испекла к приезду дочери пирог с лимоном. Яна долго и подробно рассказывала, где побывала, какие впечатления, что успела посмотреть и прочее, и прочее. Родители её внимательно слушали: интересно было не только Елене Семёновне, которая в Греции, не была, но и отцу, Марку Матвеевичу, который объездил полмира или даже больше. Потом Яна спросила про Ванечку, что он успел за эти две недели, как подрос, ведь ему исполнилось полгода? Родители, рассказав подробно про правнука, сообщили, что Лиза с Алёшей решили обвенчаться в июне и тогда отметить это событие по всем правилам– ведь свадьбы-то у них не было. Сообщили, что Сергей Михайлович пригласил их на годовщину смерти Веры Ивановны и, что памятник должны установить как раз к этому дню. В общем, разговаривали об обыкновенных семейных проблемах и новостях.

* * *

Как обычно, в Пейсах погода испортилась, до этого было по– весеннему тепло и солнечно, а теперь вот стало прохладно и ветрено. По всяким наблюдениям это считалось нормальным: в Пейсах всегда (это дней за десять до Христианской Пасхи) прохладно. А на Пасху снова выглянет солнце. «Такое вот еврейское счастье!» – любила повторять мама, подумал Марк Матвеевич и удобно расположился в кресле, наконец-то взяв с письменного стола альбом, который подарил ему Зданович. Он в предвкушении потёр свои худощавые ладони и, раскрыв его, принялся тщательно рассматривать работы непревзойдённого немецкого фотографа, восхищаясь мастерски выбранными ракурсами, удачно подобранному свету, тематике городских зарисовок. Ах, вот бы лет тридцать назад попался бы ему в руки этот альбом, как бы он смог всё это употребить в дело, это же настоящее пособие… так он добрался до портретов четы Масленниковых. Их многие фотографировали в своё время и материала осталось довольно много, но тут: ах, какой схвачен взгляд у этой женщины, как прядь волос небрежно выбилась из причёски, какой томный взгляд, а руки, руки! И тут он заметил кольцо на среднем пальце правой руки. Что-то знакомое?! Где-то он уже видел такое, три камушка: два на ободе и один повыше, сверху по центру меду ними.

– Лёля, Лёля! Иди-ка сюда! – закричал он, готовившей в кухне обед Елене Семёновне. – Иди, что я тебе покажу, ты удивишься!

– Боже, что случилось, Марик? Я же не глухая, зачем так кричать? – она поспешила в комнату, на ходу вытирая руки о фартук.

– Вот смотри! Узнаёшь? – и он хитро посмотрел на жену. Елена Семёновна ничего не понимая:

– Кого? Эту женщину? Кто это, я её никогда не видела, как я могу узнать… – и тут взгляд её остановился на руке. – Ой, Марик, так это же мамино кольцо! Или очень похожее?!

Она тут же пошла в спальню и принесла резную деревянную шкатулку, в которой хранились всякие женские украшения. Она уже давно ничего из них не надевала: серёжки, кольца и цепочки, две брошки– в основном всё было из серебра, и небольшой золотой кулон, который подарил Марк на её тридцатилетие. Пожалуй и всё. Яна постоянно носила золотые серёжки, которые подарили ей родители на шестнадцатилетие, а кольца она вообще носить не любила из-за специфики работы врача, а тем более хирурга. Поэтому в шкатулку уже давно никто не заглядывал и про кольцо с тремя камушками просто забыли. Оно сиротливо лежало под другими на самом дне.