Читать книгу "Продолжение круга жизни"

Глава 7

С того памятного, светлого, счастливого для Меера Моисеевича дня прошло уже почти тридцать лет, а он помнил его до мельчайших подробностей, как будто это случилось только вчера. И воспоминания эти были ему дороги и приятны, обволакивая всю его душу неописуемым блаженством и умилением.

Вишневецкие были потомственными портными, гордились своим ремеслом и передавали своё искусство исключительно по мужской линии. Отец и братья прекрасно владели всеми тонкостями этой кропотливой работы, и младший сын Меер так же пошёл по их стопам с одной лишь только разницей, что семья благополучно жила в спокойной, тихой Полтаве, а его потянуло в шумную приморскую, разноплемённую Одессу.

Сначала родители приняли такое его решение в штыки, но упорство младшего, самого избалованного сына, в конце концов, взяло верх. Меер – таки настоял на своём и уехал. В Одессе он сначала устроился подмастерьем в Ателье Залмана, но вскоре, благодаря своим способностям, быстро пошёл в гору, и уже через два года у него была своя клиентура, он смог позволить себе снимать приличную квартиру на Запорожской, а уж одевался по последней «парижской» (одесской моде) само-собой. Да и на личном фронте всё было куда как более прекрасно. Многие одесские барышни не прочь были бы иметь такого не то, что кавалера, но и мужа. Меер был красив, обходителен и вполне перспективен материально.

Как и последние три года, что он перебрался в Одессу, на Пейсах он неизменно приезжал в Полтаву навестить родителей, старших братьев и сестёр. Так случилось и в тот год. День выдался чудесный, тёплый, весна бушевала пышным цветением акации, белые свечки торжественно покрывали зелёные кроны каштанов. Побыв несколько дней с семьёй, он по просьбе матери согласился проведать её родственников, которые жили на другом конце города, неподалёку от женской гимназии, где оба преподавали.

Тётя его матери, Двойра Мироновна, была учительницей русского языка и литературы, а её муж, Давид Соломонович, вёл занятия по естественным наукам – физике и математике. Единственная дочь их, Фейга, умерла много лет назад, и они воспитывали внучку, которую Меер видел ещё маленькой девочкой и почти не помнил. Родственники очень обрадовались, увидев на своём пороге молодого Вишневецкого, они были польщены вниманием навестить их именно в праздник да ещё с подарками и гостинцами из самой Одессы. Сразу усадили за праздничный стол, Давид Соломонович угощал Меера кошерным вином, а бабушка Двойра своими знаменитыми гусиными шейками, форшмаком и, обязательной по такому случаю, фаршированной рыбой, которую она готовила необыкновенно вкусно. Меер рассказывал про своё житьё-бытьё в Одессе, старики слушали его со всем вниманием и не скрывали своей радости за успехи внучатого племянника.

Вдруг дверь открылась и на пороге комнаты появилась, нет, влетела словно порыв ветра, девочка, почти барышня. Небольшого роста, в школьной гимназической форме с чуть оторванным белым кружевным воротничком, с разметавшимися по плечам густыми каштановыми волосами. В одной руке она держала школьный портфель, в другой сжимала остатки шёлкового белого банта. Глаза её горели от явного возбуждения, щёки пылали.

– Ой, Вей! Мирра, детка, что случилось? Что с тобой? Что за вид? Почему ты такая растрёпанная? – бабушка Двойра не на шутку перепугалась. Меер сразу догадался, что это и есть их внучка, но он никак не ожидал, что она уже такая взрослая девочка, ведь он привёз ей в подарок куклу.

– Ничего особенного не случилось, – с достоинством проговорила Мирра, гордо вскинув голову, – что они всё время дразнятся и говорят, что у Миррки Малкевич волосы не свои, что таких длинных и толстых кос не бывает и что я парик ношу?

– Так ты бы и сказала, что это неправда, что у тебя свои волосы, – недоуменно воскликнула бабушка Двойра, – почему ты в таком виде, я не понимаю, ну отвечай же!

– Ах! Бабушка! Да сколько уже можно им говорить, мне надоело! Вот я и доказала им всем, и Аньке, и Софке, и Бэлке и всем– всем, кто там был, – глаза Мирры опять загорелись, и она выпалила, – я…я расплела косы и дала им всем подёргать, было, конечно, немного больно, особенно, когда мальчишки подбежали… Ну ничего, я вытерпела!

– Мальчишки? Ой, Вэй! – бабушка Двойра схватилась за сердце, – Давид, ты слышишь? Какой позор! Ты же гимназистка, а не какая– нибудь… девчонка с улицы. Ой, Вэй! Ой, Вэй! Какой позор, Давид! Мирра мигом подошла к ошеломлённому деду, поцеловала его в висок, видно было, что дед её главный защитник.

– Я правильно поступила, дедуля? – Дед Давид сидел молча и никак не мог прийти в себя, тем более, что он преподавал в той гимназии, где училась Мирра, и все его знали, и он знал всех этих девочек, – Зато все теперь увидели, что у Мирры Малкевич настоящие волосы, а никакой не парик! Я защищала своё достоинство и честь семьи! – победно произнесла она, тряхнув своими роскошными кудрями, и поцеловала деда в седую бородатую щёку, – Я правильно поступила, дедуль? – Давид Соломонович откашлялся, хмыкнул носом, но видно было невооружённым глазом, что он обожает внучку и уже со всем согласен.

– Ну ладно, Миррочка, у нас гость, а ты в таком виде… Мы потом это обсудим… Пойди приведи себя в порядок, детка.

Мирра, действительно, только после слов деда увидела незнакомого молодого человека, с нескрываемым интересом наблюдавшего за всем происходящим и, как ей показалось, глядевшего на неё с явным восхищением. А это-таки действительно было так. Меер был сражён. Мирра, смутившись, выбежала из комнаты, и когда минут через пятнадцать она вновь появилась, он сражен был окончательно и бесповоротно. Она была одета в скромное клетчатое платьице, тщательно причёсанные волосы заплетены в две тугие косы, спускавшиеся ниже талии. От озорства не осталось и следа, сделав небольшой книксен, она поздоровалась с Меером, назвав его почему-то дядей, скромно села за стол, и только ярко пылавший на щеках румянец выдавал её внутреннее состояние.

– Ну-с, а как дела у нас в гимназии, детка, какие успехи? – дедушка внимательно и как можно строже посмотрел на Мирру.

– Всё нормально, по русскому – пять, по французскому – пять, ну ещё по математике была самостоятельная работа… – Мирра говорила это, водя пальчиком по скатерти, потом сделала паузу, казалось с вызовом посмотрела на Меера своими огромными чёрными глазами и медленно добавила, – тоже пять поставили.

Да, да, именно, с того самого дня Меер решил, что вся жизнь его теперь принадлежит ей, этой девочке, он будет много работать, очень много. Он будет ждать, пока она не станет взрослой девушкой, будет терпеливо ждать её, пока она его не полюбит, когда можно будет назвать её и только её своей женой. Он ждал пять лет. Они поженились там же в Полтаве, во дворе синагоги поставили Хупу и раввин обвенчал их; свадьба получилась скромная, но было очень весело, все с восторгом и умилением смотрели на эту красивую пару и от души желали им много детей и долгой, счастливой жизни до ста двадцати лет. После свадьбы молодые Вишневецкие уехали в Одессу

* * *

Меер Моисеевич всё перебирал лежащие на столе чужие фотографии… Красивая пара, совсем молодые, как и они когда-то с Миррой: Она сидит, а Он стоит рядом, положив руку на её плечо… Ну, что же всё-таки теперь будет? Как поступить с этой больной, найденной им самим, девушкой, он никак не мог взять в толк. Как всем объяснить? Откуда взялась эта девушка, кто она такая и почему болеет на Лёвкиной кровати, а не идёт домой? И малышам рот не закроешь, обязательно растрезвонят, или Ахмедка донесёт, даром, что ли он всё время крутится и вынюхивает: ему что белые, что красные всё равно. Сексот он и есть сексот. А не он, так кто-нибудь другой, хоть и тот же пан доктор. Вся семья под угрозой, всех арестуют, а то, что аресты начнутся, Меер Моисеевич и не сомневался. Опять какой-нибудь Красный Террор или чего похуже. Ему до боли было жалко Мирру, которая всю их долгую совместную жизнь создавала и оберегала их домашний очаг, перетерпев много горя, много лишений и волнений за него и детей. И вот теперь! Он – таки ничего не мог придумать, сидел и злился сам на себя, то тёр седые виски кончиками пальцев, то сжимал руки в кулаки и постукивал по своему выпуклому морщинистому лбу, раскачивался из стороны в сторону. Таким его и застала Мирра.

– Ну, что, солнце моё, надумал что-нибудь? – на вопрос Мирры Меер Моисеевич только отрицательно покачал головой, – тогда слушай сюда. Только, Меер, я прошу, не перебивай и не возмущайся, а выслушай всё спокойно, не волнуйся, я очень долго думала, всё будет хорошо. И она принялась ему рассказывать то, как придётся им поступить, чтобы и их семья не пострадала и девушке этой вреда не было. Мирра говорила очень тихо, иногда переходя на шёпот, она очень волновалась, и он заметил, что её по-прежнему большие чёрные глаза затуманены слезами.

Он видел Мирру плачущей всего два раза в жизни: на похоронах своих детей. Они потеряли своего первого ребёнка – у них родилась девочка, которая не прожила и недели. Потом родилась вторая девочка и эта, прожив почти месяц, тоже-таки умерла. Тогда Мирра, молодая красавица Мирра, его ненаглядная девочка почернела от горя, и без того чёрные глаза её обволокли глубокие, тёмные круги. И когда, наконец, родился третий ребёнок – мальчик, они оба не верили своему счастью, считали каждый день, потом каждый месяц его жизни, боясь потерять. Но мальчик, его назвали Левием Аароном, рос на удивление здоровеньким, спокойным, крепким.

Их Лёвушка, он принёс им с Миррой столько счастья, столько долгожданной радости, никогда и ни чем их не огорчал и болел даже очень редко, словно Бог наградил их за страдания и боль прежних утрат. И вот теперь…

– Мирра, сердце моё! – слушая её внимательно, Меер только-то и восклицал, или просто от безысходности молча кивал головой. Когда она, наконец, всё что хотела сказала, то силы её оставили и она, рыдая, уткнулась в плечо мужа, чтобы хоть как-то заглушить свою невыносимую боль. Ей самой было чудовищно то, до чего она додумалась, что она собиралась сделать. Исковеркать жизнь самого любимого, самого лучшего, самого желанного из её семи сыновей, ей было стыдно и страшно, но другого выхода она не видела. Пожертвовав одним, она спасала всех.

– Мирра, детка! Ну, успокойся, – Меер Моисеевич гладил её по голове. Он понимал, что успокоить её сейчас так быстро не сможет, от волнения у него стало покалывать сердце.

– Может всё и не так страшно… только как ему, Лёвику, сказать? Ой, Миррочка… Беда-таки, просто беда, как сказать за это. Что он ответит… А ей, что ей скажешь? Поймёт ли?

– Если не совсем дурная, то поймёт, – уже совсем спокойным голосом, но с интонацией какой-то обречённости проговорила Мирра, потом подняла на мужа свои усталые тёмные, почти высохшие от слёз глаза, попросила: – Меер, завтра утром иди к раввину Гершковичу, говори, что хочешь, но прошу тебя, сделай так, что бы он согласился, сердце моё. А сейчас позови Лёвку, будем с ним за это говорить.

Когда пришёл заспанный Лёвка, Мирра сама начала этот трудный и мучительный для неё и для Меера Моисеевича разговор. Она объяснила сыну, что то, что в их доме уже столько времени находиться больная женщина скоро станет известно всей улице; то ли от детей, то ли кто-то другой постарается, и придётся объяснять чекистам, а они обязательно не сегодня завтра придут с проверкой, потому что идёт «всеобщая регистрация оставшегося в городе населения с целью обнаружения всяких контрреволюционных элементов», кто она такая и как попала в их дом, а самое главное, почему они ничего за неё не сообщили властям. Документы у неё вон какие, не дай Бог кто увидит. Идти ей видно совсем некуда, а просто выгнать на улицу тоже невозможно, погибнет, да она ещё совсем больная. Если говорить всю правду, то тогда её заберут в ЧК и, скорее всего, могут расстрелять без суда и следствия, да и их арестуют как семью пособников. В общем, единственно, что можно сделать, так это поменять ей все документы, а это возможно, если представить её как Лёвкину жену, которая состоит с ним в законном браке. Тогда никаких сомнений ни у кого не возникнет, только пусть уж он, Лёвушка, на мать не обижается, потому что придётся сказать, что на брак они долго не соглашались, так как она русская, а согласились только, когда узнали, что она ждёт от него… ребёнка.

Мирра ещё долго говорила, сбиваясь и повторяясь, ей всё казалось, что то, что она просит собственного сына пойти на такую жертву делает её в его глазах каким-то чудовищем и не матерью вовсе, ей было и стыдно и ужасно, ведь если брак закрепит раввин и впишет Анну как законную жену Левия в свои документы, то он, Лёвушка, уже будет обречён на такое неоднозначное положение, и жениться тоже не сможет на ком ему хочется, потому что у евреев развестись невозможно. Брак заключённый в Синагоге – это навсегда. Наконец, когда Мирра сказала уже всё что, как ей казалось, хотела, она вопросительно посмотрела на сына.

Лёвка всё это время внимательно слушал мать, сон пропал мгновенно, как только до него дошло, чего именно родители хотят от него. Он не ужаснулся, услышав о предстоящей своей женитьбе, а даже наоборот, ему всё это показалось весьма забавным и романтическим, тем более, что он, сидя часами у изголовья кровати и ухаживая за больной, волей– неволей присмотрелся к девушке и нашёл, что она вполне премиленькая, его не смущало даже то, что она совсем седая, черты лица её были привлекательными даже в таком трагическом состоянии. Не смутило его и то, что она в положении и надо будет всем объявить, что будущий ребёнок его, Лёвкин. Он чувствовал себя спасителем всей семьи и спасителем этой, как он про себя, её называл, заколдованной принцессы. Ему даже льстило, когда он представил, как после вынужденных каникул вернувшись на занятия в Институт, объявит всем, что он женат и скоро станет отцом! То-то все удивятся… Поэтому он спокойно согласился на такой авантюрный брак, а о его последствиях он своей двадцатилетней головой даже и не задумывался.

Мирра Ильинична и Меер Моисеевич по реакции сына поняли, что он просто ещё наивный ребёнок, простодушный и добрый, и от этого им было ещё больней. До утра уже никто из них не смог заснуть, каждый думал о предстоящей перемене в их жизни, теперь всё зависело от решения раввина Гершковича. Рано утром Меер Моисеевич взяв все необходимые документы, пошёл в Синагогу.

Глава 8

Его не было довольно долго. Мирра занималась, как всегда, бесконечными домашними делами и всё ждала, когда Анна придёт в себя. Ей надо как-то было её подготовить, объяснить всю безвыходность её и их положения. Но Аня спала глубоким сном выздоравливающего человека, дыхание было тихим и ровным, тонкое личико с обозначившимися скулами покрывал лёгкий румянец. Лёвка сидел у её кровати, теперь он смотрел на неё совершенно другими глазами.

Наконец, пришёл Меер Моисеевич, по его усталому виду Мирра сразу не могла определить с каким результатом муж вернулся. В её изнурённых долгим ожиданием глазах застыл немой вопрос.

– Да, всё в порядке, Мирра, если это можно назвать порядком… Ты знаешь, я ничего от него не утаил, сказал все, как было, и все документы её показал. Раввин Гершкович очень мудрый человек, очень мудрый. Знаешь, Миррочка, что он сказал за всё это, раввин Гершкович сказал, что у меня самая умная и добрая жена на свете, и раз ты так решила значит другого выхода нет. Он согласился с нашим решением, сказал, что это благоразумно по отношению к семье, хоть и незаконно. Он сделал запись в книге, даже дату обряда поставил ноябрём прошлого года. Хорошо, что никто за это время не женился. И вот «Метрическая выпись», вот «Посемейный список». Теперь она – Анна Вишневецкая, законная жена нашего Лёвушки, с чем вас и поздравляю, Мирра Ильинична.

Тяжело вздыхая Меер Моисеевич выложил документы на стол. Только сейчас Мирра почувствовала, как переживал муж всё это время, сколько муки было в его душе за кажущимся спокойствием, когда он утешал её, успокаивал. Ему было очень стыдно перед сыном, ведь он, его отец, Меер Моисеевич Вишневецкий, сам женился по большой, настоящей любви.

* * *

Аня лежала с закрытыми глазами и делала вид, что спит. В голове её был полнейший сумбур, она никак не могла прийти в себя от того, что произошло вчера. Жизнь, её сегодняшняя жизнь, представлялась ей какой-то нереальной, казалось, что горячечный бред всё ещё продолжается. Ей хотелось проснуться, проснуться по– настоящему, чтобы всё случившееся оказалось кошмарным сном и ни в коем случае не было явью…

Когда вчера утром, она пришла в себя, то ни сразу поняла, где находится. Она лежала на чужой кровати, в чужой одежде, сквозь пёструю ситцевую занавеску проникал тусклый свет, тихо играла скрипка, слышались детские голоса, смешки, окрики взрослых на русском вперемежку с незнакомым ей каким-то ещё языком, и постоянные шаги, шаги, возня, запахи варившейся пищи, чеснока, лаврового листа и ещё чего-то кислого… Её нестерпимо тошнило, ужасно хотелось пить, она попыталась встать, но не смогла даже приподнять голову от подушки: слабость во всём теле была такая, что даже позвать кого-то (сама, не зная кого) она была не в силах, а только тихо застонала, даже не надеясь, что в этом шуме её хоть кто-нибудь услышит. Но почти тот час же, к её удивлению, из-за занавески на неё глянули огромные чёрненькие глазки круглолицего, симпатичного мальчика лет десяти с шапкой курчавых, непослушных, чёрных волос на голове. Мальчик с любопытством, без боязни подошёл к ней и спросил: – "Это ты стонешь? – и не дожидаясь ответа, повернувшись, громко закричал, как показалось Ане с какой-то радостью: – Мама, мама, она проснулась! Лёвка, иди! Она проснулась!"

Через несколько минут к ней подошёл довольно высокий, немного сутулившийся, худощавый юноша, довольно симпатичный, пожалуй, даже красивый, с такими же выразительными большими чёрными глазами, как у мальчугана. Чёрные кудрявые волосы его были коротко подстрижены, подбородок обрамляла небольшая тёмная бородка, а над верхней губой чернели аккуратно подстриженные усики. Юноша как-то очень ласково посмотрел на Аню и сказал: – Ах! Наконец-то Вы пришли в себя, это замечательно, теперь– таки Вы быстро пойдёте на поправку, а то мы очень-очень переволновались за Вас, – и покраснел. Аня даже сама не поняла почему, но ей стало как-то спокойнее. От этого юноши исходила необъяснимая волна доброты и тепла, в его глазах она увидела сострадание.

– Простите, пожалуйста, мне так неловко, я почти ничего не помню. Как я здесь оказалась? И кто Вы?… Можно попросить у Вас воды, очень пить хочется, будьте так любезны, пожалуйста, – ссохшиеся губы плохо слушались и голос свой Аня не узнавала.

– Ой! Конечно же, я и не догадался, вода тут в стакане на табуретке, Вам, наверное, тяжело самой, давайте я помогу, – засуетился он. Потом представился, – Вишневецкий Лев Меерович, можно просто Лёвка, – и опять густо покраснел. Он объяснил, что они евреи, семья у них большая, маму зовут Мирра Ильинична, а папу Меер Моисеевич, и кроме него, самого старшего, есть ещё шесть его братьев.

Потом он стал рассказывать, как они нашли её под аркой своего дома, мокрую, замёрзшую, как притащили вместе с отцом в свою квартиру, как она потеряла сознание, а потом у неё начался жар от того, что она сильно простудилась, как они боялись за её жизнь, как дежурили постоянно то он, то его брат Ицек, как мама испугалась за ребёнка, и как приходил врач и сказал, что с ребёнком всё в порядке. Он говорил обо всём подробно и обстоятельно и от этого Аня почувствовала опять некую неловкость, что доставила столько неудобств их семье.

– Господи, сколько же я вам хлопот доставляю, – расстроилась она, – А сколько же дней прошло как вы меня… нашли? – и когда она узнала, что была в бессознательном состоянии десять дней, то сникла окончательно. Лёвка это сразу же заметил и даже пожалел, что всё так подробно ей рассказал. Аня стала опять благодарить, и вдруг из глаз её полились слёзы, она с ужасом вспомнила, что ей совершенно некуда идти, и она не представляла как дальше быть. Не могла же она до бесконечности стеснять этих приютивших её людей, её положение казалось ей просто ужасным. Лёвка видя её такое состояние, попытался успокоить, хотя сам смутился до того, что ничего утешительного придумать не мог, он растерянно замолчал, сердце его сжималось от жалости к этой измученной, несчастной, плачущей девушке.

Но в этот момент из-за занавески показалась женщина, на вид ей было чуть больше сорока лет. Она была невысокого роста, немного располневшая, с необыкновенно красивыми глубокими миндалевидными глазами, роскошные тёмные волосы были собраны в высокую причёску. По тому, как она строго и в то же время нежно посмотрела на Лёвку, Аня сразу поняла, что это и есть его мать, Мирра Ильинична.

– Лёвушка, поди, кыця, оставь нас, мне с барышней поговорить надо, потом я тебя позову.

Когда Лёвка вышел, женщина протянула Ане чашку, которую держала в руке.

– Вот попейте, это куриный бульон, пока ещё не остыл, Вам сейчас надо очень хорошо кушать… и Вам, и ребёнку. Завтра муж попробует достать ещё куру, сейчас-таки всё это трудно, но ничего, как-нибудь выкрутимся.

Аня послушно стала пить. Бульон оказался очень вкусным и наваристым и она почувствовала, как ей действительно страшно захотелось есть.

Пока она пила, Мирра Ильинична стала рассказывать, какие у неё замечательные дети, какие способные, как помогают ей по дому. Иначе бы она и не справилась. Рассказала, что на скрипке играет Ицек, он способный мальчик, у него, как говорит преподаватель, абсолютный слух. И в этом он пошёл-таки в своего деда, Мирриного отца. А у Зиновия, то есть Зямы, явные способности в математике, это уже в прадеда. Люсик и Мотя, наверное будут как отец, Меер Моисеевич, портными. Они всегда ему помогают то намётывать, то пуговицы пришивать… Ну а за Гершика и Илюшку ещё рано что-либо сказать, Илюша ещё сисю сосёт. Хотя пора уж и отнимать, большой. Лёва, самый старший, в Университете учится на втором курсе, очень успешно, инженером будет, он вообще самый способный и очень ответственный и очень добрый. Мирра внимательно посмотрела на Аню, когда та уже допила свой бульон, взяла у неё из рук пустую чашку. Всё это вступление Мирра Ильинична проговорила специально, пусть девочка попьёт спокойно, да и сама она немного собралась с духом. По своему характеру Мирра не любила ходить вокруг да около, поэтому обрисовала Ане всю ситуацию такой, какой она и была. А напоследок добавила, что поскольку Аня ещё очень слаба, надо сначала хорошенько выздороветь и ни о чём плохом не думать, а думать о том, чтобы благополучно родить здорового ребёнка. Теперь во всяком случае не надо поддаваться панике, а там видно будет. Никто её силком не будет удерживать… Но пока, если кто к ним ненароком зайдет и будет спрашивать, лучше вообще сказаться спящей. Да и поскольку теперь по документам Аня – Вишневецкая… Мирра Ильинична не успела договорить. Во входную дверь кто-то сильно постучал…

* * *

В доме начался переполох, дети испуганно выбежали из своей комнаты, Меер Моисеевич тревожно посмотрел на вышедшую из-за занавески Мирру.

– Кто там в такую рань, да так нахально, прямо-таки как к себе домой? – проворчал он, направляясь к двери. Мирра Ильинична подхватив на руки проснувшегося и плачущего Илюшку, остановила мужа. В дверь колотили всё настойчивее. Аня вся съёжилась под одеялом, отвернувшись к стене, она закрыла глаза, у неё снова начался озноб не то от болезни, не то от страха.

– А ну-ка все успокойтесь, ничего страшного не произошло, за что вы перепугались? – обратилась она к детям, – Мало ли кто это, может, доктор пришёл, может соседка какая. Идите в свою комнату и не высовывайтесь, а главное, помалкивайте. Чтобы я вас-таки не слышала и не видела. А ты, Лёвушка, останься, – и многозначительно посмотрев на сына, добавила, – если что, ты всё помнишь?

Лёвка утвердительно мотнул головой, но видно было, как он побледнел при этом. Стук не смолкал, а становился ещё настырнее, ещё громче. Похоже, уже колотили по двери ногами. Глубоко вздохнув, Мирра кивнула мужу, чтобы открывал.

В квартиру бесцеремонно вошли трое мужчин. Впереди худощавый, очень высокого роста, рыжеволосый с коротко подстриженными усами, скуластый и голубоглазый, он смотрел хоть и строго, но не зло. Одет он был в чёрную кожанку, в опущенной руке держал маузер. Двое других одеты были в шинели, довольно обносившиеся. Оба небольшого роста, оба чернявые. У одного из них была винтовка, другой держал пачку каких-то бумаг. Вид у них был уверенный и сердитый. У Мирры похолодело сердце. Она крепче прижала к себе заходящегося от плача маленького Илюшку. За ними шел, опустив как-то набок взлохмаченную голову, смущённый пан Кассирский, он то и дело поправлял сползающее с носа пенсне и сморкался в клетчатый носовой платок. В дверях остался стоять, теребя в руках свою потрёпанную шапку, растерянный, перепуганный Ахмедка.

– Уполномоченный Советской власти Зданович Николай Петрович. Ввиду чрезвычайного положения в городе мы производим обязательную проверку всех граждан, – рыжеволосый в кожанке не спросив разрешения сел за стол, – Почему долго не открывали, кто здесь проживает? Приготовьте, пожалуйста, документы.

– Вишневецкий Меер Моисеевич, портной, с вашего позволения. Здесь проживает моя семья, вот все наши документы, у нас всё в полном порядке, мы ведь понимаем, понимаем, – Меер Моисеевич разложил перед чекистом все положенные бумаги.

– Только вот сноха заболела, вы уж потише, пожалуйста, она ведь ещё и насносях. – глядя в упор на пана Кассирского попросила Мирра. – Да…что ж … мы рабочим людям не враги. Советская власть защищает простой народ от буржуазии и эксплуататоров, – как бы объясняя причину своего внезапного вторжения, говорил Зданович, тем временем сверяя документы Вишневецких с какими-то по-видимому списками в своих бумагах, отмечая галочками, что-то вписывая, что-то вычёркивая. – Нам надо выявлять всякую контру и шпионов, которых могли беляки оставить в городе, а так, живите спокойно, если вы не враги молодой республике.

Он встал давая этим понять, что разговор окончен. Тем временем двое его спутников всё же внимательно осмотрели всю квартиру, что-то докладывая рыжеволосому комиссару, пересчитали испуганных детей, заглянули за занавеску, где лежала больная Анечка, но увидев, что она спит, будить не стали. Удостоверившись ещё раз, что никаких посторонних в квартире нет, уже не так агрессивно стали прощаться. Меер Моисеевич отозвав в сторонку Здановича, что-то ему то ли сказал, то ли о чём-то спросил. Зданович внимательно выслушав, похоже, немного смутился, потом с чувством стал благодарить Меера Моисеевича и даже пожал ему руку. Наблюдая эту картину Мирра Ильинична пришла в полное недоумение: какие-такие разговоры могут быть у её мужа с этим ужасным чекистом?

Когда за непрошеными гостями закрылась дверь, Мирра пошла в спальню уложить наконец-то успокоившегося Илюшку, Лёвка юркнул к Анечке за занавеску, а Меер Моисеевич пошёл угомонить возбуждённых детей. Вернувшись в кухню она обнаружила, что пан Кассирский не ушёл, а напротив, сидел с поникшей головой на табурете и теребил свой клетчатый носовой платок. Мирра вопросительно на него посмотрела. Понимая неловкость создавшегося положения, он начал объяснять, что оказался здесь совершенно, совершенно случайно. Просто решил зайти проведать их больную, а тут такое… он таки перепугался, до сих пор в себя прийти не может. И у него тоже проверяли документы и спрашивали к кому он пришёл и зачем.

– А за что это Вы, пан Кассирский, так перепугались? Ну проверили и проверили, таки мы обыкновенная семья, никакие не буржуи и не богачи, что с нас таки взять? – как можно спокойнее сказала Мирра Ильинична, – Оно конечно, не очень приятно, но что ж поделать? Новая власть… – глубоко вздохнула Мирра Ильинина.

– Да, это верно, пани Вишневецкая, но вы же мне не сказали, что это ваша невестка, – как-то обиженно произнёс он, – жена Лёвы… вот я и подумал, что может она совсем вам чужая, мало ли? Сейчас такое страшное время! Такое время! Люди всякие, так неспокойно, так страшно неспокойно в Одессе… – он с чувством высморкался в свой клетчатый платок и покачал головой.

– За то не сказала, что не до того мне было и радости мало на русской женить сына, – скрестив на груди руки и пристально посмотрев на пана Кассирского медленно и сердито произнесла Мирра явно давая понять, что ему пора.

– А как её зовут невестку-то вашу? – любопытство явно одерживало верх над чувством приличия у вообще-то всегда тактичного пана Кассирского.

– Та обыкновенно зовут. Анна её зовут, Аня.

Когда пан Кассирский всё же покинул квартиру Вишневецких, Мирра решилась спросить у мужа, за что он таки говорил с комиссаром. Меер Моисеевич довольно хрюкнул, хитровато посмотрел на Мирру и тихонечко произнёс: «За что, за что? И сама таки могла догадаться: у него брюки совсем обносились, а ему при его серьёзной должности так выглядеть не подобает, солидности маловато, вот я и предложил ему пошить новые, и не только ему, но и кому ещё требуется. Только и всего. Ты спросишь что я с этого буду иметь, отвечу – таки спокойную жизнь! Голдочка моя, жизнь продолжается!

* * *

Да, что же это такое? Как теперь жить? Как вести себя… вопросы, вопросы и совершенно никакого ответа ни на один. Анечка повернулась на бок, большой живот позволял лежать только на спине, но спина так затекла, что было просто невыносимо дальше оставаться в таком положении. То, что она вчера услышала от Мирры Ильиничны, вызвало жуткое недоумение и ощущение полнейшего абсурда. Она, Анна Воронцова, теперь Анна Вишневецкая, да ещё замужняя женщина, да ещё муж её не только другой веры, но вообще совершенно неизвестный ей человек.

За занавеской слышался приглушенный разговор, иногда прерываемый коротким смехом. Аня попробовала спустить ноги с кровати и встать, но голова от слабости так закружилась, что она чуть не упала. Откинулась спиной на стену, решила немного просто посидеть, а потом уж снова попробовать. Вдруг она почувствовала лёгких толчок в бок живота, потом толчки стали сильнее, настойчивее и стихли. Её охватила необычайная радость и успокоение. Малышка моя, как же ты всё вынесла, какая ты молодец! Это ведь самое главное, что ты есть у меня и скоро даст Бог я тебя увижу. Ей стало так тепло, нежность переполняла. Анечка почему-то была уверена, что там в глубине неё, под самым сердцем толкается своими малюсенькими ножками её доченька, была уверена, что должна родиться именно девочка. Она и имя уже давно придумала – Виктория, а как же иначе? Ничего, всё будет хорошо, всё устроится, ты только потерпи ещё немножко. Ведь мы с тобой остались совсем одни на этом свете, в этом безумном страшном мире. И ей впервые за эти месяцы страданий, неустроенности, неопределённости, скитаний остро, ясно и уверенно захотелось жить.