Читать книгу "Продолжение круга жизни"

Глава 11

С этого дня они стали видеться довольно часто. Воронцов при каждом удобном случае спешил навестить свою новую родственницу. Эмилия с радостью принимала его, они могли разговаривать на всевозможные темы и поражались, насколько взгляды их совпадали.

Наступил 1937 год и в Париже открылась Всемирная выставка, которая должна была проходить под девизом «Искусство и техника в современной жизни». Воронцов и Эмилия при первой возможности посетили эту выставку, особенно поразила их, как и остальных посетителей, колоссальная скульптура, 24-метровая статуя «Рабочий и колхозница» Веры Мухиной, венчавшая советский павильон.

Павильон СССР пользовался большим успехом у посетителей выставки. Он был понятен каждому, он волновал всех. Волновал он безусловно и русского морского офицера И.А. Воронцова, чувства эти были ревностными, смешанными, они смущали и заставляли удивляться тому, чего достигли эти варвары-большевики, которые, как он был уверен, способны были только разрушать, громить и убивать. Эти чувства подвигали его сомневаться в правильности своих выводов много лет назад.

Утром следующего дня после открытия выставки во всех газетах появились различные статьи по поводу значимости и величия Советского павильона: «Через тридцать лет, – писал французский журналист Филипп Ламур, – когда внуки теперешних французов попытаются восстановить посредством точной картины великолепное воспоминание о полной чудес парижской выставке, они, несомненно, вспомнят немало остроумных сооружений и тысячу забавных деталей этого огромного города, импровизированного в течение нескольких месяцев на берегах Сены. Но то, что навеки запечатлеется в памяти парижан, венчая этот праздничный город, достигая высоты небес, – это гигантская статуя павильона Советов, в которой молодость прорывается в великолепной радостной легкости, как большая надежда, шагающая к небу».

Воронцов с мадам де Маришар ещё несколько раз побывали на этой выставке и несмотря на свои всё же никак не меняющиеся взгляды на новый, чуждый ему строй в Советской России, он, русский, не мог не признаться самому себе, что испытывает некую гордость. Парадоксально, но эта гордость за непринятую им новую Россию переполняла его и заставляла в который раз сомневаться в правильности своего давнего выбора, когда он безоговорочно покинул её навсегда.

Всех русских немало задевало то, что напротив советского павильона размещался павильон Германии, украшенный фигурой орла со свастикой. Орел против серпа с молотом. Брутальный северный классицизм против красного конструктивизма. Германия против СССР. В результате огромный герб нацистского рейха – орел, держащий в когтях свастику, оказался прямо перед лицами «Рабочего и колхозницы». Возможно этот факт был предупреждением, предсказанием, вызовом, но тогда хотелось думать и считать его просто неудачным совпадением и только.

Прошло почти четыре года, как нацисты пришли в Германии к власти, Гитлер расправлял орлиные крылья фашизма и хищный взгляд его направлен был не только на Европу. В воздухе настойчиво витал тревожный дух приближающейся войны, уже понятно стало, что Франции уготована роль смиренного бычка на заклание.

Воронцову, как и всем, не хотелось верить в приближение новой, страшной катастрофы, ещё не отболели раны Первой Мировой. Мадам де Маришар давно относилась ко всем заверениям правительства без особых иллюзий, она не собиралась искушать судьбу, надеяться на сносное поведение нацистов, она не верила никому, хотела только покоя и тишины. Далёкая от политики, стремилась укрыться, как маленький зверёныш в норке, чтобы никто не достал, не съел, поэтому собралась в начале 39-го года покинуть Париж и пригласила его с собой в своё имение на юге Франции под Антибом. Недолго думая, Ипполит Андреевич согласился, тем более, что к этому времени их отношения были не просто дружескими, а скорее близкими. Он уже не мыслил своей одинокой жизни без этой маленькой смуглой женщины, она притягивала его своей непонятной доверчивостью и добротой. Её подчас наивные рассуждения о важных вещах, иногда переходили в твёрдую уверенность и он поражался, как часто Эмилия оказывалась права. Эти противоречивые свойства её характера ещё сильнее возбуждали в нём желание постоянного общения, желания погружаться в её мир самому и притягивать её к себе. Он и не заметил, как она поглотила всего его целиком, не допускал даже мысли о том, чтобы не видеться, не разговаривать, не чувствовать друг друга каждый день, каждый час, каждое мгновенье. Он называл её на русский манер Милой, а она его Полем на французский. Была ли это любовь? Слово это в данном случае казалось слишком эфемерным. Их взаимное чувство друг к другу было намного значительнее, глубже и серьёзнее. И оба осознавали, что теперь будут вместе всегда и ничто не сможет этому помешать.

Вплоть до самого начала войны оба, хотя и понимали всю тщетность любых усилий по налаживанию связи с Аней и её дочками, но всё же пытались это делать. Сколько раз Эмилия обращалась в Советское посольство, столько и получала отрицательный ответ: причины назывались совершенно разные. По разговорам тех, кто бежал из России, Воронцов и Эмилия понимали, что их докучливые розыски могут только сильно навредить им там, в стране Советов. И они смирились.

Наступил страшный для Советского народа 1941 год. Русская эмиграция по-разному восприняла нападение Германии на Советский Союз, война расколола русских эмигрантов на два лагеря. Перед каждым из них встал вопрос – на чьей стороне ему быть: на стороне Германии или на стороне Советского Союза?

Часть восприняла войну Германии с Советским Союзом как угрозу для русского народа. К этой части эмиграции принадлежали и русские офицеры И.А. Воронцов и Ю.Н. фон Штауберг. Последнему пришлось намного сложнее, так как он был прямым потомком баварских немцев и подлежал обязательной мобилизации. Несколько раз он пытался игнорировать попытки нацистов заставить его, русского морского офицера, служить на благо ненавистного ему, гитлеровского режима в рядах немецкого военно-морского флота, а тем более воевать против своей Родины, пусть и Советской России; ему было всего 48 лет, у него не было ни жены, ни детей, ни кого из близких. В один из ужасных дней он понял, что избежать мобилизации невозможно, и мужественно принял, как ему казалось, единственно правильное, страшное решение– покончил с жизнью. Он не мог предать не только свою покинутую когда-то Родину, он не мог предать память своего отца и трёх старших братьев, отдавших за неё свои жизни.

Когда в Антибе до И.А. Воронцова дошло это трагическое известие, он с огромной болью в сердце воспринял смерть близкого своего друга, отчаянно переживал, корил себя, что не был рядом в той сложной ситуации, не смог помочь найти выход из того тупика, в который попал Юрий. Мадам де Маришар скорбила вместе с ним и поддерживала его как могла. Ипполит Матвеевич готов был вернуться обратно в Париж. Эмилии стоило неимоверных усилий уговорить его не делать этого бессмысленного поступка: у него последнее время были серьёзные проблемы с сердцем, к тому же, германские оккупационные власти с началом вторжения в СССР изменили политику в отношении русских эмигрантов. Порядка одной тысячи из их числа только в одном Париже были арестованы и в последствии отправлены в лагерь Компьен. И он, несмотря на переживания, постоянно чувствуя себя почти предателем, повиновался всё же настоянию Эмилии и остался с ней в Антибе.

* * *

Море, бирюзовое у берега, совершенно прозрачное настолько, что каждый камешек, ленточки водорослей и мелькающие между ними мелкие, разноцветные рыбки просматривались до самой глубины, постепенно светлело по мере приближения к горизонту. Далеко, далеко на самой кромке оно сливалось с небом, таким же светлым, почти белым и линии горизонта от этого не было заметно совсем. Они стояли на высокой каменистой набережной маленького городка и вглядывались в эту еле заметную ниточку-границу перехода одной великой стихии в другую и каждый думал о своём. Она всегда вспоминала в такие минуты своего погибшего сына, ей представлялось, что он где-то там, в этой бесконечности глади моря, постепенно поднимающегося, восходящего и наконец сливающегося с небом, оттуда он смотрит на неё и она мысленно всегда разговаривала с ним, посылая ему свою материнскую любовь и веря в то, что он её чувствует.

Воронцов же думал совсем иначе: далеко – далеко его Родина, его душа, его прошлое и его настоящее– дочь Аннушка и теперь незнакомое, но существующее его продолжение, его веточки– внучки, которых увидеть ему не суждено. Но это не важно, важно чтобы они были живы и здоровы, чтобы беда не коснулась их, чтобы Господь помог. Они и не подозревали, что двадцать лет тому назад вот так же, вглядываясь в бескрайние морские просторы, стояли в Одесской ротонде рядом друг с другом их дети, Аннушка и Виктор, полные тревог и надежды в своих молодых сердцах.

– Поль, давай пройдёмся к маяку, сегодня отличная погода и не так жарко, – первой прервала молчание Эмилия. Она повернулась к нему и посмотрела внимательным взглядом: осунулся, немного похудел.

– Мы были там на прошлой неделе, – безразличным, спокойным голосом ответил он, не отводя от горизонта взгляд. – потом, внезапно передумав, согласился. – Хотя ладно, давай пройдёмся, может быть на этот раз тебе удастся попасть в часовню. – И Воронцов нежно обнял Эмилию, она радостно, немного возбуждённо начала объяснять: – Так я поэтому тебя и зову, я же тебе рассказывала, что в этой часовне, Нотр Дам де ла Гаруп, хранятся реликвии спасённые во время Крымской войны и привезённые сюда. Это правда, что эти реликвии принадлежали когда-то семье Воронцовых, ты слышал об этом?

– Да, припоминаю: икона «Богоматерь с младенцем» XVI века, деревянный крест и вышитая плащаница семьи Воронцовых? Эти реликвии вывезли из Севастополя. Как же, как же… Михаил Семёнович Воронцов… генерал-губернатор Новороссии, но он очень дальний мой предок и мы никогда не общались с этой знаменитой ветвью Воронцовых, наша семья всегда жила в Петербурге, меня перевели в Одессу перед самым большевистским переворотом. Про эти реликвии я слышал только то, что спас от пожара их какой-то французский капитан.

– Да, да этого капитана звали Бартоломео Обер. Я каждый раз хожу в эту часовню, когда живу в Антибе. О, Поль, пожалуйста, давай пойдём помедленней, нам ведь некуда торопиться, а мне эти туфли немного жмут – такие неудобные!

Эмилия хитрила, но другого способа у неё не было: уже несколько раз она замечала как у Воронцова синели губы и он внезапно бледнел, это признаки плохой работы сердца её пугали. Но и сидеть дома, как она считала, ему намного вреднее, а такие прогулки возможно отвлекают его хоть на короткое время от бесконечных угрызений совести.

Они не торопясь направились к мысу, идти предстояло довольно долго, дорога то резко поднималась в гору, то спускалась вниз. Сам мыс простирался почти на 4 километра в море, на нём располагался сад экзотических растений– сад Тюре, в который они часто ходили гулять. На каком-то этапе случилась оказия и их подвёз на своей повозке старикашка возница в широкой соломенной шляпе. Но основную часть пути всё же пришлось пройти пешком. Часовня располагалась на холме поросшем вековыми соснами, там было тенисто и прохладно. Когда-то давно это был храм богини Дианы. С тех пор здание неоднократно разрушалось и перестраивалось.

Каменная часовня, небольшая и совершенно не впечатляющая снаружи, выглядела как небольшое прямоугольное строение с выступающим вперёд арочным входом. Строение очень аскетичное, без каких– либо претензий на грандиозность, и только небольшой колокол сверху и крест над дугообразной рамкой, в которой этот колокол висел, указывал на то, что здесь находится именно христианский храм. Но храм этот считался всё же католическим и для православного Воронцова войти в него не представлялось возможным.

– Мила, я пожалуй, подожду тебя здесь. – сказал он замешкавшись, когда они подошли во входу. – Как-то всё это неправильно, я ведь православный…

Ему действительно стало неловко и он не знал, как в данной ситуации себя вести, хотя наличие в храме иконы из православного храма и других христианских реликвий… Воронцов в нерешительности остановился.

– Мы же оба христиане, Поль, и тебя никто не принуждает креститься слева направо. Ты же обращаешься к богу, к Христу, так же как и я. Думаю, Он простит, Он поймёт. Впрочем, дело твоё, я не настаиваю, – Эмилия накинув шарф на голову прошла внутрь. Через некоторое время за ней последовал и Воронцов.

В Антибе они пережили всю войну, даже ненавистный режим Виши не слишком их докучал, оба понимали, что надо просто переждать и, грубо говоря, отсидеться. Что там в России с Аней и с девочками старались не задумываться, ведь от них ничего не зависело, просто каждый молился, многократно повторяя «Помоги им, Господи!».

Наконец наступил долгожданный день победы и фашизм был уничтожен, оба радовались искренне вместе со всеми, при этом всё же отдавая должное и понимая, что эту гидру растоптала ценой неимоверных потерь и усилий в первую очередь Советская армия, Советская Россия.

Но когда через несколько лет после войны до Ипполита Андреевича дошли слухи об ужасной, трагической судьбе его дочери и младшей внучки, он перенести это известие не смог, как-то сразу постарел, сник и впал в состоянии глубокой депрессии. Перенеся два инфаркта, он скончался в лучшей клинике Парижа в середине пятидесятых годов. Мадам де Маришар, его Мила, постоянно была рядом, не отходила от него ни на минуту, и в самый последний момент он взял с неё клятву найти во чтобы то ни стало Викторию, их общую внучку.

Часть 2
Рыжая Лёлька

Глава 1

Квартира была огромная. Когда-то, ещё до революции (в смысле Октябрьской) она была частью одного из доходных домов заводчика Лаптева, который имел их несколько, расположенных по тогдашним окраинам Москвы. Дом был высокий, семиэтажный, каменный и по тому времени очень комфортабельный: с лифтом, с горячей водой и большими, просторными комнатами, окна которых выходили в симпатичный садик с замысловатыми клумбами, небольшим прудиком и собирающимися, очевидно, искупаться в нём, несколько смущёнными, мраморными нимфами, осторожно прикрывающими все свои прелести лёгкими покрывалами.

После Гражданской войны, когда жизнь потихоньку стала входить в мирное русло, дом Лаптева решено было отдать рабочим и служащим данного района: все архитектурные излишества снаружи посбивали кувалдами, сам дом выкрасили скучной серой краской, пруд засыпали мусором, нимф тоже куда-то спровадили, а поставили на середину двора скульптуру пионера, трубящего в горн. Шикарные и просторные квартиры поделили простым геометрическим способом– разбили на маленькие, средние и покрупнее прямоугольники, то бишь жилые коммунальные помещения, которые располагались по обе стороны длинных коридоров. С местами общего пользования – это кому как повезло: в некоторых таких коммуналках были и туалет, и ванная, в других же только то или только другое. Но вот кухни всё же пришлось оборудовать для каждой квартиры.

В одной из таких квартир на третьем этаже проживало четыре семьи, состоящей в общей сложности почти из тринадцати или пятнадцати человек, поскольку одна из жилиц была на сносях и вполне могла родить двойню.

* * *

Напротив массивной, обитой давно потёртым дерматином, входной двери находилась небольшая прихожая, в которой прямо напротив сиротливо располагалась давно некрашеная, одностворчатая дверь, ведущая в самую маленькую девятиметровую комнатку, узенькую как пенал, с небольшим окном в торце. В этом пенальчике проживали две старушки Фроловы, родные сёстры, одна из которых была парализована и прикована к постели уже много лет.

Справа в прихожей, почти встык с клетушкой, располагалась широкая двустворчатая дверь, которая вела в самую большую комнату этой квартиры метров тридцати с двумя просторными окнами. Непонятно почему её так и оставили, а не поделили на две или три комнаты. Эту большую комнату занимала семья Ларионовых: Сергей Николаевич, мужчина лет сорока преподаватель ВУЗа, немного прихрамывающий и ходивший всегда с тросточкой и его жена Лёлька с огненно рыжими, коротко постриженными волосами, которой было от силы лет двадцать пять. Работала она машинисткой в редакции одного из толстых журналов.

Из этой маленькой прихожей направо уходил длиннющий и узкий, всегда неприятно тёмный, без единой лампочки коридор. В самом конце этого «туннеля» слева находилась дверь, ведущая в две небольшие комнаты семьи Вишневецких, состоявшей из премиленькой блондиночки медсестры Верочки, её редко появляющегося дома мужа-фотокорреспондента Марка и его матери, женщины ещё не очень старой и старающейся всегда быть опрятно одетой, Берты Лазаревны.

Как раз напротив их двери находились ванная комната и туалет. Горячей воды в квартире давным-давно не было, поэтому ванная комната походила, пожалуй, на кладовую с захламленной ржавой ванной и множеством развешенных на стенах и расставленных на полу тазов, корыт и шаек, поскольку стирать и мыться обитателям коммуналки всё же иногда приходилось, но в основном они посещали баню. Туалет был небольшим, все стены его покрывали разводы плесени, в нём вечно пахло сыростью и мочой, а сливной бачок находился под четырёхметровым потолком и представлял собой постоянную опасность и угрозу свалится кому-то на голову, когда приходилось этому кому-то дёргать за внушительную металлическую цепь с замусоленным, деревянным набалдашником на конце.

Упирался бесконечно длинный и тёмный коридор в кухню, двери в которую не было совсем. Трудно сказать было ли это помещение вообще когда-то кухней: стена слева была с дверью, ведущей в три смежные комнаты, занимающие большой семьёй Телепнёвых, состоящей из восьмидесятилетнего деда Вассилиана, его дочери Марфы, двух её сыновей, дочери и беременной невестки Нинки, у которой уже был свой сын-подросток. Все они, кроме деда и детей, работали на шоколадной фабрике «Красный Октябрь».

Прямо в торце кухни располагалась небольшая дверь, ведущая на чёрный ход. Остальное пространство как-то умудрились заполонить одной единственной четырёхконфорочной газовой плитой, небольшой раковиной с краном холодной воды и несколькими столиками и полочками по количеству проживающих семей. К старушкам Фроловым иногда по большим праздникам приезжали гости. Гости эти были детьми со внуками младшей сестры бабы Даши, у старшей парализованной бабы Саши детей не было. Вернее, когда-то у неё была одна единственная дочь Клавдия, девушка чрезвычайно идейная, серьёзная, дисциплинированная и честная, к тому же она вдохновенно увлекалась русской литературой и, работая в Пензенской областной библиотеке, была ещё и секретарём партийной организации. Эти её качества и послужили причиной того, что когда в Пензу приехала сама Надежда Константиновна Крупская, чтобы заняться там осенившей её голову идеей открыть в районе музеи Белинского и Лермонтова, старания Клавдии были замечены. А позже Клавдия была переведена на работу в Москву в группу многочисленных помощниц Крупской по переписке с пионерами, советскими детьми и детскими учреждениями. Клавдии выделили для проживания вот эту самую комнатку-клетушку, куда она и переехала вместе с матерью Александрой Андреевной. Но проработала в этой группе она не так долго: после смерти Крупской в 1939 году у Клавдии совсем неожиданно стали наблюдаться частые приступы неуравновешенного поведения. Обследовав, заботливые кремлёвские врачи посоветовали поместить её на лечение в психиатрическую клинику, где она вскорости и скончалась, а Александра Андреевна не перенеся такой утраты вскорости слегла с инсультом. Ухаживать за ней приехала из Пензы младшая сестра Дарья, да так и осталась жить в Москве. Здесь по случайному совпадению жили её два сына с семьями, так что старушки были не брошены и материально ни в чём не нуждались.

Когда случались Октябрьские праздники или Майские, то маленький пенальчик Фроловых вмещал всех их родственников. Внучки бабы Даши, Лена и Галя, очень любили приходить в гости к бабушкам, особенно потому, что рядом в большой комнате жила весёлая рыжая тётенька. Тётеньку все звали не иначе как просто Лёлька, она была очень добрая и всегда зазывала девчонок к себе. Её просторная комната походила на дворец: огромная хрустальная люстра переливалась всеми цветами радуги, тёмно-красные шторы походили на театральный занавес, вдобавок она всегда угощала девочек шоколадными конфетами.

Но самое главное чудо Лёлькиного дворца состояла в том, что на тумбочках, стоящих по обеим сторонам огромной кровати, покрытой таким же тёмно-красным, как и шторы, покрывалом, были выставлены настоящие сокровища. Этими сокровищами были необыкновенно красивые и разные коробки из разноцветного картона, обитые внутри блестящим атласом, в выемках которого находились изящные, волшебные пузырьки с духами, одеколоном и баночки с пудрой. В красной с золотом коробке были духи «Красная Москва», в витиеватой голубой– «Белая сирень». Отдельно стояли духи «Пиковая дама», пузырёк которых закрывался стеклянной пробочкой в виде сердечка на винтообразной стеклянной палочке и духи «Красный мак» с увесистой шёлковой красно-жёлтой кисточкой, которая свисала с жёлтой крышки коробочки с нарисованным на ней красным маком и, написанным русскими буквами, но как китайские иероглифы, названием духов. Но самым удивительным был лежащий флакон с одеколоном ярко зелёного цвета, почти как настоящая виноградная гроздь. Этот одеколон так и назывался «Виноград». И запах в комнате у Лёльки всегда был одуряющий, пахло волшебством и тайной, такого богатства дома у девочек не было и то, что Лёлька пускает их к себе в комнату и разрешает потрогать все коробочки, понюхать, а иногда и подушиться какими-нибудь духами, было для них настоящим счастьем и праздником.

* * *

Лёлька вышла из холодной ванной, где долго мылась ледяной водой, нагреть тёплую воду сегодня никак не получилось: весь вечер Телепнёвы что-то варили, потом грели воду, чтобы искупать новорожденного своего отпрыска. Словом, плита была занята, а лечь в кровать не помывшись, Лёлька никак не могла. Она надела свой длинный махровый халат и пока дошла до комнаты немного согрелась. Лёжа на спине с открытым ртом Сергей уже сильно похрапывал. Она осторожно перевернула его ещё довольно крепкое тело на бок и храп стал почти не слышен, потом он немного почмокал во сне и храп совсем прекратился.

Чем же надушиться? Подумав немного, она решила открыть новый пузырёк, духи назывались «Ландыш серебристый», запах ей очень понравился и она похлюпала и на халат, и немного на голову и шею, потом на ворот ночной рубашки и только, когда аромат стал приторно сильным, спокойно легла в постель. Может хоть сегодня она быстрее заснёт, но воспоминания всё же не покидали. «Господи, неужели этот кошмар никогда не закончится?»– она положила открытый пузырёк рядом на подушку…

– Лёлька, ну– ка подь сюды! – противный пьяный голос полицая Шпаковского оглушил, – кому говорю, подь, падла!

Лёлька остановилась и дрожь пронзила всё её ещё по– детски неуклюжее тело. Потом она, сделав вид, что не слышит Шпаковского, побежала к дому, где её ждала спасительница тётенька Кристя.

Вчера Лёльке исполнилось тринадцать, она был маленького росточка, худющая от вечного недоедания, и только круглая, рано развитая грудь выделялась под ситцевой кофточкой на этом хрупком тельце.

Шпаковский давно приметил Лёльку и всё никак не мог придумать, как затащить её в какой-нибудь сарай: за девчонкой неотступно следила Кристя. И хотя он, Михай Шпаковский, был властью здесь, в этом забытом богом месте, но всё же связываться с местными в открытую, не решался. Даже немцы сюда нос не часто казали– уж очень близко был лес и болота, а значит и партизаны. Немцы наведывались раза два в месяц и то ночевать никогда не оставались. Да он, Шпаковский, был тут главным, ещё два полицая из местных мальцов не в счёт. Небольшого росточка, с кривыми ногами и не по росту длинными руками, чернявый с небольшими усами под носом, как у Гитлера, он чем-то походил на паука, его сельчане так и прозвали за глаза «чорны павук».

Родом он был из небольшой деревни под Черниговом, на Брестчину приехал ещё в 1935 году к богатому брату отца, вроде как учиться хозяйничать (у дядьки своих детей не было), но поскольку Михай был ленив и бестолков, то проку от него никакого не вышло, он так и жил приживальщиком в доме, но обратно так и не вернулся. А когда в 1939 году западную Белоруссию присоединили к Союзу, дядьку раскулачили и выслали, то Михай до самого прихода немцев чуть ли не побирался, поскольку работать не привык. Он радовался, когда немцы взяли его на службу. Теперь он был и сыт, и пьян и при этом все его боялись! Беда была только одна: у Шпаковского давно ничего не получалось с бабами, он и так и этак, а вот всё осечка и срам один. А как мужику без бабы? И так тут скука сплошная… И вот эта девка, её рыжие как огонь волосы, да грудь такая круглая, такая молодая, аппетитная. Он как посмотрит, так ему кажется, что вот наконец у него с этой девкой всё получится. Он бесился и мучился: такая ягодка, специально для него созрела. В прошлом году ещё такой груди не было, а сейчас… у Шпаковского аж пересохло в горле и он пошёл ещё добавить самогону.

В хате, где он поселился год назад, за длинным давно не скоблёным деревянным столом сидели Жилко и Коваль, два его подручных. Они сами, как и он, Шпаковский, сразу же выразили рьяное желание служить в полиции, ненавидя недавно пришедшую в эти края Советскую власть. Полупустая бутылка самогона уже сделала своё дело – оба лежали мордами в стол и спали. Есть особо было нечего, хотя они и отбирали у местных всё, что могли: то бульбу, то яйца, то даже куру. Немцы ничем не помогали, только требовали следить нет ли поблизости партизан, с кем местные могут общаться, да не прячет ли кто из местных евреев– за еврея полагалось два килограмма сахара.

Два года назад в Лахве такой бунт жиды устроили, когда их гнали по тракту к вырытому заранее оврагу. Они пытались бежать, но почти всех перестреляли, вряд ли кто-то уцелел.

Шпаковский хотя не был из Лахвы, но знал многих из этого рыболовецкого местечка, туда много жидов из Польши в 39 году приехало – Советская власть поманила гадов! Хорошей жизни захотели! А когда пришли немцы, то там, в Лахве, устроили гетто.

Шпаковский налил себе полный стакан самогона и залпом опрокинул. И тут его будто осенило, он вспомнил. Всё вспомнил…

Было решено ликвидировать гетто в Лахве. В 9 часов утра 3 сентября 1942 года в местечко прибыл пинский СД численностью 50 человек для уничтожения гетто во главе с начальником службы СД города Пинска Рапсом. Это были каратели, уже убившие евреев Кожан-Городка. В оцеплении гетто в Лахве и места убийства стояла 10-я рота 3-го батальона полиции, в которой тогда служил и Михай Шпаковский. Всех евреев собрали и большой колонной повели на уничтожение к огромной, заранее выкопанной яме.

Он как раз шёл сбоку конвойным полицаем и как только жиды начали попытку спастись бегством, палил из автомата без остановки, даже помнил одну еврейку рыжую, которая бежала с маленьким пацаном на руках. Почти уже до леса добежала, курва, но он её всё же не упустил и пацана прикончил-уж больно тот орал благим матом: на нервы Михаю действовал, а он плач детский вообще не выносил, его от злости аж трясти начинало. Да, он вспомнил ту молодую еврейку, которая была такая же рыжая, как эта Лёлька.

Они тогда хорошо поработали: положили почти всех, почти две тысячи, но кому-то всё же видимо повезло– успели убежать. Ну да, теперь он понял почему его так потянуло к этой девке– она вылитая мать. Значит она, Лёлька, тогда спаслась…

Ну вот, теперь уж она никуда не денется и Кристя не поможет! Теперь эта рыжая жидовская курва будет его рабыней, подстилкой, собакой преданной и смирной. Он засмеялся диким, злобным смехом и потёр грязные, давно немытые руки: держись, жидовочка!!! Убежала? Да это ты ко мне убежала, тварь рыжая.

На следующий день ближе к вечеру, когда Лёлька копалась в огороде, пытаясь найти хоть малость выросшей бульбы, нарвать крапивы или ещё какой-нибудь съедобной травы, Шпаковский подкрался тихо сзади и крепко схватил её за руку.

– Закрой пасть, паскуда! Пидэмо, та мовчы, самадайка жыдовска, – и потащил её в ближайший сарай. Лёлька, перепуганная насмерть приготовилась умирать, она не понимала, зачем она ему нужна. Кричать она не смогла, вся сжалась и онемела от страха. Когда он приволок её в сарай, то грубо толкнул на кучу сена и приказал раздеваться, Лёлька послушно начала снимать вязанную шерстяную кофточку, но пальцы от страха немели и пуговки никак не поддавались. У Шпаковского от нетерпения глаза налились кровью и он стал остервенело рвать на ней всё: в нём вдруг проснулся страшный, дикий зверь.

…Лёлька уже давно лежала неподвижно, она была без сознания. Это его взбесило: он тряс её, бил по щекам, но девчонка не шевелилась. Тогда от злости он помочился на неё, и после этого гнусного действия, от его вонючей горячей мочи, Лёлька пришла в себя, в глазах её стоял ужас, её тошнило и стало рвать, ей хотелось умереть. Михай удовлетворённо и даже ласково сказал:

– Ну, зараза жыдовска, завтра у той жэ час прыйдэш знову. И не вздумай хытруваты та ховатыся, а як що, то я ж знаю, що ты жыдовка з Лахвы. Здам тэбэ нимцям, и Кристя нэ допоможэ: всэ симэйство розстриляють, увесь хутор спалять. Так що щовэчора будэш сюды ходыты, зрозумила, курва жыдовска? И робыты будэш усэ, що я захочу, – Михай смачно плюнул Лёльке прямо в лицо ухмыляясь. – Так ты всё поняла? – уже по-русски спросил Михай, – или тебе на твой жидовский перевести?

Он захохотал каким-то нечеловеческим, страшным демоническим гоготом и вышел из сарая.

Лёлька ещё долго лежала на вонючем сене истерзанная и измученная, потом кое– как прикрывшись драной одеждой пошла к реке и долго мылась ещё прохладной спасительной водой, смывая всю эту мерзкую гадость, вонючий, пакостный запах и стыд. Она не знала, что делать: даже если она сейчас утопится, Шпаковский всё равно от злости донесёт на тётеньку Кристю, а у той пять малолетних детей, отец старый и мать больная. Всех расстреляют за сокрытие еврейки, стариков и детей не пожалеют. И она решила: пусть только она страдает, другого выхода нет. Лёлька почти неделю ходила вечерами в этот злосчастный сарай, Шпаковский издевался, каждый раз, от злости и ненависти, уходя мочился прямо ей в лицо. Лёлька за эту неделю так исхудала и почернела, что Кристя заподозрила что-то неладное. Но на все вопросы Лёлька отвечала, что видимо простыла, а ещё неудачно упала в огороде и разорвала одежду. И всё же через несколько дней Кристя увидела Лёлькино тело и, особенно, грудь всю в синяках и ранах. Долго пытать девочку ей не пришлось, та уже настолько настрадалась, что сразу разревелась и призналась ей, что это Шпаковский.