Читать книгу "Продолжение круга жизни"

Глава 4

Проводив соседку, Берта Лазаревна потихоньку убрала со стола грязную посуду и автоматически спрятала остатки пирога в старую фарфоровую супницу. Она всегда хранила там булочки или плюшки, которые не доели– очень удобно и, главное, никакой таракан или паук не залезет. Так всегда делала её мама. Мысли её после разговора с Лёлей полностью касались семьи своего ненаглядного Моти Вишневецкого. Да, она сказала ей, что все его родные погибли в Одессе, но ведь это было не так или не совсем так.

За свою долгую жизнь, она научилась тому, что никогда нельзя доверять малознакомым людям, а иногда и близким тоже. Трудности предвоенного времени, доносы, поклёпы, обвинения в космополитизме уже после войны – она всё это испытала в полной мере. Пресловутый пятый пункт приучил к тому, что всегда надо быть начеку, надо быть осторожным, чтобы не принести вреда ни себе, ни знакомому, ни другу, ни соседу. Лёля очень симпатичная девушка тоже много хлебнувшая за свою ещё короткую жизнь, но всё равно, лучше ей не всё говорить, лучше для неё самой не всё знать.

Когда началась война, Мирра Ильинична, свекровь Берты, Лев с Аней, Фрумой, Ицеком и Илюшей оказались в оккупированной Одессе. Льва не мобилизовали по возрасту, а Ицека из-за сломанной руки, Илью из-за сильной близорукости. Всех евреев немцы собирали в Прохоровском сквере. Аня, русская дворянка, пошла вместе со всеми, обняв совсем ещё молоденькую дочку Фруму, хотя могла отказаться от еврейской семьи и возможно остаться живой. Оттуда начинался их скорбный путь в село Богдановку, где был устроен концлагерь. Из этого концлагеря никто из них не вернулся.

Вика, как и множество девушек, была угнана на принудительные работы в Германию. Три года она прослужила прислугой в семье богатых бюргеров, терпела унижения, побои, называлась остарбайтером. А после освобождения и победы Советской Армии стала называться репатрианткой. Ей пришлось пройти через сито одного из советских проверочно-фильтрационных лагерей. Лагерь, в который попала Вика, не был должным образом подготовлен к огромному наплыву репатриантов, им приходилось ночевать вповалку на грязном полу, либо под открытым небом. Вернувшись наконец-то домой в Одессу, ей долгое время не было где жить и на работу устроиться никак не удавалось. Тогда она написала письмо Берте, в котором рассказывала много такого, от чего мурашки пробегали по коже, особенно ужасало отношение работников СМЕРШа: «у фашистов я была «русской свиньей», а у своих стала «немецкой подстилкой» писала Вика.

Берта с Мотей приезжала в Одессу к Вишневецким до войны раза три и помнила Вику совсем девочкой, светловолосой, румяной, с большими карими глазами, озорной и весёлой. Поэтому, когда та приехала в Москву и Берта открыла дверь, то чуть не упала в обморок: перед ней стояла тень, осунувшаяся, потускневшая, худющая, с глазами затравленного зверя. Сердце у Берты обливалось кровью, когда они вместе сидели тихонечко в комнате и поминали всю родню, погибшую в Одессе и на фронте. Горе было бесконечным и обе понимали, что ни время, ни будущая мирная жизнь не уменьшат его, не успокоят душу, не отнимут память.

В то время ещё жив был отец Берты и он довольно быстро помог устроиться Вике на работу в одну из Подмосковных больниц санитаркой, там ей выделили небольшую комнатку в деревянном бараке.

Всё это Берта Лазаревна долгие годы держала в себе, даже Марику почти ничего не рассказывала, она очень волновалась, чтобы то, что Вика была репатрианткой каким-то боком не сказалось на его судьбе, карьере. И всё было бы ничего, да вот только в прошлом году, как раз после Международного фестиваля молодёжи и студентов, жизнь Вики круто изменилась. И Берта Лазаревна вынуждена была всё рассказать сыну. Ох, и перенервничала же она тогда.

Оказалось, что Вику много лет разыскивает живущая во Франции её родная бабушка, Эмилия де Маришар, чтобы хоть перед смертью увидеть родную кровь и единственную наследницу. Этот факт, вероятнее всего, опять похоронили бы втуне Советские органы и это в лучшем случае, но на этот раз оказалось, что приехавший на гастроли во время Международного фестиваля молодёжи и студентов в Советский Союз известный певец Ив Жерар прекрасно знает Эмилию де Маришар и с огромным желанием и напором взялся помочь разыскать и привезти с собой к одинокой, стареющей бабушке её единственную внучку и наследницу. И колесо фортуны завертелось: Вику несколько раз вызывали на Лубянку и задавали массу разных вопросов, на которые растерянная Вика ответить, естественно, не могла: она сама-то от них узнала, чья она дочь на самом деле. Далее ей сообщили, что её родной дед по матери, Ипполит Андреевич Воронцов, эмигрировал в 1920-ом году из России. Каждый раз, переполненная всё новыми и новыми сведениями, Вика после разговоров на площади Дзержинского в смятении приезжала поделиться к Берте Лазаревне, чтобы обсудить внезапно навалившиеся на неё проблемы.

Всё это было не просто опасно для самой Вики, но и для её близких родственников, а для Марка в первую очередь. И если учесть, что он работал фотокорреспондентом и ездил в различные города по стране, то вполне можно было приплести ему всякие сомнительные связи и разведывательные цели поездок. Все эти ужасы Берта Лазаревна постоянно рисовала в своём воспалённом мозгу, но переживала молча.

И исключительно благодаря тому, что в судьбу Вики вмешался сам Ив Жерар, бдительные органы, то бишь КГБ, хорошенько подумав, взвесив и посоветовавшись на разных высоких и высочайших уровнях, решили оставить в покое, ничего в общем-то непредставляющую из себя, тем более, незнающую никаких секретных сведений и государственных тайн, скромную санитарку из Подмосковья Викторию Вишневецкую и отпустить её с богом во Францию к умирающей бабушке, дабы избежать и без того многих негативных разговоров в иностранных средствах массовой информации, которые обещал подключить в случае отказа настырный певец. Сначала совершенно обескураженная Вика испугалась одной только мысли покинуть Родину и уехать в незнакомую страну, к незнакомой родственнице, но постепенно всё взвесив, она решилась на этот рискованный шаг и благополучно отбыла во Францию.

Когда это произошло, Берта Лазаревна испытала различную гамму чувств от бесспорной радости за несчастную, неустроенную, тридцатисемилетнюю Вику до глубокого чувства освобождения от непосильной ноши постоянного волнения за неё и за своего Марика, и казалось бы, должна наконец успокоиться, но гаденькое чувство страха и тревоги никак не отпускало.

Вот почему она ничего до конца не рассказала про семью Вишневецких своей молодой соседке Лёле. Конечно, хотя с приходом Никиты Хрущёва к власти и наступило время именуемое «оттепелью», но страна продолжала жить за «железным занавесом».

В который раз вспомнив и проанализировав все подробности Викиного отъезда годовой давности, Берта Лазаревна пришла к выводу, что самое спокойное это не иметь никаких иностранных корней и наследств, во всяком случае для её слабых нервов. Похоже, что Вика возвращаться не собиралась и это тоже являлось совершенно ненужным обстоятельством.

У Марика на работе вроде всё складывалось неплохо, его ценили, он действительно обладал настоящим мастерством и талантом профессионального фотографа. А вот семейная жизнь, отношения с Верой, Берту Лазаревну расстраивали. Она постоянно замечала равнодушные взгляды невестки, а так же её волновали частые сомнительные ночные дежурства. Да и детей до сих пор у них не было. Что-то ни так, она это чувствовала своим материнским чутьём, но не лезла с расспросами, надеялась, что всё чудесным образом в конце концов наладиться.

Как и большинство юношей и девушек, приехавших по призыву партии строить Днепрогес, Берта Лазаревна была в молодости активной комсомолкой и уж тем более атеисткой, в Синагогу никогда не ходила. Считала по-ленински любую религию опиумом для народа. А теперь, прожив такую непростую жизнь с возрастом в ней отчего-то проснулась потребность прибегнуть к божьей помощи, какие слова при этом надо произносить она не знала, молиться не умела и спросить было не у кого. Поэтому она часто перед сном, закрывшись у себя в комнате, тихонечко обращалась к тому, кто всё может, в чьей власти все судьбы человеческие, просила со всей искренностью и пришедшей к ней непоколебимой верой в него: «Убереги моего Марика, Господи, наставь на путь истинный Верочку, сохрани бедную Вику. Помоги нам, Господи!» и была уверена, что Господь её обязательно услышит и поможет.

* * *

Вика Вишневецкая долго не могла прийти в себя от открывшейся правде о её происхождении. Её с раннего детства окружала любовь и забота: дедушка Меер в ней души не чаял, бабушка Мирра только и делала, что баловала её и младшую сестрёнку Фруму. Ей казалось, да нет не казалось, а именно так она и считала, что лицом она вылитый папа, Лев Меерович, и только волосы светлые, мамины. Как все дети, она ходила в школу, приносила только хорошие и отличные оценки. О национальности она вообще не думала: в Одессе каждый второй считался евреем. Единственно, что отличало её от сверстниц, так это то, что дома мама занималась с ней французским и немецким языком и к окончанию школы Вика их освоила в совершенстве, особенно ей давался и очень нравился протяжный французский. А немецкий немного резал слух своим лающим звучанием, но и им она прекрасно владела. И вот теперь, так неожиданно, как снег на голову, она узнала, что её отец оказывается не Лев Вишневецкий, а какой-то французский офицер Виктор де Маришар, а вся семья Вишневецких, всех, кого она считала самыми близкими людьми, не имеют к её происхождению никакого отношения! Ни отца, ни матери нет на свете уже много лет и спросить, отчего так вышло, не у кого, а Берта Лазаревна, жена её дяди Моти, которого она слабо помнила, знала совсем мало. На Лубянке, то бишь площади Дзержинского, где её не раз расспрашивали или вернее, допрашивали, кое-что разъяснили. Но эти скупые и враждебные взгляды! Мало того, что она три года натерпелась в немецком услужении, будучи прислугой у чванливых, вечно унижающих её хозяев, считавших всех русских недочеловеками, а потом, уже после возвращения на родину, два года в советском лагере, и опять унижения, опять жуткие оскорбления… Как она это всё вынесла, до сих пор не понимает. Спасибо Берте, её отцу. Десять лет она проработала больничной санитаркой, скромно одетой, исполнительной, тихой и одинокой. И вот теперь из обыкновенной советской женщины она вдруг превратилась во француженку! Эти мысли не покидали её с того момента, как она узнала о себе правду, не давали покоя и сейчас: правильно ли она сделала, что согласилась уехать с этим французским, знаменитым певцом к совершенно незнакомой женщине, мадам Эмилии де Маришар – её родной бабушке?

– Мадемуазель Виктория, можно к вам. – Ив Жерар тактично постучав в купе, протиснул в дверь свою крупную фигуру и присел напротив неё. – Я вижу вы волнуетесь, не надо. Вы всё правильно сделали. Мадам де Маришар чудесная, добрая, умная. Я знаю её очень много лет! Она так долго вас искала, так долго.

Двое суток, пока стучали колёса поезда, неотвратимо приближающие её к новой жизни, он успокаивал, рассказывал ей об Эмилии, о Париже, о Франции. И когда наконец поезд сделал последние толчки и остановился, сердце Вики уже не так часто билось, она вдруг почувствовала, что почти успокоилась и даже обрадована тому, что её ожидает совершенно новая, другая, до сих пор неизвестная ей жизнь, жизнь, которую она видела только в заграничных трофейных фильмах.

Мадам Эмилия де Маришар оказалась не такой дряхлой старухой, каковой её описывал, очевидно специально для органов КГБ, Ив Жерар. Она встретила их в своей большой квартире на Елисейских полях в строгом чёрном платье, аккуратно причёсанной и заметно ухоженной для своих восьмидесяти лет. Видно было, что она изрядно волнуется, стараясь не показывать виду, смущённая улыбка не сходила с её лица, долгожданная радость встречи так и сквозила, окутывая Вику теплом и радушием. Поначалу Вика не знала как себя вести, мешало стеснение и неловкость, но через полчаса общения с мадам де Маришар, она вдруг обнаружила, что всё смущение куда-то улетучилось и ей стало по-домашнему тепло и свободно. В голове пронеслось: «неужели так бывает, я как в детстве дома?»

Ив, посидев для приличия около часа, извинился и откланялся. Эмилия показала Вике её комнату, предложила принять с дороги ванну и потом после ужина они долго сидели в гостиной, та расспрашивала подробно Вику обо всём, рассказывала ей о своём сыне, Викином отце, о своём муже, рано умершем, обо всём роде де Маришар. Постепенно речь дошла и до другого Викиного деда– Ипполита Андреевича Воронцова. К тому моменту, когда за окном забрезжил рассвет, Вика уже знала почти всё о своей новой родне.

С этого дня Вика поняла, что перевернулась вся её жизнь: страницы прошлого захлопнулись, а новые предстояло прочесть, осмыслить и принять.

Глава 5

В начале июля у Лёльки по графику должен был быть отпуск и, немного подумав, она решила поехать навестить Кристю. Написала письмо, в котором спрашивала разрешение приехать. Ответ пришёл гораздо раньше, чем она ожидала: Кристя очень обрадовалась, написала, что будет ждать с нетерпением.

С тех пор, как Лёльку девочкой отправили на лечение в Гомельский госпиталь, они ни разу с Кристей не виделись. Прошло так много лет, почти пятнадцать. Переписывались они регулярно, но вот встретиться никак не получалось: то Лёлька выхаживала Сергея в госпитале, потом они уехали в Москву, потом работали. А во время отпуска Сергею Николаевичу необходимо было обязательно поддерживать здоровье в каком-нибудь специализированном санатории и Лёлька всегда его сопровождала, снимая комнатушку где-нибудь неподалёку от этого санатория, если путёвка была только на него одного, но иногда выделяли на двоих и, тогда тем более, они ехали отдыхать вместе. Так незаметно и пролетело время, казалось, что вот сейчас не получается съездить в Белоруссию, так на следующий год.

О том, что Сергея не стало, Лёлька не сообщила Кристе. Последним её посланием была открытка с Новогодним поздравлением и посылка с подарками к празднику – эту традицию Лёлька завела, как только поселилась в столице. Спрашивая разрешения приехать, она не смогла написать это страшное слово «умер». Не представляла, как вообще можно в письме такое сообщить, у неё рука бы не поднялась, настолько ещё боль не утихла, и решено было рассказать всё при встрече. Кристя ведь так Сергея никогда и не видела, только на фотографии, где они вместе с Лёлькой снялись на Красной площади, а так воочию – нет, не успели они познакомиться и, когда он находился в Гомеле, а уж когда перебрались в Москву, тем более.

Собираясь, она накупила в ЦУМе разных отрезов на платья, несколько мужских рубашек разных размеров, в Детском мире– две большие, немецкие, говорящие куклы – это для Кристиных внучек, а главное, что ей удалось достать, так это китайское стёганное, шёлковое одеяло с гагачим пухом– это специально для Кристи, чтобы тепло было зимой, ещё купила по мелочи каких-то сувениров Московских, коробку с шоколадными конфетами «Красный октябрь» и немного, подумав, бутылку «Столичной» и коньяк «Самтрест».

Итак, Лёлька с битком набитым чемоданом в одной руке и объёмным свёртком одеяла в другой, собралась ехать на Белорусский вокзал. Берта Лазаревна, приподняв этот тяжеленный чемодан, сразу же позвала Марка и наказала ему проводить соседку до самого её места в вагоне. Поезд до Бреста отбывал поздно вечером. Лёлька долго не сопротивлялась, поскольку чемодан и вправду оказался слишком тяжёлым. Неожиданно и Марк согласился сразу, недовольной оказалась только Верочка– с чего это ради её муж должен провожать какую-то соседку?!

Всю дорогу Лёлька не спала, она так волновалась! Какая стала Кристя, её тётенька дорогая, какие дочки уже взрослые, а ребята? Какие они все стали? А Кристя-то уже бабушка! И не нахальство ли с её стороны вот так напроситься в гости? Столько лет прошло… Но думы думами, а поезд стуча мерно колёсами по рельсам отсчитывал время и в положенный срок, чётко по расписанию прибыл в Брест. Часа через два она уже ехала в другом поезде в Пинск. И каково же было её удивление, когда на низеньком перроне она увидела и сразу же узнала Кристю! Та совсем не изменилась, разве что её рыжеватые волосы немного поседели. Лёлька, оставив чемодан и тюк с одеялом на платформе, бросилась к ней на шею, обе долго не могли оторваться друг от дружки, обе плакали, обнимались и целовались. Какое это счастье, что она решилась приехать!!! Кристя встречала её не одна, чуть в сторонке стоял парнишка очень похожий на Кристю.

– Ты, што ж, дзетачка, не пазнала, то ж Вацык, яму ў армію ўжо павестка прыйшла, бач, які вымахаў.-Кристя с гордостью представила Лёльке сына. – А дзе твой чамадан? Вацек, цягні яго. Там у нас падвода стаiць, ты ўжо, мабыць адвыкла ад коней? Дык i мову нашу, бадай, забыла?

Лёлька пожала плечами:

– Да, нет, не совсем забыла. Хіба можна забыць роднае? – обе засмеялись, и Кристя, обняв счастливую Лёльку, которая плакала и размазывала слёзы радости по щекам, повела её за Вацеком. Погрузив её тяжеленный чемодан и тюк с одеялом, сами усевшись на широкую подводу, они тронулись в путь. Выехав из города и проехав немного по полю, дорога свернула как и прежде в густой непроходимый лес, только теперь Лёлька не боялась ни автоматных очередей, ни внезапной встречи с немцами или полицаями, всё было спокойно и мирно. За время пути Лёлька узнала, что Кристины дети разлетелись кто куда из родимого гнезда: старшая Алёна живёт в Барановичах, она после окончания училища работает в школе учителем младших классов, её муж работает на моторном заводе и у них две дочки; младшая Ганка-медсестра, тоже замужем, муж русский увёз её в Воронеж, детей пока нет. А оба старших сына после того, как отслужили в армии, домой не вернулись: старший Пятро работает в Гомеле, а средний Грыгор– в Латвии. Оба пока что не женаты. Вот и остался с Кристей самый младшенький Вацек, но и ему скоро в армию Про Сергея Лёлька так и не успела рассказать – через час они уже прибыли на хутор.

* * *

Как только они въехали во двор, на Лёльку нахлынули воспоминания и ужасные, и горькие, и добрые, родные… Она огляделась. Всё вроде так и не так: теперь всё было аккуратно подремонтировано, у забора цвели красивые розовые мальвы, а сам дом вообще выстроен почти заново: всё ухожено, покрашено и во всём чувствовался порядок. И в доме всё сияло чистотой, на окнах висели вышитые с любовью очень красивые занавески, а стол покрывала белоснежная скатерть тоже с вышивкой по краю. Лёльке отвели целую комнату и, когда все вещи были разобраны, подарки рассмотрены, Кристя позвала садиться за стол обедать приговаривая: – Гэта навошта ж ты столькi усяго панавезла! Гэта ж грошы якія! А я сабе думаю, што ж у тым цяжкiм чамадане, цаглiны, ці што?

Но всё равно было заметно, что Кристя очень довольна таким вниманием. Особенно она восторгалась одеялом и куклами для внучек.

А на столе тем временем уже холодник, драники, запечёная рыба, и, конечно, пироги и с капустой, и с картошкой, ещё сметана и настоящее коровье масло!

– У нас карова ды парасяты, ды дзве козкі, а яшчэ куры ды уткi– вось якая гаспадарка. Нiчога, упрауляюся, – удовлетворённая Кристя (после замечания Вацека, чтобы она говорила по– русски, а иначе Лёлька не всё поймёт) теперь перешла на смешанный язык. Лёлька гордо выставила на стол привезённую «Столичную». И в это самый момент вошёл крупный, довольно крепкий, совершенно седой мужчина лет шестидесяти. Он вошёл так неожиданно, что Лёлька даже вздрогнула, а Кристя засмеялась своим переливчатым смехом: – Вось, знаёмцеся, гэта Мiклаш, дарагi мой мужанёк.

Лёлька была поражена и обрадована. Конечно, в письмах всего они друг другу не писали, это не совсем было безопасно. Поэтому все новости, узнанные при встрече, оказывались иногда полной неожиданностью.

Муж Кристи Миклаш сразу ушёл с партизанами и всю войну возглавлял небольшой отряд. Семью взять, как многие, с собой не мог-уж очень дети были маленькие, тогда ему райком партии выправил похоронку, будто бы он погиб в начале 1941 года и вопрос сам собой закрылся. Из соседей никто не знал, вообще даже те, у кого сыновья или братья, или мужья были в партизанах, даже те между собой не делились, старались поменьше разговаривать на эту тему– мало ли кто мог подслушать.

Сначала выпили за победу, за тех, кто вынес её на своих плечах, кто на фронте, кто в партизанах, кто был под гитлеровскими мучителями. А когда речь зашла о тех, кто погиб и Кристя вспомнила Лёлькину мать и братика, вот тогда Лёлька и рассказала с гордостью про своего Сергея. Потом, чуть помолчав, вымолвила с трудом, что нет его уже полгода и она теперь вдова. Кристя заохала, обняла, всплакнула, пожалела. Помянули и его. Вечером они вдвоём долго сидели и обо всём подробно разговаривали.

– Лёлечка, дзетачка, вiдаць, яшчэ мала часу прайшло… Я як убачыла цябе, так і зразумела, што нешта неладнае– ліпень месяц, пекла, а ты ў чорнай сукенцы. Ты, дзеванька, толькі так не убiвайся. Светлая яму памяць! Гэта ж у кожнага чалавека свой лёс і свой век Госпадам богам адпушчаны. Значыць яму столькі… Ён свой абавязак перад Радзiмай выканау, герой Савецкага Саюза – гэта ж не кожны заслужыў такое! І каханне ваша вам паслана было як у награду. Помні, хадзi ў Храм, маліся за упакой душы… толькi і на сваiм жыццi крыж табе яшчэ рана ставіць. Ты ж і не жыла яшчэ нармальна. Радуйся, што такі чалавек быў у тваiм жыццi, што быў… гэта ужо мiнула. А табе i сёння трэба жыць, і заутра…

– Я всё понимаю разумом, тётечка Кристичка, но вот тут, – Лёлька показала на место, где сердце находится, – вот тут всё время болит и не отпускает, – и она заплакала, не смогла удержаться.

– Хоть бы у меня ребёнок был, может легче было бы, а так?

Кристя согласно кивала головой:

– Ну, нічога, нічога, всё образуется, детонька.

Прошло дней пять, как Лёлька приехала к Кристе, за это время она уже и с Вацеком успела подружиться и помогала Кристе по хозяйству: летом работы много. Иногда, если Миклаш не очень уставал, то спрашивал её о жизни в столице, как там с порядком, со снабжением и прочее: какая она Москва, была ли она на Красной площади да в Мавзолее? Лёлька, что знала обо всём старалась подробно рассказывать, а он всё приговаривал: – Нічога, нічога яшчэ лучше будет!

А она с большим вниманием слушала его воспоминания о том, сколько испытаний пришлось вынести ему, будучи в партизанском отряде, который носил имя С.М. Кирова: как на важных направлениях, они, партизаны сооружали оборонительные укрепления, как строили дзоты, как устраивали завалы, как уничтожали мосты на дорогах, как жители партизанских зон рискуя жизнью проявляли исключительную заботу о своих защитниках. Зачастую сами не доедая, они снабжали, их, партизан продовольствием, участвовали в сооружении укреплений, часто помогали партизанам добывать разведданные, как заботились о раненых.

Все эти разговоры и воспоминания Миклаша будили у неё свои кошмарные воспоминания, и занозой сидел в голове вопрос, который не давал ей покоя с той самой минуты, как она приехала в этот новый дом Кристи. И вот однажды Лёлька всё же решилась, когда они гуляли по саду вдвоём с Кристей и проходили мимо того самого злосчастного сарая:

– Тётенька, а что он… там до сих пор? – произнесла она эти жуткие слова и остановилась.

– Бог з табой, родненькая мая. Ды нешта б я жыць магла, ведая, што та паскуда ў маiм хляву ляжыць? Не-не-не!!! Як толькі нашы вярнуліся, я Міклаша папрасіла выкапаць тую мерзасць і спаліць дзе– небудзь далёка-далёка. Ён так з хлопцамі і зрабіў. Ты, Лёленька, не хвалюйся, я сказала, што ён да мяне прыставаў і я яго…

У Лёльки сразу отлегло от сердца и больше они об этом не вспоминали.

* * *

В воскресенье приехали на большом мотоцикле с коляской Алёна с мужем и двумя дочками шести и четырёх лет. Конечно, Лёлька сразу узнала в этой красивой и статной женщине Алёну, Кристину старшую дочку, ведь она была всего на год старше Лёльки. Обе расцеловались, обе обрадовались встрече. Муж у Алёны оказался приветливым и добродушным, а дочки – непоседы сразу же принялись рассматривать привезённых московско-немецких кукол: восторгу не было предела и, особенно оттого, что переворачиваясь, куклы мамкали громко.

Кристина уже накрыла обильный стол с простыми, но необыкновенно вкусными блюдами, пригодился и Лёлькин «Самтрест». Потом опять пошли застольные разговоры, рассказы и расспросы грустные большей частью, конечно.

– Мам, – вдруг начала Алёна, обращаясь к Кристе. – Помнишь со мной в школе девочка училась Маришка Игнатич, светленькая такая?

– Ну, памятаю, вы з ёй яшчэ года тры на адной парце сядзелi. Яна таксама у Барановiчы пераехала, у яе муж шафёр, цi што?

– Да, шофёр… был. Они месяц назад поехали в Минск за какой-то надобностью, а деток соседке оставили. У неё двойняшки двухлетние Яна и Ярослав, такие детки чудные… Вот теперь сироты остались. Родных никого нет.

– Почему сироты не понял? – спросил Миклаш.

– Так Мариша с мужем, когда обратно возвращались уже вечером поздно, в них на полном ходу большая фура врезалась, за рулём пьяный в усмерть… Ну, они оба погибли, даже скорая не успела приехать, а у него, этого гада, только сотрясение и пара синяков.

– Божа ж мой, гора якое, – Кристя побледнела, – i така сволач жыць будзе…

– Ну, посадят лет на десять, а семьи нет, ….!! – Миклаш с чувством выругался, – убил бы на месте без суда и следствия! – он закурил и вышел на улицу.

– Алён, а што ж цяпер? Дзеткi-то з кiм? – Кристя утирала мокрые глаза.

– С кем, с кем? В Дом малютки определили. А куда ещё? Детки маленькие, кто на себя такую заботу возьмёт? Да, ужас такой, ужас!

* * *

Спасть долго не ложились: и Кристя с Миклашем нечасто детей видят, и гостья Московская раз в 15 лет пожаловала…

Оказалось, что Алёна привезла внучек к бабушке с дедушкой погостить на месяц или как получится. Лёлька всё смотрела на счастливую Кристю и радовалась: вот вырастила детей в такое суровое время и каких детей!

Ночью она почти не спала, всё думала, всё взвешивала, немного заснула только перед самым рассветом. А когда яркие лучи солнца разбудили, быстренько вскочила и собрала свои вещи в теперь уже совершенно лёгкий чемодан.

Увидев её в таком виде, Кристя ахнула: неделю только и ту не побывала и уже уезжать?! Поначалу обиделась.

– Алёна, вы ведь можете меня до Барановичей довезти? – задала Лёлька вопрос, видя как её муж, укладывает небольшой урожай с родительского огорода в мотоциклетную коляску. И тут ей показалось, что и сама Кристя, и Миклаш, и Алёна, и её муж всё поняли.

– Да, без вопросов. Только вся в огурцах поедешь! – Алёна попыталась перевести в шутку такой серьёзный Лёлькин шаг.

– Я хочу тех деток удочерить или усыновить… Можно это, как вы думаете? – и она всех обвела взглядом. Нет, она не спрашивала у них правильное ли её решение: было ясно, что она это решение уже приняла и оно непоколебимо. Она не была уверена, что ей, безмужней, деток отдадут, да ещё республика другая…

Кристя обняла её и прошептала:

– Беражы цябе Бог, дзетачка. І дзеткам будзе добрая маці і табе радасць, попомни маё слова.

А Миклаш, стоявший рядом и внимательно смотревший на Лёльку, загасил папиросу и добавил:

– Я думаю, что всё будет хорошо. Мы все должны спасать друг друга, особенно детей. И не важно какого они рода– племени, дети должны быть счастливы. Ты надумала благое дело и Бог тебе поможет.

* * *

Алёна с мужем подвезли Лёльку прямо к Дому малютки. Оказалось, что одна из воспитательниц Алёну хорошо знает: её сын учится в классе у Алёны. Это все расценили, как добрый знак– всё же не совсем в чужие руки детишки попадут. И тем не менее, директор Дома с ней долго беседовала, выясняла и условия проживания, и где работает, и прочее.

Детки Лёльке понравились сразу: Яночка была светленькая, а Ярик тёмно-русый. Совсем друг на дружку не похожие и сразу бросалось в глаза, что верховодит Яночка. Когда она взяла Яночку на руки, то Ярик тут же прибежал и тоже потянулся к Лёльке. Она не ожидала такого, боялась перепугать детей, боялись этого и воспитательница с нянечкой. Они стояли рядом. Но самое главное, что дети приняли Лёльку. Говорили они ещё совсем плохо на малопонятном детском языке. Она готова была сразу же, сегодня, сейчас же забрать этих малышек, но понимала, что это невозможно, что это очень серьёзный шаг и надо хорошо всё продумать, обустроить дом, договориться на работе и прочее, и прочее.

Ей выдали целый список документов, которые она должна оформить.

Забрать детей ей удалось только через полтора месяца. За это время свою огромную комнату она поделила на две, наняв строителей. Таким образом, появилась детская. Купила две кроватки, шкафчики и много ещё чего необходимого. Когда Берта Лазаревна узнала эту новость, ещё не видя детишек, высказала Лёльке своё восхищение подняв большой палец и сказав при этом:

– Вы, Лёлечка, умница. Просто восхищаюсь вашим поступком. Если не возражаете, помогу чем смогу.

В Барановичах Лёльку с детьми провожала и Алёна с мужем, и Кристя с Миклашем и Вацеком. А в Москве её встречал, как всегда посланный Бертой Лазаревной, Марк.

Лёльке пришлось оформить месяц за свой счёт, а потом брать работу на дом. Благо главный редактор оказался способным войти в сложившуюся ситуацию, тем более, что такая машинистка, как она, была ценным работником в редакции. Да и со стороны профсоюзов помощь оказали всяческую.

* * *

Может быть потому, что детки были ещё маленькие, а может потому, что в Лёльке проснулись неизведанные до этого тёплые, материнские чувства, но всё сложилось как нельзя лучше.

И даже Нинка Телепнёва «зауважала» несимпатичную ей соседку. Иногда, если Лёльке необходимо было отлучиться по работе или в магазин, Берта Лазаревна и даже баба Даша с радостью оставались с детьми. Баба Даша теперь была свободная: пока Лёлька была в Белоруссии, умерла восьмидесятилетняя баба Саша– отмучилась. Через полгода, когда детям исполнилось три годика, появилась возможность определить их в детский садик и Лёльке стало полегче, хотя пошли простуды и детские болезни– ну, как у всех маленьких детей. Марк часто вызывался помочь, иногда даже гулял с ними, а зимой вдруг принёс двое санок, чтобы катать их прицепом. За ежедневными заботами Лёлька и не заметила, что давно не видно Верочки, а уж когда Марк стал почти каждое воскресенье напрашиваться погулять с детьми, совсем недоумевающая Лёлька спросила: