Читать книгу "Продолжение круга жизни"

– Дзетанька мая родненькая, сэрдзнька мае, ды як жа ты цярпела здзекваннi таго чарцякi? Ды чаго ж мяне нiчога не казала? – Кристя горько заплакала вместе с дрожащей, прижавшейся к ней Лёльке, сердце её разрывалось от возмущения, ужаса и жалости.

– Це ж гадзiна, ён жа мамку тваю i брацiка забiу, я бачыла уласнымi вачыма, таму i цябе схавала. То ж чарцяка, iрад, вырадак дьябальскi, нелюдзь! – Кристя всё гладила и гладила, целовала Лёльку в рыжую макушку пытаясь её успокоить, потом, когда та наконец перестала дрожать, вдруг замолкла и немного подумав, тихонечко прошептала Лёльке прямо в ушко, – Дзiцятка мае, нiчога не бойся! Бог– ён ёсць, i усё бачна яму адтуль зверху, – и добавила твёрдым голосом, – Заутра увечары, як звычайна, iдзi у хлеу.

Всё произошло моментально: как только Лёлька начала раздеваться, а Шпаковский стоя наблюдал это с огромным удовольствием и расстёгивал ширинку, резким ударом вилы вонзились в него сзади и свалили его на разбросанное в сарае сено. Удар был таким сильным, что Шпаковский даже не успел издать ни единого звука и замертво свалился мордой в лужу своей же крови. Сена в сарае было достаточно и кровь быстро впиталась. Затем Кристя в дальнем углу сарая начала рыть яму, Лёлька помогала ей, потом они бросили в эту, достаточно глубокую яму, скрюченное тело Михая, забросали его окровавленным сеном, засыпали землёй и накрыли сверху горой нарванной свежей травы, налощённых с ближних кустов веток, бросив ещё сверху кучу разного тряпья, чтобы запах от разлагающегося трупа Шпаковского как можно дольше не был замечен. Был самый конец июня, стояли жаркие дни и ночи уже были тоже тёплыми.

Они молча спустились к реке и долго обе мылись, тёрлись пучками прибрежного камыша и плескались, ныряли, стараясь до основания смыть всю мерзость произошедшего, обе молча радовались, что освободились от этого гнуса.

Придя в хату тоже молча долго пили горячий травяной чай, и хотя Кристя сразу же сожгла там, ещё у реки, всю Лёлькину одёжку, завернув её худенькое слабенькое тельце в свою широкую нижнюю юбку, а потом дома переодела в платьице старшей дочки, но Лёлька всё обнюхивала себя-ей казалось, что зловонный Михайевский запах перегара, мочи и остальной мерзости навечно пристал к ней и его теперь никогда ничем невозможно не смыть, не уничтожить.

Утром она попросила тётеньку Кристю побрить её наголо, она не могла носить на себе испоганенные этим мерзким чудовищем волосы. Кристя даже и не отговаривала её, исполнила всё в точности, она понимала, что пришлось пережить этой несчастной, затравленной и запуганной девочке. Несколько месяцев Лёлька ходила в повязанном на голове платке, пока волосы такие же рыжие и густые не отрасли. Но это чувство, преследовавшего её зловонного запаха, всё же осталось у неё на всю жизнь, и потом только духи и одеколон лишь как-то помогали ей не сойти от этого чувства с ума.

На следующий день Кристю стали одолевать мысли о том, что произойдёт, когда хватятся Михая Шпаковского, будут и Жилко с Ковалем искать, и соседей расспрашивать. А может кто и видел, как Михай к ней в сарай заходил, или как они с Лёлькой траву в огороде рвали ночью. Всяко могло быть, никому-то и верить нельзя: время такое – каждый за свою шкуру, да за жизнь трясётся. А ещё что– то немцы давно не приезжали, уже недели две как их не видели. А уж если они нагрянут на своём мотоцикле, то сразу потребуют Шпаковского на отчёт.

Так мучилась Кристя несколько дней и ночей, но ничего придумать не могла. Странно, что немцы не приезжали и вообще как– то никакого шума из-за пропажи Михая не наблюдалось, потом и Жилко с Ковалем куда-то исчезли…

А в самом конце июня на хутор пришли партизаны те, которые были родом отсюда и сообщили жителям, что Советская Армия гонит фашистов с Белорусской земли и скоро вся область будет освобождена: 10 июля 1944 года освобождён был Лунинец, а 28 июля освободили и Брест.

Глава 2

– Нина, можно часа на два плиту занять? Меня баба Даша попросила воды нагреть, надо бабу Сашу помыть сегодня.

– Всё у вас не вовремя, Лёлька. А мальца мне когда купать? А ужин готовить? – Нина Телепнёва скривилась, но потом всё же милостиво разрешила, – ладно, чёрт с вами: только чтобы к пяти часам плита была свободна!

– Да, конечно, мы справимся. Пока бак нагреется, мы её быстренько в ванную доставим: Петька, внук бабы Даши, на стул подшипники к ножкам прикрутил, теперь её можно быстренько возить. Только вот сажать на стул с кровати и в ванную трудно. Может поможешь?

– Лёлька, ну ты совсем обалдела, ещё и таскать эту старуху?

– Да что ж делать-то, живой человек, жалко ведь, что ж ей грязной лежать? Баба Даша совсем уж замучилась. Ну, войди в положение, помоги.

– Это не моё дело…

– Ну, мы всё ж соседи. Помоги, пожалуйста!

– И чего это прямо сегодня приспичило?

– Да она уже три недели немытая, а у меня сегодня как раз выходной, – и Лёля, тщательно скрывая раздражение ко всем выпендриваниям этой Нинки Телепнёвой, тяжело вздохнула. – Ладно, – смилостивилась та, – только помогу посадить и обратно. Мыть мне некогда.

Телепнёвы считали себя хозяевами в этой коммунальной квартире. Первой причиной было их большое количество: сам дед Вассилиан, его дочь Марфа и два её сына: старший Павел, только что вернувшийся из тюрьмы, и младший Василий, который женился на красивой, но стервозной женщине Нине, он взял её с мальчиком– подростком, а полгода назад она родила ему их общего сына. Младшая дочь Марфы Надежда была не замужем, но поведением строгим не отличалась и не стеснялась изредка приводить в дом своих непостоянных кавалеров. Вся семья и так не отличалась особой культурой, но с появлением Нинки, которая вела себя уж слишком нахально, соседство с Телепнёвыми ещё более стало напрягать, и связываться с ними поэтому никому не хотелось.

Второй причиной являлось то, что дед Вассилиан считал себя причастными каким-то дальним боком к старинному дворянскому роду(его костромской ветви). Высокий, чуть сгорбленный старик, несколько раз в день он проходил через кухню ни на кого не глядя, кашляя и отхаркиваясь, покурить на чёрную лестницу. Он никогда ни с кем не здоровался.

Как в каждой коммунальной квартире было составлено расписание, когда кому мыть места общего пользования, оно учитывало число членов семьи, и листок, на котором оно было начертано крупными буквами самим Марком Вишневецким, висел на двери туалета. Телепнёвы расписание игнорировали, а убирались дай бог раз в полгода.

Когда однажды зимой Сергей Николаевич пришёл с работы весь замёрзший и начал сильно кашлять, Лёлька, померив ему температуру, ужаснулась: градусник показывал 38.8. Она быстренько уложила его в постель, дала ему таблетку аспирина и побежала на кухню вскипятить чайник, чтобы напоить его чаем с малиной и мёдом. На плите, естественно, не было ни одной свободной конфорки: Нинка что-то жарила, варила и просто грела воду. Лёлька объяснила ей ситуацию и вполне культурно попросила дать возможность поставить свой чайник на плиту.

– Вишь, всё занято, потерпите, бары! Только пришла и всё ей освобождай! – как всегда грубо рявкнула Нинка.

– Нина, я ж тебе объясняю, что Сергей Николаевич…

– Скажите, пожалуйста, «Сергей Николаевич»! Барин какой выискался! – скривилась Нинка в злобной ухмылке, – всё вам: и комната самая большая, и плиту освобождай немедленно… какая особенная, богом избранная, – уже не первые раз намекала она на Лёлькину национальность, – а мы простые русские люди страдать должны? – Продолжала она ёрничать. – Что ваши врачи тогда ещё не всех потравили? Ничего и на вас…

Она не докончила фразу, так как Лёлька со всего маху отвесила ей оплеуху. Откуда у Лёльки взялось столько силы, она и сама потом не понимала, ведь Нина была почти на голову выше её и толще раза в два.

– Ты, гнусная дрянь, слушай меня внимательно, – спокойным и твёрдым голосом начала Лёлька, – ошалелая Нинка стояла с пунцовой щекой молча уставившись на Лёльку.

– То, что ты антисемитка, мне плевать! Но никогда, слышишь, никогда ничего плохого про Сергея Николаевича не смей ни только говорить, но даже и думать. Он всю войну с первого до последнего дня воевал. На его счету восемнадцать сбитых вражеских самолётов, он герой Советского Союза, инвалид! И даже сейчас преподаёт в Академии будущим офицерам. Он передаёт им свои знания и опыт, чтобы если опять случится беда, они смогли защитить нашу Родину, наш народ и даже таких дур, как ты!!!

Нина стояла молча, вытаращив испуганные глаза.

– Ты всё поняла, – Нина молча кивнула.

– Я тебя спрашиваю, ты всё поняла? – уже громче спросила Лёлька. Она сняла с одной из конфорок какое-то Телепнёвское варево и поставила на неё свой чайник.

– Да, Елена Семёновна, поняла всё, – тихо пробормотала Нина. – И ещё, – внятно и жестко добавила Лёлька, – чтобы всегда две конфорки были свободны, всегда! Поняла? И график мытья мест общего пользования соблюдался по правилам, а ни так как вам заблагорассудится. Здесь кроме вашей семьи ещё люди живут, которым и есть, и в чистоте жить надо. Поняла?

– Но у меня же ребёнок маленький, – пыталась оправдаться Нина.

– А тот «ребёнок» пятнадцатилетний, что курит пол дня во дворе с пацанами, не может налить ведро воды и коридор помыть? А мамаша ваша, которая по три часа на Тишинском рынке ворованным шоколадом торгует не способна туалет помыть? – у Нинки глаза полезли на лоб.

– Ещё продолжать? – Нина покачала головой. Дождавшись пока вода в чайнике закипела, Лёлька молча ушла с кухни.

Вряд ли кто-то из жильцов слышал этот разговор, но вскоре все были немало удивлены, что грубости Нинкины прекратились, две конфорки всегда были свободны, а дежурство Телепнёвы исполняли аккуратно по расписанию.

* * *

Недельку Сергею Николаевичу пришлось проваляться в постели, пока не спала температура и не уменьшился кашель, но месяца через два такие же симптомы повторились уже казалось без всякой причины: он не простужался, не грипповал. Опять пришлось взять больничный, так как температура никак не опускалась ниже 38 градусов. Лёлька перепробовала все известные домашние средства, все рекомендованные доктором лекарства, но толку никакого не было. Через три недели участковый врач из поликлиники развёл руками и потребовал немедленной госпитализации больного. Сопротивляться у Сергея Николаевича уже даже не было сил: он давно заметил, что при кашле на платке остаются яркие пятнышки крови. Поместили его в Лефортово, в один из корпусов Военного Госпиталя им. Бурденко. Когда на следующий день Лёлька приехала навестить мужа, идя по коридору и не успев дойти до его палаты, услышала, как её сразу же окликнула постовая медсестра, которая не поднимая глаз сообщила: – Вас в ординаторской ждёт лечащий врач. Он просил зайти сразу же, как вы появитесь.

Как только она зашла в ординаторскую и встретилась взглядом с врачом, тяжестью на сердце сразу же легло нехорошее предчувствие. – Елена Семёновна, я не умею, не привык как-то утешать или давать ложную надежду…

Лёлька вся сжалась внутри и молча стояла, уже почти зная, что можно услышать после такого вступления. В этот миг она возненавидела этого врача-правдолюбца, хотя понимала, что как ЭТО сказать и когда не имеет никакого значения.

– Мы вчера сразу же вечером сделали Сергею Николаевичу рентген и то, что увидели не даёт практически никакой надежды.

– А биопсия? Может операция?

– И биопсию взяли, результат пока не готов, но и так всё ясно. Случай уже не операбельный… У него довольно большая опухоль на позвоночнике и метастазы в обоих лёгких. – говоря это, врач смотрел куда-то мимо Лёльки. Она молчала, закрыв ладонями лицо и, когда это молчание, казалось, уж слишком затянулось, только спросила: – Сколько?

– Месяца два, от силы три… – и теперь он в упор посмотрел на маленькую, рыжую, очень красивую молодую женщину, по щекам которой текли слёзы. Лёлька подошла к зеркалу, висевшему над небольшим умывальником, открыла кран и начала плескать себе в лицо холодной водой.

– Ну, дайте же мне хоть какое-нибудь успокоительное что ли! Как я смогу сейчас войти к нему в палату? Я совсем не умею врать! Он же сразу всё поймёт… Как я смогу, как я смогу… я врать не умею, как я врать-то буду, что говорить… – бормотала она, пока не подействовало какое-то зелье, налитое ей врачом. Потом ещё раз умылась холодной водой и присела на диван, минуты через две встала, глубоко вздохнула, задержав дыхание с силой выдохнула и вышла из ординаторской.

Она смогла. Смогла и врать, и улыбаться, и вселять надежду и в него, и в себя, повторять, что она так его любит, что с ним никогда ничего плохого быть не может и он должен ей верить. И он верил, но главное, что и она в эти моменты искренне верила в то, что ничего плохого с ним случится не может. Она сидела у его постели и они оба вспоминали, как всё произошло.

Лёлька работала санитаркой в госпитале в Гомеле уже четыре года. Её привезли вместе с раненными партизанами в этот госпиталь летом 1944 года, когда Кристя вымолила взять девчонку, которая погибала от какой-то болезни, температурила и бредила. Разумеется она никому не рассказывала, что пришлось пережить Лёльке. Лёльку долго лечили, а когда дело пошло на поправку, сама стала понемногу помогать то пол помыть, то судно вынести, то покормить раненных. А потом и вовсе стала работать санитаркой на законных основаниях, все её любили за отзывчивость, за умение сострадать, за заботливость, за трудолюбие.

А в 1949 году в госпиталь поступил лётчик в тяжёлом состоянии, при испытании нового самолёта он неудачно катапультировался и у него сильно пострадал позвоночник. Доктора предполагали, что он и ходить – то не сможет. Это был её Серёжа– Сергей Николаевич Ларионов, высокий красавец с тёмно-русыми волосами и пронзительным взглядом карих глаз. И врачи, и медсёстры шептались между собой о нём, охали – герой Советского Союза, лётчик ас и так не повезло! А она, Лёлька, настолько сразу влюбилась, что ни минуточки не сомневалась, что он будет ходить. Каждую свободную минутку она была возле него, они много говорили обо всём. Оказалось, что и он, так же как и она, теперь один– война отняла у него всех: родителей, жену с маленьким сыном– они умерли в Ленинграде в блокаду пока он бил фашистскую сволочь.

Ларионов пробыл в Гомельском госпитале почти год, но всё же мечта Лёлькина и его сбылась– он начал ходить, пусть с палочкой, но всё же сам. Потом они поженились и он увёз её в Москву, где ему предложили преподавать в военной Академии. Всё было замечательно, только вот детей Бог им не дал: Ларионов думал, что это его травма виновата, а Лёлька считала, что это она не может. Про Шпаковского она ему ничего не рассказывала. Так кроме Кристи никто этот ужас и не узнал никогда.

И вот опять она, Лёлька, сидит у постели своего Серёженьки и опять пытается верить, что всё будет хорошо. Но хорошо не может быть, поэтому ей надо просто быть с ним каждый час, каждую минуту, каждое мгновение и держать себя в руках, разговаривая про то да сё, вспоминая, улыбаясь, облегчая этим ему страдания.

Врач не угадал– Сергей Николаевич умер через две недели. Его похоронили со всеми полагающимися почестями на Ваганьковском кладбище. Потом посидели с бабой Дашей и Вишневецкими у неё в комнате и помянули Серёжу.

Так окончились Лёлькины восемь лет счастья.

Глава 3

Весна уже буйным цветением, ароматом черёмухи и сирени заявила о своём полном вступлении в права: тёплые ночи становились короче, солнце ярко отражалось до самого вечера в окнах домов, но для Лёльки время остановилось: на душе теперь всегда будет зима, холод и студёный день Серёжиных похорон.

Она допоздна задерживалась на службе, с огромной радостью воспринимала просьбы начальства сделать дополнительную работу или просьбу сослуживец подменить в любой день. Домой шла нехотя, иногда половину пути пешком, стараясь устать настолько, чтобы рухнуть, не поужинав и не раздеваясь, прямо на кровать, плеснуть на подушку из первого попавшегося пузырька духов и заснуть без всяких мыслей и воспоминаний.

А выходные дни просто – таки были для неё пыткой, в субботу она мыла и драила всё в одинокой огромной своей комнате или освобождала кого-то из соседей(обычно, бабу Дашу или Берту Лазаревну) от очередного дежурства по уборке кухни и прочего.

Каждое воскресенье она ездила к Серёже, но это занимало всего лишь половину дня. В один из таких воскресных дней Лёлька приехала с Ваганьково позднее обычного. Она посадила в уже прогретую землю цветника на Серёжиной могиле белые маргаритки по периметру и анютины глазки в центре, поговорила с ним обо всём, поплакала, потом зашла в храм и, как обычно, поставила свечу за упокой его души.

Приехав домой, она собиралась опять проваляться на кровати, уставясь тупо в потолок, непонятно зачем пересчитывая снова и снова хрустальные подвески на люстре, и тут раздался слабый стук в дверь, настолько слабый, что она не придала этому никакого значения. Но стук повторился чуть сильнее.

– Лёля, к вам можно? – и после утвердительного ответа в комнату вплыла Берта Лазаревна в новом байковом халате.

– Добрый вечер, Лёля, я хотела пригласить вас к себе попить чайку. Сегодня с утра Телепнёвых не было дома и мне удалось испечь пирог с лимоном. Вы любите пирог с лимоном? – вопросительно улыбнулась Берта Лазаревна.

– Я никогда такой не ела, поэтому не могу ответить, – Лёля удивилась и приходу Берты Лазаревны, и, тем более, приглашению на чай с пирогом.

– Спасибо большое, Берта Лазаревна, но как-то неудобно: сегодня выходной и ваша семья вся в сборе, а у меня не такое настроение, чтобы… Ну вы понимаете. Извините, пожалуйста.

– Да, нет! В том – то и дело, что я совершенно одна: Марик уехал в командировку от газеты на неделю в Куйбышев, а Вера… у неё суточное дежурство в больнице. Так, что прошу вас скрасить моё одиночество.

Лёля посмотрела на Берту Лазаревну и ей почему-то очень захотелось пойти к ней попить чаю и попробовать пирог с лимоном.

– Берта Лазаревна, у вас потрясающе красивый халат, – Лёля улыбнулась первый раз за эти несколько месяцев и добавила, – спасибо большое за приглашение, я сейчас приду.

Она впервые увидела как живут Вишневецкие: оказывается, комнаты были изолированные благодаря маленькому тамбуру за общей дверью. Никакой роскоши или барской показушности. Комната, в которую пригласила Берта Лазаревна Лёлю, больше походила на библиотеку– все стены увешены полками с невероятным количеством книг, у окна большой двухтумбовый письменный стол, в небольшой нише чёрный кожаный диван, на котором, очевидно, спала хозяйка. Берта Лазаревна объяснила, что здесь находился кабинет её отца, который был известным хирургом… до 1949 года. Теперь это её комната, а Марик с Верой живут в бывшей спальни родителей.

Письменный стол был накрыт симпатичной клеёнкой, очевидно, чтобы не испачкать зелёное сукно стола. Посередине стояло овальное блюдо с большим, румяным пирогом, рядом пузатый заварочный чайник с амурчиками на боках, с такими же амурчиками сахарница, и две чашечки с блюдцами, десертные тарелочки и серебряные ложечки с витыми черенками… На Лёльку вдруг повеяло каким-то незнакомым ей домашним теплом, радушием отчего дома.

Раннее детство своё она помнила совсем плохо, потом адская жизнь в гетто, потом голодуха у Кристи и даже, когда они уже в достатке жили с Сергеем, такого тёплого домашнего уюта она создать просто не успела, или не смогла потому, что не знала как это бывает. А сейчас у неё возникло такое чувство, будто она пришла туда, где всегда тепло, где пахнет пирогами, где ей всегда рады.

Берта Лазаревна наливала душистый чай в изящные чашечки: – Лёлечка, это мне в Елисеевском удалось вчера купить чай со слоном, вот как повезло! – затем разрезав свой лимонный пирог, положила большой кусок в десертную тарелочку и протянула своей гостье, – ну вот, попробуйте и скажите, что это невкусно?!

Лёлька ничего не могла возразить-пирог и впрямь был необыкновенный:

– Берта Лазаревна, это просто шедевр, я никогда такой прелести не пробовала. А мы ведь с Серёжей иногда и в рестораны ходили.

– Боже ж мой, какие рестораны могут сравниться с нормальной домашней едой. Да они там всё воруют и не докладывают! Я ведь тоже до войны, когда ещё мой Мотя был жив, была два раза в Метрополе. Ну да, красиво, музыка… но готовила я и тогда лучше! Лёлька, запивая душистым чаем второй кусок пирога, согласно кивала головой в знак согласия.

– Вы меня извините, Лёлечка, но я тогда нечаянно услышала ваш разговор с Ниной, – и Берта Лазаревна выставила вперёд большой палец. – Молодец! Есть люди, которые по-другому не понимают. Лёлька немного смутилась и покраснела, потом, решила удовлетворить своё любопытство и поинтересовалась:

– Берта Лазаревна, а что эта квартира и правда была когда-то Телепнёвых?

– Ой, не смешите меня, пожалуйста! – Берта чуть не поперхнулась. – Мои родители поселились здесь ещё в 1922 году, и Телепнёвых в этой квартире тогда и в помине не было.

– А я слышала, что Вассилиан какой-то потомок дворян. Это правда, что Телепнёвы были дворянами?

– Да, конечно, но только не эти. Вот, например, у моего мужа фамилия Вишневецкий. Ведь был же польский дворянский род шляхтичей с такой фамилией. А мы-то причём? Просто после отмены крепостного права, и потом, когда давали всем фамилии, то записывали по тому имению, или хозяину, или местности, где кто проживал. Вот рядом с местечком, где жили предки моего Моти, было имение Вишневецких и всех евреев записали на эту фамилию. Так и Телепнёв– видимо когда-то его предки были крепостными у какого-то графа Телепнёва. Вы на его, извините, физиономию и на лица его внуков посмотрите и всё станет понятно. И я очень сомневаюсь, чтобы дворяне так ругались матом – нам же всё слышно через стенку, здесь перегородки тонкие. А как этот «дворянин» свою бедную жену бил! Боже ж мой! Это ж страшно смотреть было на её синяки!

– А в нашей комнате кто жил, тоже знаете?

– О, в вашей комнате жил профессор Фёдор Иванович Боголюбский, очень талантливый физик, он ещё до революции что-то там изобрёл. – Берта Лазаревна тихо продолжила, – потом в 37 году пришли ночью и его увезли. Жену и дочку, правда, не тронули. Его жена, Ольга Михайловна, ничего о нём узнать не смогла, куда только не обращалась, уж думала, что его и в живых-то нет. Ну, а потом аж через 10 лет его освободили, но он был уже совсем старенький и больной, они сразу же со всей семьёй уехали, куда точно не знаю. – и уже совсем шёпотом она закончила свой рассказ. – Предположительно, что он эти десять лет работал, как тогда называли, в какой-то шарашкиной конторе. – затем обычным голосом добавила:

– Чудная семья была, интеллигенты до мозга костей!

– А родители ваши, что с ними?

– Отец работал в клинике, оперировал до войны, потом на фронте был в санитарном эшелоне, а мама со мной и Мариком здесь в Москве, мы не эвакуировались. Ждали своих мужей дома. Папы не стало в 49-ом году-инфаркт, ну, когда это «Дело врачей» началось, он очень переживал. А мама ещё в 43-ем – воспаление лёгких. Она так и не узнала, что Мотю убили… – Лёльке показалось, что сказала это она это с какой-то ни то досадой ни то завистью.

Потом Берта Лазаревна рассказала, что почти вся семья её мужа погибла в Одессе, в живых остались только те, кто уехал задолго до начала войны. Один из братьев её мужа жил давным давно в Америке, но о нём им ничего не известно, а другой, Мотин близнец Люсик, то есть Соломон, с которым они вместе уехали строить Днепргэс, как попал в эвакуацию с семьёй в Челябинск, так там жить и остался. Его не призвали из-за язвы желудка, а вот Мотя, её Матвей, провоевал почти всю войну, похоронку она получила в конце 1944 года.

– Так, что, милая моя Лёлечка, знаю я, что такое потерять любимого человека и какого это плакать каждую ночь в подушку. Правда, мне намного легче было, чем вам– у меня Марик был, ради него и жила.

– Берта Лазаревна, а я ведь в Польше родилась. Мой отец ярым коммунистом был, его преследовали там, трудно было. И он решил перевезти нас с мамой в 39-ом году в Западную Белоруссию, тогда как раз в Лахве рыболовецкий совхоз организовали. Мы приехали, так радовались, так всё сначала было здорово, мне уже 8 лет исполнилось, я не много, но помню. А в конце 1940-года отца обвинили в подрывной деятельности и всё: арестовали и больше мы его не видели… Ицек родился уже после него… Он такой маленький был, такой хорошенький, только всё время кушать просил– это в гетто…

Лёльке вдруг захотелось говорить и говорить с этой доброй женщиной, которая внимательно её слушала и не перебивала.

– Меня тётя Кристя спасла, совсем посторонняя женщина, она в тот день к сестре в Лахву приехала и тут этот кошмар. Все бежали, она вдруг меня за руку дёрнула и в кусты, легла и собой прикрыла. Так мы и лежали, очень долго лежали, пока всё не закончилось… А потом я у неё два года жила, у неё своих детей полно, а она: «Дзе пяць там і шэсць-ніхто не заўважыць, тым больш ты рыжая». Это по– русски означает: «Где пять там и шесть-никто не заметит, тем более ты рыжая.» Сейчас уже под забываю язык белорусский, а тогда хорошо знала. Она меня и окрестила, в общем, я как дочка ей стала. Чудесная женщина, она мне жизнь спасла и не один раз…

Лёлька замолчала, комок подступил к горлу, и вдруг больше ей вспоминать ни о чём не хотелось.

А Берта Лазаревна уже не скрывала слёз и вытирала их небольшим батистовым платочком. Немного помолчав, Лёлька вдруг спросила: – Вот только никак не понимаю, почему такое отношение к евреем? Ну, фашисты-это вообще звери, они всех людей, кроме себя, быдлом считали. А сейчас? Советский Союз– сколько разных народов объединяет: и башкиры, и якуты, и русские, и украинцы, и осетины – всех и не перечислишь. А такое впечатление, что только евреи самые плохие, всегда в чём-то виноваты! Вон и Телепнёвы такие антисемиты, и в транспорте только и слышишь: «жиды во всём виноваты!» Отчего так?

– Отчего спрашиваете? – Берта Лазаревна горько усмехнувшись, глубоко вздохнула, – вы, Лёлечка, ещё молодая и видимо мало читали, уж извините. Это положение исторически сложилось. У Бердяева, очень умного русского философа, целая статья поэтому поводу есть, я дам вам прочесть. Его книг в библиотеке не найдёте. Он иммигрировал и у нас в стране пока запрещён.

Насколько я помню, он писал, что еврейский вопрос – это ось, вокруг которой вращается религиозная история. Антисемиты очень любят говорить о том, что Библия свидетельствует о жестокости еврейского народа, когда распяли Христа. Но Христа распял не еврейский народ, а верхушка, Синедрион по решению Римского прокуратора.

Тогда как быть с жестокостью фашистов? Возненавидеть всех немцев? А с репрессиями в нашей стране? Молчу, мочу. Короче говоря, по – моему, антисемитизм идёт от ограниченности и бескультурья, не знания истории и не умения её правильно анализировать.

О каждом народе нужно судить по его вершинам, а не по низинам. Так о немецком народе нужно судить не по нацистам, а по его великим философам, композиторам, поэтам, а о русском не по пьяницам и ворам, а по Чайковскому, Толстому, Репину. Об испанцах не по инквизиторам, а по Гойе, Сервантесу и так обо всех. Вот «и о еврейском народе, народе религиозного призвания, нужно судить по пророкам и апостолам, а не по еврейским ростовщикам.»– это уже Бердяев сказал. И ещё, если правильно запомнила, он же: «Евреи народ особой, исключительной религиозной судьбы. Избранный народ Божий, из которого вышел Мессия и который отверг Мессию, не может иметь исторической судьбы, похожей на судьбу других народов.»

Вот мы и терпим, хотя и не просили– это уж моё мнение! Поэтому, будьте выше всех этих нинок! Убогие личности… Нормальных людей всё равно больше. Вот, ваша Кристя, сами говорите, что простая женщина, а жизнью рисковала и не только своей!

А вообще, Лёлечка, заходите и берите любую книгу, что у нас есть. Читайте побольше, вы умница, вам это пригодится, и жить со знанием иногда легче. Хотя это вопрос спорный… – усмехнулась Берта Лазаревна и поправила шальку халата.

– А халат вам и впрямь понравился? Хотите я и вам такой же сошью, я же портниха. Как вернулись с Днепрогэса, всю жизнь за машинкой, сначала в Ателье работала, потом вот после травмы: палец иглой пробила нечаянно, дома шью.

И они ещё долго сидели, пили уже совсем остывший чай и говорили обо всём. Когда Лёлька пришла к себе в комнату, впервые она забыла надушиться перед сном.