Читать книгу "Продолжение круга жизни"

– Берта Лазаревна, а как Верочка это воспринимает? Дети-то соседские, а Марк столько времени проводит с ними? И вообще, я её что-то давно не вижу…

– А что Верочка? Так она уже месяца три, как ушла от Марика. Гулять-то она давно погуливала– у меня глаз намётанный на такие вещи, но я молчала, Марику ни слова. Это не моё дело. Ну, а сейчас к хирургу какому-то совсем ушла, они уж и развелись с Мариком на прошлой неделе: пошли в ЗАГС и всё. Детей у них нет, быстро штамп поставили, – Берта усмехнулась и Лёльке показалось, что она переживала даже не сам развод, а тот факт, что её сына не оценили.

Лёлька безусловно удивилась такому известию. Марка было жалко, хотя судя по его настроению он совсем не производил вид разнесчастного брошенного. Зато теперь она с чистой совестью могла не отказывать ему в просьбах погулять с её детьми, а иногда и прогуляться вчетвером.

Вся детская была обвешана большими и маленькими фотографиями Яночки и Ярика профессионально выполненными Марком.

Итак, жизнь постепенно входила в предназначенное ей русло и с появлением этих двух ангелочков Лёльке всё чаще казалось, что русло это обязательно приведёт её к огромному морю, нет, к океану счастья и радости.

Глава 6

Они сидели в огромной кухне за большим круглым столом, покрытым белоснежной льняной скатертью и пили из маленьких, тонких, фарфоровых чашечек кофе, закусывая свежими круассанами. Проворная, симпатичная помощница Эмилии по хозяйству, приготовив им завтрак, ушла за продуктами на рынок.

– А ты неплохо говоришь по-французски, откуда знаешь язык? – Эмилия внимательно посмотрела на внучку, потом подумала: всё же кровь родная много значит, и она довольная своим оригинальным, как ей казалось выводом, ласково предложила внучке, – а вот джем яблочный, мой любимый, хочешь? Или ещё есть абрикосовый там, где-то в шкафчике, можешь взять.

– Благодарю, мадам. – ответила Вика и густо покраснела, потом потупив взгляд, уставившись на эти самые непривычные круассаны, тихо объяснила, – языкам меня мама учила с детства, мадам, и французскому и немецкому, Фрумочка тоже была к языкам способная… – Вика не знала как обращаться к своей новой бабушке, здесь во Франции были свои условности и обычаи, как, впрочем, и в каждой стране.

– А ты, дорогая, называй меня Мила, так называл меня твой дед, я привыкла к этому русскому имени, – Эмилия словно угадала мысли Вики и та благодарна ей улыбнулась, – ну вот и хорошо.

Мадам Эмилия де Маришар была счастлива, она так давно мечтала о том, что Вика найдётся, приедет к ней и они вот так будут сидеть и мило беседовать совсем просто, по – домашнему. Долгие годы она лелеяла в себе надежду, что когда-нибудь ей удастся выполнить последнюю волю Ипполита Андреевича Воронцова, своего Поля, дедушки такого же родного для Вики, как и она. И вот сбылось: напротив неё сидит их девочка, уже взрослая женщина, продолжение её старинного рода де Маришар и не менее старинного русского рода Воронцовых. Вика оказалась удивительно похожей на Виктора и на неё саму в молодости: такие же чёрные глаза тёмно– вишнёвого оттенка, такой же изгиб бровей и нежный овал лица, и только волосы светлые, волнистые (видимо, как у её матери). Природа не поскупилась, отмерила внучке красоту и ум сполна, а вот судьбу предназначила тяжёлую, столько испытаний на бедную девочку свалилось: и рождение трудное, и война, рабство в Германии, потом на родине концлагерь. Ни образования, ни специальности толком получить не удалось, бедность и бесприютность. К тому же, всех близких потеряла… бедная, бедная девочка. Эти мысли не покидали Эмилию с тех самых пор, как Вика переступила порог её дома.

«Я должна помочь ей стать счастливой, я сделаю всё, что от меня зависит»– так она решила для себя. Обладая немалым состоянием, которое унаследовала и от своих родителей и от покойного мужа, ей хотелось, чтобы Викки, так она теперь называла свою внучку, не просто жила безбедно, но и занялась каким-либо интересным для неё делом, вращалась в обществе творческих, увлечённых людей и возможно встретила бы свою запоздалую любовь. Годы-то ещё позволяли Викки родить ребёнка, подумаешь тридцать семь! И Эмилия де Маришар с присущим её натуре энтузиазмом и оставшимися силами принялась претворять свои задумки в реальность. Обычно после вечерней трапезы, Эмилия старалась поговорить с Викой.

– Викки, ты теперь довольно обеспеченная женщина, а в каком-то смысле даже богатая. А уж когда меня не станет, – Эмилия в этом месте всегда поднимала свои тёмные глаза к небу и вздыхала.

– Нет, нет, дорогая моя Мила, не надо так говорить, я не могу это слышать, прошу тебя, – Виктории становилось страшно от одной только этой мысли и она искренне обнимала бабушку. Та стала ей действительно очень дорога, да и как могло быть по-другому, когда Эмилия тоже души не чаяла во вновь обретённой внучке.

– Не перебивай, Викки, послушай, – старалась она напустить на себя строгий вид. – Состояние надо приумножать, а не растрачивать. Ты должна найти себе какое-то увлечение, подумай над этим. И ещё. Я хочу предостеречь тебя, посоветовать остерегаться всяких искателей богатых невест, особенно от знакомств с игроками в казино-этим самым опасным племенем мужского рода.

Вика, конечно, внимательно её слушала, чтобы не обидеть, но приехав совершенно из другого общества, из другой страны, считала все бабушкины предостережения излишними и какими-то нереально надуманными.

Прошёл год и она прекрасно поняла, что Эмилия, или как та просила её называть, Мила, совсем не далека была от истины. И женихи, соискатели богатства, стали виться вокруг и деньги приходилось внимательно считать.

Через два года Виктория уже превратилась в элегантную женщину, стильно одетую, с хорошими манерами. Всё это она как– будто вспомнила из детства, из наставлений своей матери(да собственно никогда ничего и не забывалось, просто не было вокруг соответствующего общества), к тому же, и советы Эмилии внесли свою лепту.

На улице ле Монтень на первом этаже небольшого особнячка над резной, деревянной дверью, над красочными, стеклянными витражами окон висела витиеватая вывеска «Антикварный магазин мадам Викки де Маришар». Этот магазинчик стал её мирком, её отдушиной, где она с огромным удовольствием обитала. Эмилия радовалась достижениям внучки, помогала наладить нужные связи на первых порах, а потом Вика настолько освоилась, что помощь и связи Эмилии уже не требовались. Дело шло весьма успешно и жизнь подмосковной санитарки стала казаться ей далёким, забытым сном. Появились знакомые, появились друзья, появился тот человек, который разглядел в светловолосой русской женщине женщину своей мечты. Через некоторое время Виктория вышла замуж.

Эмилия де Маришар почила в бозе со спокойным сердцем – она исполнила клятву, когда-то данную своему обожаемому Полю. Это случилось через десять лет после приезда Виктории во Францию. Похоронили её на старом кладбище в Антибе, в фамильном склепе де Маришар. Могила её Поля, Ипполита Андреевича Воронцова, была неподалёку.

По заведённой традиции теперь Виктория де Маришар с мужем ездила в Антиб, они вместе гуляли в саду Тюре, наслаждаясь красотой невиданных растений и цветов, посещали часовню Богоматери Гаруп на мысе. Так прожили они довольно счастливо, спокойно больше тридцати лет, пока Виктория не овдовела.

Когда в России к власти пришёл Горбачёв, а позже распался Советский союз и поднялся «железный занавес», возможно стало наладить почти утерянные связи с родными. Виктория сама в Россию так ни разу и не приезжала, а вот у себя охотно принимала Марка Вишневецкого и всю его семью. Не смотря ни на что, Вика всегда считала их своей настоящей роднёй.

Часть 3
Кольцо Суламиты

Глава 1

Весна в тот год выдалась ранняя, бурная; уже к середине марта снег совершенно растаял, а в середине апреля цвело всё, что должно цвести и в мае, и в июне. Солнечное настроение сопутствовало Лизе каждый день, она с удовольствием впитывала в себя эту пробуждающуюся энергию природы, внутренний голос распевал всякие весёлые песни, и непроизвольную улыбку трудно было сдержать даже на людях. Одним словом, со стороны выглядела она в эти дни, как блаженная.

Но причина такого её состояния состояла не только в наличии яркого солнца на безоблачном голубом небе и благоухающем буйстве черёмухи и сирени вокруг, причина была гораздо важнее и значительнее – Алексей сделал ей предложение и они вчера подали заявление в ЗАГС.

– Лизонька, я сегодня немного задержусь на работе. Опять комиссия какая-то намечается! Замучили эти бесконечные проверки. – Вера Ивановна, стоя в прихожей, одной рукой подкрашивала губы, а другой старалась влезть в рукав накинутого пальто.

– Мам, ну опять «задержусь»! – Лиза подошла к матери и помогла ей надеть пальто. – Мы ведь договаривались пройтись по магазинам, а потом Лёша обещал зайти. Как-то неудобно получается: он толком с тобой и не познакомился, а ведь ты скоро тёщей станешь, забыла? – Лиза демонстративно надула губы, но по-настоящему сердиться на мать и не собиралась.

– Да… неудобно, – докрасив нижнюю губу и окинув своё моложавое лицо придирчивым взглядом, Вера Ивановна обернулась и смущённо посмотрела на дочь. Чуть поразмыслив, с улыбкой добавила, – но папа– то дома, вот пусть отдувается за двоих– тесть будущий. Накормить Алексея есть чем: в холодильнике утиные ножки с яблоками и пирог по-моему вы ещё не доели. Так что дерзайте! – и Вера Ивановна послав дочери воздушный поцелуй, скрылась за входной дверью.

– Да я ж не про еду, – огорчённо проговорила Лиза, но радостное настроение взяло верх и через минуту она так же, как и мать, уже стояла перед зеркалом и тщательно подбирала губную помаду под новый светлый костюм цвета мяты.

– Пап, пока– пока! – крикнула она куда-то в пространство квартиры и, услышав ответное тихое «пока-пока», добавила, – к вечеру хоть ты будь готов будущего зятя встретить.

Слегка позёвывая и лениво потягиваясь, Сергей Михайлович, ещё совсем не старый мужчина очень высокого роста, под два метра, и крепкого телосложения нехотя вышел из спальни. Одет он был по– домашнему в спортивный тёмный костюм с большим трилистником и надписью на спине “Adidas”. Его работающие женщины ушли, а ему предстояло по мере сил навести порядок в доме.

Сергей Михайлович был потомственным чекистом. Его дед, Николай Петрович Зданович, на заре Советской власти боролся со всякой контрой и саботажниками в Одессе и боролся успешно, слыл объективным и справедливым: без нужды и по обычному наговору людей не сажал и уж тем более не расстреливал без суда и следствия, хотя имел на это все полагающиеся полномочия. Был неоднократно отмечен памятными грамотами и даже удостоен «Знаком почётного работника ВЧК-ГПУ». Несколько лет работал в одном из районных отделов ОГПУ Одесской области.

Осенью 1924 года он повстречался с миловидной девушкой Елизаветой, очень симпатичной, можно сказать красивой. Она, как впрочем и он, не имела знатного происхождения, работала делопроизводителем в секретариате, слыла усердным и исполнительным работником, весьма начитанной и увлекающейся натурой. До Революции совсем молоденькой, 16-летной девчонкой прислуживала в доме баронессы фон Штауберг, та многому научила впечатлительную и тянущуюся к знаниям девочку. Работала Лиза у баронессы вплоть до самой её кончины.

Очарованный тихой, доброй и скромной девушкой, Николай не долго думая, тем более, что времени на всякие ухаживания у него и не было вовсе, предложил Лизе выйти за него замуж. И хотя это было сделано слишком поспешно и неуклюже, она, потупив свои большие серые глаза и покрывшись при этом пунцовым румянцем, согласилась. Через год у них родился сынишка, а через 5 – девочка.

Когда в 1934 году был образован Народный комиссариат внутренних дел, Николай Петрович продолжил свою службу в Иностранном отделе, который стал 5-м отделом ГУГБ НКВД СССР, в числе сотрудников, руководящих деятельностью закордонных резидентур. Одно время он был на нелегальной работе в Америке и курировал работу важного агента НКВД «Натурщица» – молодой красивой жены известного русского художника Бориса Масленникова, годившегося ей в отцы.

Супруги Масленниковы в конце 1923 года выехали в США для участия в выставке русского и советского искусства в Нью-Йорке. Предполагалось, что поездка эта продлится всего несколько месяцев. Но возвращение на Родину состоялось не скоро – только через 22 года, в 1945 году. Виолетта Захаровна Масленникова, урождённая Воронцова, была необыкновенно привлекательной женщиной: стройная, с густыми, вьющимися от природы русыми волосами, всегда одета с безукоризненным вкусом, к тому же, с прекрасными манерами, весьма образованна, свободно владеющая несколькими языками. Она с той же лёгкостью влилась в американский высший свет, с которой царила в Московских богемных и научных кругах. К тому же, благодаря её связям и сам гениальный Борис Масленников смог получать хорошие заказы.

Все сведения, добытые ей как агентом, были крайне полезны для Родины. Особенно неоценимым стало её знакомство с одним из самых выдающихся физиков ХХ века Гансом Бернштейном. Знакомство предполагало лишь получение важнейших сведений по начавшейся разработке США ядерного оружия под кодовым названием Манхэттенский проект. Эти бесспорно ценнейшие сведения Виалетта получила, но их вроде бы нечаянное знакомство с Бернштейном на этом не закончилось, а переросло в долговременные серьёзные отношения женщины не только умной, но и любвеобильной.

Виолетта Масленникова обладала магнетической силой обаяния, ни один мужчина в её присутствии не мог остаться равнодушным к её привлекательности. Таким образом, и Николай Петрович не смог устоять перед чарами своего агента. Основным качеством его характера было безусловное, искреннее чувство долга. Долг перед Родиной, перед народом, строящим новую жизнь, долг перед своей семьёй – это качество давало ему силы, оправдывало его поступки. Свой роман с Виолеттой он мог сравнить с любованием красивым, пылающем небом на закате, вдыханием терпкого, пьянящего аромата экзотического цветка, удовольствием от прослушивания бередящего душу романса. Отказаться от этих кратковременных наслаждений в постоянно напряжённой, будничной, серой жизни было бы глупо по его мнению, хотя он чётко осознавал всю бесперспективность этих отношений. Это был его трофейный фильм про красивую, чужую жизнь, его «Девушка моей мечты», его «Серенада солнечной долины», воспоминания о котором остаются на всю жизнь, но к реальной жизни не имеют никакого отношения.

Закончился он, этот фильм– роман, когда надобность в услугах агента «Натурщица» себя исчерпала, а его, Николая Здановича, присвоив очередное звание, перевели на новую работу в Москву.

Всё это время его жена, Елизавета Степановна, с детьми, Михаилом и Варварой, как покинули в 1936 году солнечную, тёплую родину и перебрались подальше от шумной Одессы, так и жили в старинном, спокойном подмосковном городке Коломна у далёких родственников мужа. Дочь Варвара умерла не дожив до пятнадцати лет от врождённого порока сердца. А когда старший сын, Михаил, вернулся после окончания войны домой, провоевав два года в пехоте и получив всего одно лёгкое ранение, то решил пойти по стопам своего легендарного отца.

Итак, семья Николая Петровича, воссоединилась только в 1948 году. Несколько лет промыкались они в небольшой комнатёнке в Марьиной Роще пока, наконец, ему не выдали ордер на большую четырёхкомнатную квартиру в доме, построенном специально для работников КГБ. Жизнь вошла в своё нормальное русло. Елизавета, верная его жена, обеспечивала и уют, и надёжный тыл, никаких стенаний и претензий. А он ни разу не усомнился в правильности своего выбора спутницы жизни тогда в Одессе скоропалительно женившись на ней.

О Виолетте он и думать забыл, но однажды, идя на службу, столкнулся в дверях Управления с уже немолодой, скромно одетой женщиной. Она кивнула и тут он узнал в чертах её лица, во всё ещё озорных, пронзительных глазах, свою «Натурщицу». Обменявшись приветствиями, она вдруг, пристально посмотрев на него, попросила о встрече, заверив о важности какого-то дела, дала адрес, назначила время.

Поразмыслив немного Николай Петрович согласился и через несколько дней навестил её. Жила она в маленькой квартирке на Арбате одна, обстановка удивила его своей бедностью и неухоженностью. Её муж, Борис Масленников, умер через несколько лет по возвращению в Советский Союз. Похоронили его со всеми полагающимися Народному художнику и Лауреату многих Государственных премий почестями. А о ней, вдове, этого самого лауреата, назначив минимальную пенсию по потере кормильца, вскорости совершенно забыли. Забыли все её бесценные заслуги перед Родиной, многолетнюю опасную жизнь агента и прочее. Но сама Виолетта ни словом об этом пришедшему Николаю не обмолвилась. Они сидели за небольшим круглым столом, она даже не предложила выпить чаю, сразу перешла к делу. Открыла видимо заранее приготовленную бархатную коробочку и достала из неё небольшое кольцо. Кольцо это было серебристого металла, довольно широкое, с тремя синими камушками, два из которых располагались на самом ободе кольца, а третий– чётко посередине двух других, немного вверху. Таким образом, все эти камушки являлись как бы вершинами треугольника. Она протянула кольцо Здановичу со словами:

– Николай Петрович, это очень важная вещь, её мне подарил Бернштейн… я долго думала, кому его передать: детей у меня нет, знакомых здесь тоже. А увидев Вас третьего дня вдруг поняла, что Вас мне Бог послал, Вы мне не посторонний, к тому же очень порядочный человек, пусть оно хранится у Вас.

Зданович взял кольцо в руки, внимательно рассмотрел: на внутренней стороне его была надпись какими-то каракулями на совершенно непонятном языке.

– Я очень прошу тебя, Коля, сохрани его, очень прошу, – она смотрела на него не умоляющим взглядом, а опять, как много лет назад, тем магическим, не допускающим никаких возражений.

Он согласно кивнул, спрятал коробочку с кольцом во внутренний карман пиджака, поцеловал ей руку на прощание. Она, посмотрев на него с благодарностью и чувством умиротворения, проводила его до двери.

Николай Петрович Зданович дослужился до звания генерал– лейтенанта и прожив очень долгую жизнь скончался в возрасте 96 лет, пробыв вдовцом всего два года.

Так уж случилось, что они с Елизаветой Степановной пережили обоих своих детей. Воспитание единственного внука Серёжи целиком легло на их плечи. Сын Михаил, не дожив до тридцати лет, погиб выполняя ответственное, секретное задание, а его жена, не вынеся потери мужа, долгое время находилась на лечении в Психиатрической больнице им. Кащенко, там и умерла.

Сергей, окончив Высшую школу КГБ им Дзержинского, много лет проработал в Оперативно-техническом Управлении. Так же как и у деда, и у отца, главной чертой его характера было обострённое чувство долга. «За безупречную службу полковнику С.М. Здановичу» было выгравировано на клинке увесистой шашки, к эфесу которой прикреплён был «Знак почётного чекиста». Все эти награды, среди прочих памятных, хранились в его святая святых-кабинете. Там же, в верхнем ящике письменного стола лежала небольшая бархатная коробочка со странным кольцом внутри.

Служба в Управлении закончилась и вот теперь по этой огромной дедовской квартире вышагивает новоиспечённый «офицер действующего резерва», полковник Сергей Михайлович Зданович, и думает, как же пройдёт сегодняшнее вечернее заседание с будущим мужем его единственной дочери Лизоньки, названной так в честь своей прабабушки, которая смотрит с висящего на стене портрета чуть печальным взглядом больших серых глаз.

Глава 2

Елена Семёновна почувствовала внезапный приступ головной боли, сердце начало колотиться уже где-то в горле, сильными ударами отдавая в висках. Она присела на краюшек дивана. Лицо её стало почти бордовым и она почувствовала, как перед глазами предательски замелькали чёрные мушки. Яна, посмотрев на мать, догадалась: опять давление поднялось, и попыталась её успокоить:

– Мам, ну нельзя же так реагировать, – она побежала на кухню, автоматически достала из аптечки привычный набор лекарств, вернувшись, протянула матери стакан с водой и несколько таблеток. – На, прими скорей, и валидол под язык. Ведь совсем ничего страшного, ну совсем. Что ты всегда из мухи слона делаешь? Себя совсем не бережёшь, опять до криза доведёшь…

– Я из мухи слона делаю? Ничего страшного? – проговорила Елена Семёновна тихим, обиженным голосом, подняв кверху ладони. – Вот, даже ты ничего не понимаешь, а что же про Лёшу говорить?! – и она, послушно приняв лекарства, закрыв глаза, откинулась на высокую кожаную спинку дивана. Её красивые, волнистые волосы, когда-то ярко рыжие, а теперь почти все седые, растрепались по плечам. Достаточно полная, как большинство гипертоников, она в свои 74 года старалась всегда следить за собой, не позволяла быть непричёсанной или небрежно одетой даже дома, когда была одна и никто её не видел. Но сегодня то известие, которое сообщил им утром Алексей, настолько выбило её из колеи, что про свой внешний вид она совершенно забыла: как встала и накинула халат прямо на ночную сорочку, так и проходила в нём до вечера.

«Как можно! Это же гэбисты, это же кошмар! Мой внук и дочь, внучка гэбиста! Это же предательство!»– известие, что Алексей решил жениться на девочке из семьи потомственных чекистов привело её в ужас.

Она переволновалась и еле дождалась, пока Яна придёт с работы. А Ярослав, так тот даже по телефону позвонить не соизволил– как всегда безумно занят на работе! Неужели может быть такая стройка, которая дороже судьбы собственного сына, чести семьи?! Что ж про Нину говорить – других детей учит, целыми днями из школы не вылазит, а на своего всегда времени не было.

Елена Семёновна Вишневецкая жила вместе с мужем и дочерью Яной в своей старой, некогда бывшей коммунальной квартире недалеко от Белорусского вокзала, в той самой квартире, в одной из комнат которой, давным-давно она жила вместе со своим первым мужем, а когда овдовела, то взяв из детского дома двух деток, вышла замуж за своего же соседа Марка Вишневецкого. Постепенно другие соседи разъехались, получив жильё в новых пятиэтажках, и Вишневецкие заняли всю захламленную, давно не ремонтированную коммуналку. В то время ещё жива была мать Марка, Берта Лазаревна, милая женщина и чудесная, как оказалось, свекровь. Она искренне полюбила Елену (тогда все её называли– Лёлька) и помогала растить Яночку и Ярика, безоговорочно считая их своими настоящими внуками. Марк много и длительно прибывал в командировках, ездил по всей стране с заданиями от различных редакций, его считали чуть ли не лучшим фотографом-документалистом в своих кругах. Его работы побеждали на всевозможных выставках и конкурсах не только в Союзе, но и за рубежом. В те редкие промежутки между заданиями, когда он бывал дома, старался уделить время детям, обычно это были походы в Третьяковку или в Пушкинский. Особенно Ярик и Яночка любили ходить с папой в Консерваторию по абонементам на циклы концертов для детей.

Итак, дети выросли в счастливой, благополучной семье и, закончив среднюю школу, пошли учиться дальше: Ярослав поступил в строительный институт, а Яна – в медицинский. Личная жизнь у Ярика сложилась неплохо: он женился на своей однокласснице Нине, когда оба закончили учёбу и стали дипломированными специалистами. Через положенный срок родился очаровательный бутузик Алёша– счастью не было предела! А вот у Яночки ничего на личном фронте так и не склеилось. Елена Семёновна считала, что дочь предъявляла всегда слишком высокие требования к каждому возможному спутнику жизни. Так или иначе, но дочери уже хорошо за сорок, а она всё одна да одна. И теперь уж и внуков им с Марком не подарит.

Елена Семёновна Алёшу любила без памяти, возилась с ним и получала от этого огромное удовольствие: маленького забирала из садика, а когда пошёл в школу, то водила на разные секции и дополнительные занятия. Его родители, сын Елены Семёновны Ярослав, и её невестка Нина, освобождённые бабушкой от обязанностей по воспитанию сына, могли совершенно не беспокоиться и строить каждый свою служебную карьеру, что у них с успехом и получалось. И вот он, её любимец, её ненаглядный малыш вырос и сделал ей больно, да так больно, что она даже и предположить не могла.

Яна ещё долго копошилась около матери, измеряя давление, щупая пульс и, как только стало понятно, что угроза гипертонического криза миновала, поспешила на кухню готовить ужин. Сегодня в клинике был напряжённый день– три операции почти без перерыва: где-то случилась крупная авария и к ним по Скорой привезли много пострадавших.

Выходя из комнаты, на ходу попросила:

– Умоляю, полежи, пожалуйста, и прекрати истерику, всё встанет на свои места. Мы ведь ничего об этой семье не знаем. Глупо так себя изводить. Мам, ты поняла меня? – строгим голосом добавила и, не услышав утвердительного ответа, покачала головой, потом спросила: – Блинчики с творогом есть будешь? Сейчас быстренько сделаю.

Елена Семёновна кивнула молча, но мысли её продолжали двигаться в прежнем направлении: «Ах, ещё и Марка нет, надо же было, чтобы он именно в это самое время отдыхал в санатории! Вот он бы её наверняка понял. Да, как-то всё неудачно, но путёвка ему так нужна была, так нужна: с его артрозом надо как-то бороться, совсем плохо ходить стал.» Она поняла, что просто так лежать тут, на этом продавленном диване, она спокойно не сможет, она вообще не сможет ничего: не пить, не есть, не дышать, не жить. А срывать Марка из санатория ей жаль. Медленно встала и подошла к журнальному столику, немного поразмыслив, посмотрела на красный телефонный аппарат, потом решительно сняла трубку и набрала номер.

– Будьте любезны, позовите Алексея Вишневецкого, – обратилась она к ответившему ей строгому мужскому голосу. И, когда услышала Алёшу, собравшись с силами, насколько возможно сдержанно и даже ласково, попросила:

– Лёшенька, пожалуйста, приезжай к нам, я хочу с тобой поговорить. Мне плохо, – и не выдержав сразу же расплакалась.

– Хорошо, бабуль, только не расстраивайся, я как только освобожусь, сразу к вам приеду, – сказал он без особого энтузиазма, но спокойно, и тут же в трубке послышались частые гудки.

В комнату вошла раскрасневшаяся Яна, неся на подносе полную миску только что испечённых, пышущих жаром блинчиков и две чашки чая. Она уже успела переодеться в изрядно поношенные джинсы и светлую майку, поверх которой был надет широкий цветастый материнский фартук. Увидев Елену Семёновну около телефона с мокрыми от слёз глазами, она укоризненно покачала головой:

– Господи, неутомимая ты моя! Ну на минуту нельзя тебя оставить без присмотра! Мам, ты ж обещала… И что с тобой делать? Хорошо, раз встала, давай ужинать.

– Может Алёшу подождём… он заехать хотел.

– Ах, так ты уже и Алёше успела позвонить? Мама, он же влюбился, предложение сделал, они уже и заявление подали! А может хорошая девочка и ты всё испортишь! Ты же умная… подумай хорошо… и зачем ты его позвала. Выговаривать?

– Да нет, просто кое-что расскажу, кое-что объясню.

– А то он сам ничего не соображает, он взрослый человек! Ты может забыла, ему двадцать шестой год.

Ужин получился скомканный, настроение у обеих испорченное. Яна даже рада была, что отец в санатории, а то и за его здоровье пришлось бы переживать.

Раздался переливчатый звонок в дверь, пришёл Алексей, её единственный и уже взрослый племянник– высокий, худощавый, темноволосый, с добрым, мягким взглядом и всегда с хорошим настроением. Он никогда не называл её тётей, она, как и для всех, была для него только Яна, Яночка, но чаще – Януся.

– Привет, Януся! – и он поцеловал её в щёку. – Что с бабулей? Она такая расстроенная мне звонила, перед начальством даже неудобно вышло.

Яна только вздохнула, развела руками и не нашлась, что ответить. – Что случилось-то? Это из-за того, что внук жениться решил? – спросил он, ища и никак не находя в битком набитой обувью калошнице свои тапочки, – да где же они? Бардак какой. Надо вам новый шкафчик подарить что ли?

Яна вздохнула и послушно кивнула. – Подари что ли!

– Ну пойдём, успокоим Елену Семёновну. – Бабуля, я приехал, – громко произнёс он, входя в комнату, следом за ним вошла встревоженная Яна. Она предвидела неприятный разговор, который ожидал их всех впереди, разговор на весьма щекотливую тему, которую собиралась развивать мать.

После взаимных поцелуев и объятий с внуком, всегда выдержанная и спокойная Елена Семёновна, без всякого вступления, начала:

– Лёша, ты утром наскоро нам сообщил, что решил жениться, неужели это серьёзно? А когда я спросила, что за семья у этой девушки, ты ответил, что её мать работает в банке, а отец – потомственный чекист! Ты понимаешь, что это значит?

– Это значит, что мать у неё работает в банке, а отец – потомственный чекист, – ответил Лёша улыбаясь. – То есть у неё прадед, дед, отец – все работали в органах. Порядочная семья, обычная, нормальная. Елена Семёновна приложила руку к левой стороне груди и часто задышала:

– Прекрати ёрничать, ты прекрасно понимаешь, что это значит! – через минуту продолжила она.

– Совсем не понимаю, – Алёша напрягся, он понимал к чему клонит бабушка, но всячески хотел спустить эту болезненную для неё тему на тормоза.

Елена Семёновна, немного помолчав, тихо сказала:

– По-моему, ни для кого в нашей семье не секрет, что я родилась в Польше, что моя семья перебралась в СССР оттуда в 39-ом году, не секрет и то, что в 40-ом году моего отца забрали чекисты или служба НКВД, как они тогда назывались, и его без всякого суда расстреляли. И это подтверждено документально, я сама ездила в Архив на Лубянке, как только перестройка началась. Кроме того, всех евреев всегда травили: про «Дело врачей», про убийство Михоэлса, про пятый пункт в Анкете не знает только совсем тупой или тот, кто не хочет знать. И это всё дело рук этих самых пресловутых органов: ЧК, НКВД, КГБ, теперь вот они называются ФСБ, а суть одна!

– Какая же? – Алексей внимательно посмотрел на бабушку.

– Такая: жестокость, бесчеловечность, беспредел!! Это страшная организация. Один Берия чего стоил!! И ты хочешь мне сказать, что семья, с которой ты решил породниться, порядочная? Да у этих чекистов руки по локоть в крови! Этому не бывать никогда! Слышишь– никогда!! – и она, тяжело дыша, опустилась на стоящий рядом стул, наклонила голову, обхватив её руками, раскачиваясь из стороны в сторону и приговаривая «Боже ж мой, Боже ж мой! До чего я дожила, бедный мой папа!»