![](/books_files/covers/thumbs_240/posledniy-komandarm-sudba-dvazhdy-geroya-sovetskogo-soyuza-marshala-kirilla-semenovicha-moskalenko-v-rasskazah-dokumentah-knigah-vospominaniyah-i-pismah-178994.jpg)
Автор книги: Николай Переяслов
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава четвёртая
Слова наравне со снарядами
![](i_013.png)
В своей книге-хронике «Сорок третий» Ортенберг писал:
«Как-то Симонов привёз с собой известный фильм "Сердца четырёх" и показал его нам. После этого заговорили о стихах. Симонов прочитал несколько своих стихотворений. Все их слушали с интересом, а затем Москаленко сказал:
– Хорошие стихи. Жаль только, что вы теперь их мало пишете.
– Почему же, – ответил Симонов, – я и здесь написал стихи. Хотите, я вам их прочитаю?
И стал читать:
…То где-то смерть взмахнёт крылом,
То близко хлопнет пушка…
А в блиндаже со мной вдвоём
Живёт в часах кукушка.
Она кукует каждый час —
В погоду, в непогоду, —
И прибавляет каждый раз
Нам всё ещё по году.
До полночи щедра она —
Двенадцать лет отвалит
И вдруг напомнит, что – война,
Что это всё – едва ли!
Тринадцать – и часы не бьют,
И птицы не пророчат.
Год жизни, так и быть, дают,
Дай Бог, чтоб не короче.
Не раз по пути в дивизии и полки мы с Симоновым заезжали на наблюдательный пункт или в блиндаж Москаленко, и там Константин Михайлович увидел однажды часы с кукушкой. Это и навеяло сюжет стихов, конечно, грустных: предстояло ещё немало сражений, и написаны они были поэтом, который смотрел правде в глаза.
А Кирилл Семёнович, выслушав эти стихи, заметил:
– Что ж, как раз этот год нам и нужен, – потом с шутливой интонацией добавил, обращаясь к своему адъютанту: – Проследите за часами, чтобы не остановились. Пусть кукует хотя бы до конца войны…
Что ж, судьба нас с ним прикрыла своим крылом: кукушка нам накуковала тот год, чтобы встретить день Победы…»
Создание во время войны фронтовых и армейских газет, а также привлечение к сотрудничеству в них множества не только опытных, но и молодых журналистов, писателей и поэтов помогло созданию огромного количества документальных, художественных и поэтических произведений, увековечивших на своих страницах подвиг русского воина и душу солдата. Здесь уместно вспомнить такие замечательные работы, как поэмы Александра Твардовского «Василий Тёркин» и «Зоя» Маргариты Алигер, стихи Сергея Орлова, Алексея Суркова, Михаила Львова, Александра Межирова, Юлии Друниной, Бориса Слуцкого, Константина Вашенкина, Григория Поженяна, Булата Окуджавы, повести «Горячий снег» Юрия Бондарева, «Убиты под Москвой» Константина Воробьёва, «Весна на Одере» Эммануила Казакевича, романы «Они сражались за Родину» Михаила Шолохова, «Живые и мёртвые» Константина Симонова, а также целого ряда других произведений о войне русских писателей. У каждого из них была своя война и своё видение произошедшего. Кто-то писал о лётчиках, кто-то о партизанах, кто-то о детях-героях, кто-то документальные работы, а кто-то художественные книги. Они оставили страшные воспоминания о тех роковых для нашей страны военных событиях.
Одним из лучших произведений дневникового жанра времён войны является книга Константина Михайловича Симонова «Разные дни войны», в которой не одна страница посвящена встречам с генералом Кириллом Семёновичем Москаленко, возглавлявшим тогда 38-ю армию. Симонов пишет о своих разговорах с ним:
«Передо мной лежит толстая папка, триста скреплённых дыроколом листов со старой машинописью, – подробно передиктованные тогда же, в сорок пятом году, там же, на Четвёртом Украинском фронте, записные книжки за три недели этого наступления, с десятого марта до первых чисел апреля.
Несколько слов о той обстановке, которая сложилась на Четвёртом Украинском фронте накануне его наступления на Моравска Остраву. В данном случае мне хочется дать этот комментарий не по ходу дела, а с самого начала.
На севере сосед справа – Первый Украинский фронт – во время предыдущих боёв, захватив Силезский бассейн, далеко продвинулся вперёд, и его левофланговая 60-я армия генерала Курочкина, развернувшись лицом к югу, балконом, как выражаются военные, нависла над немецкими частями, стоявшими против Четвёртого Украинского фронта, лицом на восток.
На юге, на стыке с левым соседом – Вторым Украинским фронтом, действовала входившая в Четвёртый Украинский фронт 18-я армия генерала Гастиловича; вместе с Чехословацким корпусом генерала Свободы она вела бои с немцами в горных районах Словакии.
В центре, перед главными силами фронта – 1-й гвардейской армией генерала Гречко и 38-й армией генерала Москаленко, – лежал укреплённый район, прикрывавший Моравска-Остраву – город и крупнейший промышленный каменноугольный район Чехословакии, один из последних, ещё сохранившихся в руках у немцев. Взятие Моравска Остравы открыло бы нам ворота вглубь Моравии и Чехии, и притом, с кратчайшего направления.
На первом этапе наступления главный удар предстояло наносить 38-й армии. Мне этого тогда, разумеется, не сказали, но я понял это и без слов, когда Иван Ефимович Петров, к которому я явился, посоветовал мне, не откладывая в долгий ящик, ехать в 38-ю.
В этой армии меня ждали встречи с людьми, уже знакомыми по моей работе военного корреспондента.
С командармом Кириллом Семёновичем Москаленко мне предстояло встретиться уже в четвёртый раз, после Сталинграда, предгорий Карпат и Южной Польши. Во время двух своих предыдущих поездок в 38-ю я встречался и с членом Военного совета армии Алексеем Алексеевичем Епишевым. А начальником политотдела 38-й по-прежнему оставался бывший редактор "Красной звезды" Давид Иосифович Ортенберг.
Вот, пожалуй, и всё, о чём надо сказать, прежде чем перейти к тексту моей записной книжки за 10 марта 1945 года».
И далее Константин Михайлович пишет:
«Поднялись в шесть утра, ещё в полной темноте. Начало артиллерийской подготовки было назначено на семь сорок пять. Это стало известно только вчера ночью. Но ощущение предстоящего наступления было в воздухе ещё позавчера, когда мы ехали из Новы-Тарга сюда, в Пщину. Оно чувствовалось во всём – и в чудовищном ночном движении по дорогам, и в огромных количествах ящиков со снарядами, выложенных на грунт в лесах по сторонам от дороги.
Вчера днём я пришёл к Москаленко с надеждой хотя бы примерно узнать, что предстоит, каков общий замысел операции. Хотелось побольше знать заранее, чтобы впоследствии правильнее понимать всё происходящее. Но, к моему огорчению, вместо этого Москаленко целый час очень мило говорил со мной о литературе, сперва о Некрасове и Кольцове, потом о Новикове-Прибое и о "Порт-Артуре" Степанова. Обо всём этом я с удовольствием бы поговорил с ним в другой раз, но вчера меня интересовала предстоящая операция, и как раз о ней и не было сказано ни единого слова.
После того как мы около часа проговорили о литературе, к Москаленко в дверь заглянул сначала один, потом другой человек… Наконец, сообразив, что задерживаю командарма своим присутствием, я откланялся и ушёл, попросив разрешения быть завтра вместе с ним на его наблюдательном пункте.
Сегодня утром, когда я ехал туда, у меня было только общее представление о том, что удар будет наноситься в направлении Моравска-Остравы и что при успешном развитии наступления в прорыв собираются вводить мехкорпус, стало быть, оно рассчитано на большую глубину. Ничего сверх этого я не знал.
Рассвета ещё не чувствовалось, стоял ночной туман. Весь горизонт был затянут снежной пеленой, потихоньку сыпал мелкий снег. Всё это мне очень не нравилось, оставалось надеяться на то, что попозже погода разгуляется.
Мы с Васей Коротеевым и фотокорреспондентом ТАСС Максом Альпертом поехали на своём “виллисе" вслед за несколькими машинами командующего армией. Но, когда по расчёту времени уже подъезжали к передовой, шедшая перед нами машина вдруг остановилась. Мы сначала подумали, что остановилась вся колонна, и терпеливо ждали, но потом выяснилось, что это просто-напросто сломался «виллис», который шёл перед нами. Объехав его и потеряв несколько минут, мы попали в только что тронувшуюся с места колонну танков и, осторожно обгоняя её, изрядно отстали. Хотя на дороге не было ни пробок, ни встречного движения.
На этой и на других дорогах, подходивших к участку наступления, на каждую машину были выданы пропуска, по которым можно было двигаться только в одну сторону. Справа у обочины стояли ещё не тронувшиеся с места длинные колонны мехкорпуса. Танки, бронетранспортёры со счетверёнными пулемётами, броневики, машины с мотопехотой.
Сначала мы ехали правильно, но потом немножко промахнулись – какой-то офицер в полушубке на развилке у объезда неправильно объяснил нам дорогу. Мы свернули куда-то не туда, попали на пустое снежное поле, развернулись на нём и, объехав какие-то непонятные загородки, всё-таки, наконец, выбрались обратно на шоссе. Потом уже, часа через два, когда мы были на наблюдательном пункте, ко мне подошёл Коротеев и, смеясь, стал трясти мне руку.
– Поздравляю!
Я спросил: по какому поводу поздравление? И узнал от него, что загородки, о назначении которых мы не догадались, окаймляли минное поле, через которое мы – дуракам счастье! – благополучно проехали.
Наблюдательный пункт армии размещался на фольварке. Это был большой каменный четырёхугольник, состоявший из нескольких пристроенных друг к другу домов и сараев, а впереди этого четырёхугольника, метрах в пятидесяти, стоял ещё один двухэтажный дом с огромным чердаком, наверное, служившим для сушки сена. На этом чердаке было много закоулков и слуховых окон, и во всех этих закоулках стояли стереотрубы и сидели наблюдатели, главным образом артиллерийские.
Метель всё усиливалась. На горизонте не было видно ничего, кроме сплошной серо-белой пелены. Артподготовка началась точно в семь сорок пять. Стоявшие недалеко от фольварка “катюши" перекрывали своими залпами всё остальное, но даже и без этих залпов рёв артиллерии был всё равно оглушительный. Всё вокруг гремело и тряслось, но сквозь метель были видны только вспышки выстрелов ближайших батарей.
В такую метель ни о каком наблюдении за целями говорить не приходилось. Огонь вёлся вслепую, по заранее намеченным координатам. Даже залпы других дивизионов «катюш», стоявших не у фольварка, а подальше, только громыхали, а полёт их снарядов был не виден за метелью, летевшей навстречу почти параллельно земле.
Приехавший вместе с Мехлисом на наблюдательный пункт Петров, забравшись наверх, на чердак, приказал выломать кусок крыши, и некоторое время наблюдал, высунувшись наружу. Но как ни смотри, всё равно ничего не было видно, и он, махнув рукой, сказал:
– Пошли на воздух!
Я спустился с чердака вместе с Альпертом, который тоже лазил туда снимать, и мы несколько минут простояли внизу, ничего не видя. Потом Петров ушёл к Москаленко, а мы с Мехлисом ещё полчаса ходили молча взад и вперёд вдоль какого-то длинного каменного сарая.
Артподготовка кончилась. Теперь слышались только всё более отдалённый огонь артиллерийского сопровождения и изредка немецкие разрывы. Снаряды падали где-то справа, впереди фольварка.
Что немцы огрызались, было неприятно. Значит, не вся их артиллерия на переднем крае была подавлена при артподготовке. Намёрзшись, мы пошли внутрь фольварка, к Москаленко.
В большом затоптанном пустом зале толклись адъютанты и водители. В зал выходило несколько дверей. В одной комнате сидели разведчики, в другой офицеры оперативного отдела, в третьей, жарко натопленной, сидели Москаленко с Епишевым и Петровым.
Когда мы вошли туда, Петров и Москаленко обсуждали погоду. Петров говорил, что, пожалуй, на первое время такая погода – это даже неплохо для пехоты! Что если пехота дружно пойдёт и сразу прорвёт оборону, то такая погода даже хороша – будет меньше потерь. Но если метель затянется надолго, то погода обернётся потом против нас.
Москаленко беспрерывно вызывал к телефону то одного, то другого из своих подчинённых. Никаких донесений с поля боя о продвижении пехоты, кроме первого, что она уже пошла, естественно, ещё не могло быть. Слишком рано! Поэтому главное внимание было обращено на артиллерию.
Москаленко требовал от своего командующего артиллерией:
– Гоните своих вперёд. Чем хотите, но гоните. Гоните, гоните их вслед за пехотой, чтобы никакой неожиданности для пехоты потом не было. Чтобы она всё время опиралась на свою артиллерию. Терроризируйте противника в глубине, в глубь, глубь, в глубине его бейте! Бейте ему связь, бейте по развилкам дорог. Терроризуйте его, как он терроризировал нас в сорок первом году: он ещё сам далеко, а снаряды уже рвутся где-то в нашем расположении, и нам уже не по себе!
На этом этапе боя командарма, видимо, больше всего волновал вопрос, чтобы его артиллерия, окончив артподготовку, не почила на лаврах, чтобы та её часть, которой назначено было двигаться, немедля двигалась бы вперёд. Сейчас же снималась с позиций и следовала за наступающей пехотой.
Хотя в комнате было изрядно натоплено, Москаленко мёрз. Сидел у телефона в бекеше внакидку и в заправленных в бурки ватных стёганых штанах.
Я спросил Мехлиса, где находится сейчас Чехословацкая танковая бригада. Он сказал, что она в армии у Гречко, и добавил любопытную подробность: когда Гречко показывал командиру Чехословацкой бригады по карте участок, на котором ему предстояло наступать, у того загорелись глаза, и он вдруг сказал, что наизусть знает все эти места с детства. Сам родом отсюда и в детстве пешком обошёл их!
Я пошёл к окну, чтоб было посветлее, и, пристроившись на лавке, положив к себе на колени блокнот, старался записывать всё самое примечательное в телефонных переговорах Москаленко.
– Я сейчас вас не о противнике спрашиваю! При двухстах орудиях на километр фронта о противнике не спрашивают и не докладывают. Вы доложите, куда, до какого рубежа дошли ваши части.
И после этого с некоторым поддразниванием:
– Вот вы отстали, а Бондарев уже прошёл первую линию!
– У вас есть связь с частями? Нет, вы мне скажите откровенно, есть или нет? Ну вот, я же чувствую по вашему докладу, что у вас нет связи с частями. Ах, вон оно что. Гоните всех вперёд? Это верно, гнать всех вперёд нужно, но и связи не теряйте. Офицеров своих вперёд пошлите, адъютанта, своего пошлите, оставьте при себе одного-двух человек, остальных всех пошлите вперёд, чтобы у вас была обеспечена связь.
– Что? Ждёте, когда вам дадут заявки командиры батальонов? Заявки – это до войны на учениях было, а у вас сейчас пехота идёт, а артиллеристы отстрелялись – пьют и закусывают. Заставьте их работать, и немедля!
– Доложите, какие у вас сведения с переднего края. Что?! От раненых? Это же позор нам с вами – получать сведения от раненых! Доложите мне точно, где сейчас ваши части.
– Ах, вот что, в движении… А Красная Армия вообще вся в движении после Сталинграда! Извольте узнать и через двадцать минут доложить мне, где ваши части.
– Да что вы там с зенитками, с финтифлюшками возитесь! Тяжёлую артиллерию пускайте в дело. Эрэсами их бейте!
В этот момент Петров, почти всё время молчавший, вдруг подаёт реплику, постукивая пальцем по карте в том месте, но которому, по его мнению, надо ударить артиллерией.
– Там у них на развилке дорог, наверно, как раз сейчас бардак! И обозные, и всё прочее. Немцам некуда больше сейчас сунуться, кроме этой развилки.
Ещё когда мы были на наблюдательном пункте, Петров сказал, что вечером вымылся в бане, надел чистое бельё и долго ночью сидел один и пил чай. Мехлис в ответ пошутил, что Петров всё это делал в соответствии с русскими солдатскими обычаями.
Немного погодя Петров сказал, что ночью и под утро три раза выходил и смотрел погоду. И я подумал, что он, наверно, всю ночь перед наступлением не ложился спать.
Москаленко приказывает кому-то по телефону:
– Поезжайте к командиру 127-го полка. Он воюет по-допотопному, несовременно… Помогите ему наладить связь и организовать огонь сверху, не ожидая заявок от батальонов.
Всё новые и новые звонки. На этот раз первый из звонков, кажется, начальнику штаба армии.
– Пошлите двух толковых офицеров толкать 52-й корпус, и пусть там не поддаются на уговоры командира и начальника штаба. Пусть будут тактично, но твёрдо настаивать на решительном движении. Пусть не вмешиваются в командование, но дадут понять, что при всяком уклонении и задержках будут непосредственно доносить сюда. Да пошлите потвёрже офицеров, чтобы не размякли и не стали докладывать заодно…
В комнату входит комендант штаба – высокий майор с опухшим лицом. Москаленко вдруг вскидывается на него:
– Отчего от вас пахнет?
– Сто грамм выпил.
– А почему выпили?
– Так ведь положено…
– Это солдату положено, а вам не положено. Наглец вы этакий! Вы ещё свой хлеб не заработали, вам его ещё до вечера надо зарабатывать, а вы с утра водку пьёте.
Комендант, оказывается, вызван затем, чтобы ехать вслед за войсками подобрать место для нового наблюдательного пункта. Он выходит исполнять приказание, и после его ухода Мехлис мельком говорит мне, что артиллеристам, например, вообще запрещено пить до вечера свою суточную норму. Как в сочельник не едят до вечерней звезды, так вот и они не пьют! Утром выдают по сто граммов только пехоте.
– Ну что же, судя по некоторым признакам, дело идёт благоприятно для нас, – говорит Москаленко после ещё нескольких разговоров по телефону, после того, как ему доносят, что сапёры начали расчищать от завалов и мин проходы для танков. Но благодушного настроения у Москаленко хватает ненадолго. При докладе по телефону достаётся командиру корпуса.
– Что это вы, Жуков, как мальчик, говорите: "Правый фланг у меня ещё не остановился"? А разве он должен у вас останавливаться? Ему надо сегодня ещё двадцать четыре километра пропереть.
Петров вставляет сердито реплику:
– А уже полдня прошло! – и смотрит на часы. Москаленко продолжает говорить по телефону и, очевидно, в ответ на объяснения командира корпуса добавляет наставительно, но уже мягче:
– Тогда учитесь правильно излагать свои мысли. Ни в коем случае не давать возможности залегать пехоте! Там, где не могут прямо перед собой подавить огонь, пусть разворачиваются в стороны. А вы вводите новые силы. Помните, что успех боя зависит сейчас от своевременного ввода в бой вторых эшелонов!
Уже минут десять, как Петров, взяв одну из телефонных трубок и приложив её к уху, слушает молча, с сосредоточенным лицом, и наконец, положив её, говорит с раздражением:
– Ну, какая же… – Петров употребляет довольно крепкое выражение, – начальник отдела кадров БТМВ! Сейчас, во время боя, звонит начальнику штаба мехкорпуса, десять минут подряд звонит ему и требует шесть «студебеккеров», чтобы перевезли из Ужгорода какое-то там имущество его отдела. Это во время боя! Начальство всё вперёд уехало, так он до ВЧ добрался…
Сердито вздохнув, Петров вызывает к телефону начальника оперативного отдела штаба фронта и приказывает:
– Немедленно вызовите его к себе и посадите на трое суток под арест с отсидкой в комендантском управлении за то, что во время сражения отрывает от работы занятых делом людей! Он пусть трое суток посидит, подумает, а машин, которые требовал, не давать! Запрещаю…
Москаленко вдруг замечает через окно почему-то оказавшиеся во дворе фольварка пушки и вызывает к себе командира.
Через минуту вбегает командир батареи, рапортует чётко, но с несколько излишней громкостью.
– Почему вы здесь? – спрашивает Москаленко.
– Мы были здесь на огневых…
– Где на огневых?
– В двухстах пятидесяти метрах отсюда.
– А почему вы здесь?
– Мы сейчас переходим на новые позиции.
– Я спрашиваю, почему вы здесь?
– Мы… сейчас мы… уже идём. Остановились только на три минуты.
Москаленко говорит спокойно, не повышая голоса:
– Вам сейчас не на три минуты, а даже на одну минуту нельзя задерживаться, вас пехота ждёт! Идите!
Он снова берётся за телефон, слушает чей-то доклад и, оторвавшись от телефона, говорит:
– Просят немедленно прекратить огонь по Голосовицам. Говорят, что уже захватили их! – Потом добавляет с улыбкой: – Тут уж сведения точные, тут они быстро докладывают, когда знают, что по ним могут огонь открыть.
И снова говорит в телефонную трубку:
– Уточните продвижение своих частей, чтобы через каждые десять минут знать перемены в обстановке. И сами меняйте своё КП, переезжайте вперёд, в Голосовицы, раз захватили их.
Иду в комнату, где сидят разведчики.
Появилась первая ласточка, первый немец. Немец стоит посреди комнаты. Он в белых штанах поверх форменных, в шинели поверх белых штанов и в белой маскировочной куртке поверх шинели. Кроме того, на ногах у него галоши. Он находится на той грани испуга, когда начинает казаться, что этот человек совершенно спокоен.
Он две недели назад переведён из пекарни. Оказывается, что, по солдатским слухам, был перебежчик с русской стороны, командование ожидало, что русские начнут наступление, поэтому из их роты на переднем крае было оставлено только два отделения, остальные ушли назад. Он сам был в составе одного из двух этих отделений, залез во время артподготовки в подвал и был вытащен оттуда русскими солдатами.
Сам по себе пленный не представляет интереса, но сведения, полученные от этого бывшего пекаря, важные и невесёлые.
Возвращаюсь от разведчиков.
Перед Москаленко стоит только что приехавший с передовой офицер связи. Присутствие многочисленного начальства взволновало его, и он заплетается и путается.
– Не мельтешитесь и не волнуйтесь, – спокойно говорит ему Москаленко. – Не путайте запад и восток. Докладывайте нормально.
После того, как офицер заканчивает доклад, Петров обращается к нему:
– Вы на чём, майор, на “виллисе"?
– Да.
– Так вот, снова садитесь на свой «виллис» и поезжайте прямо по дороге до передних порядков пехоты. В общем, доезжайте, докуда сумеете доехать. Не ищите по дороге никаких штабов, а просто догоните пехоту. Определите, где она сейчас. И немедля возвращайтесь назад. Всё дело в быстроте вашего доклада!
Майор уходит.
По телефону докладывают, что танки упёрлись в болото и сейчас им придётся возвращаться на дорогу и разминировать проход прямо на дороге. Докладывают, что немцы подорвали мост, переброшенный через выемку железной дороги, и у нас там сейчас образовалась большая пробка – стоят и артиллерия, и танки.
А пока всё это докладывают одно за другим, невдалеке от нас, невидимые, где-то, должно быть за шкафом, медленно тикают часы-ходики, отсчитывая время.
Москаленко с усмешкой говорит по телефону:
– Вы докладывайте точнее. Проходят через рощу или только ещё подходят к роще? А то мы как раз хотели вам помочь, дать по этой роще огонь двух полков эрэсов… Значит, действительно не подходят, а проходят через рощу? Ну, тогда хорошо.
Инженер докладывает, что материал для восстановления взорванного немцами моста уже подготовлен и его везут сейчас туда, к выемке.
– Володин, не будьте таким нерасторопным, как прошлый раз, – обращается Петров к инженеру. – Я вами в прошлый раз был крайне недоволен. Сегодняшний день я вас снова проверю, способны ли вы поддержать порядок на дорогах.
Москаленко приказывает по телефону, чтобы дивизион стодвадцатидвухмиллиметровых орудий ударил по Фриштадту.
– Бейте по центру. Ориентир – в самом центре – башня или колокольня. Выпустите сто – сто пятьдесят снарядов.
Он кладёт трубку и заговаривает с Петровым о вводе мехкорпуса. Заговаривает уже не в первый раз, чувствуется, что ему хочется ввести. Петров уклоняется, замечает:
– Здесь-то всё более или менее ясно, но нам надо ещё выяснить положение у Боровецкого леса, как дела там. Тогда можно будет пустить и мехкорпус.
Новый телефонный звонок.
– Это уже старо, – говорит Москаленко. – Не может быть, чтобы у вас всё осталось, как было. Не верю, что пехота залегла, вы просто не имеете с ней связи… Сообщайте, немедленно сообщайте, где у вас кто находится. И за отставание от событий, и за преждевременно радужные сведения мы будем платить жизнями. Вы должны точно знать, где сопротивление, чтобы заранее подавить его.
Телефонный разговор с командиром дивизии Пархоменко:
– Почему вы развернули два полка, когда вам приказано было развернуть всего один полк, а второй полк, не развёртываясь, должен был пройти через прорванный участок? Зачем прорывать два раза в двух разных местах, смотрите, какая вам дана сила и как неверно вы её используете!
Во всех своих разговорах по телефону Москаленко ни разу не матерится, почти не кричит, а когда ругает, так главным образом упрекает и взывает к порядочности.
– Да вы просто непорядочный человек, – негодует он, – вы просто мне лжёте!
Петров почти всё время сидит молча, изредка связывается по телефону с армией Гречко, где, кажется, примерно такая же картина наступления, как и здесь. В происходящее здесь, у Москаленко, он почти не вмешивается, только иногда, время от времени вставляет несколько слов по ходу телефонных разговоров командарма с его подчинёнными.
У меня такое ощущение, что стиль работы Петрова – предоставление возможно большей инициативы командармам. Он вносит поправки деликатно, видимо, никак не желая давить своим присутствием на действия Москаленко.
– Надо вводить мехкорпус, а то опаздываем, – говорит Москаленко.
Петров на этот раз молчит, ничего не отвечает, как будто этих слов не было. Он, видимо, не согласен с предложением Москаленко, но внешне ничем это не выражает, просто молчит. И Москаленко уже не возвращается к сказанному…
Тем временем выясняется, что впереди натолкнулись на непреодоленную немецкую оборону и залегли. До сих пор, по крайней мере, мне так казалось, всё шло более или менее по плану. Сейчас наступил момент, когда в план начинают вносить первые коррективы, сделанные под давлением обстоятельств.
Москаленко вновь говорит с тем же командиром дивизии, с Пархоменко:
– Чего вы в лоб лезете? Вам же было приказано идти в затылок за Матусевичем и, пройдя, разворачиваться резко на юг. На вас же сейчас десять минут подряд триста стволов работало! Скажите, откуда вы в прошлый раз говорили со мной? Так. А сейчас? Так. Хорошо! Тогда что же вы волнуетесь? Ах, вам не видно! Так и противнику ведь тоже не видно. Пурга одна и та же. Одна на всех!
Через какое-то время ещё один разговор с Пархоменко:
– Ну зачем же вы наступаете в лоб? Мы же на этом участке не делали прорыва, просто поддержали вас сильным артналётом – вдруг получится, подавим! А раз не подавили, значит, надо маневрировать, обходить этот участок. Вам не видно? Чего же вам не видно? Пехоты вам не видно? А её вообще редко видно.
Сразу вслед за этим сердитый разговор с начальником штаба одного из корпусов:
– Кто залёг? Где залёг? Это вы, начальник штаба, залегли и не делаете того, что от вас требуется. Не хотите понять, что люди могут умереть из-за таких дураков, как мы с вами, если мы и дальше будем с вами так действовать. Они прибыли сражаться за Родину, а умрут из-за дураков! Вы, Потапов, всегда преувеличиваете силы противника, а вот танкисты из головного батальона докладывают, что пехота идет мимо них. А вы считаете, что там ещё нет пехоты?
Является новый офицер связи. Этот докладывает тихо, точно, аккуратно.
Выслушав его, Москаленко снова берёт трубку.
– Так и доложйте, что не знаете, и попросйте у меня срок, за который вы всё узнаете, и не лгите! Я же вас не буду ругать, раз вы действительно не знаете. Но вы должны узнать и доложить, как оно есть на самом деле, и помните, что за ложь мы всегда дорого расплачиваемся!
Петров вставляет реплику:
– Видимо, пехота продолжает непрерывно идти, а штабы, как обычно, путают и вводят нас в заблуждение.
Приходит донесение – с одного из направлений докладывают, что дороги так сильно заметены, что колёсные машины не идут. Петров вновь посылает офицера связи искать не командиров, не штаб, а прямо вперёд, по дороге, так далеко, насколько сможет, узнать реальную обстановку. Видимо, это заведено у него – посылать офицеров прямо вперёд, докуда доберутся, чтобы увидели своими глазами, конкретно, как дела, нигде не задерживаясь на пути и минуя штабы.
Тем временем Москаленко снова раз за разом упорно в каждом телефонном разговоре нажимает на своих подчинённых, требуя от них правдивости докладов.
Снова телефонный разговор о пехоте:
– Нельзя идти вперёд на трупах, надо идти вперёд на уме и на огне. Прикройтесь одним батальоном, а остальными силами обходите.
Эти несколько разговоров Москаленко подряд с одним и тем же командиром дивизии кажутся мне очень характерными для нынешнего периода войны. Когда я был в сорок втором году под Сталинградом во время сентябрьского наступления, и у Москаленко, и на командных пунктах у других командиров, не помню таких разговоров с нажимом на огонь, технику.
Сейчас считают, что пехота может по-настоящему успешно продвинуться через укреплённую полосу только тогда, когда противник в основном подавлен артиллерийским огнём. А в те времена зачастую и подавить было нечем, немного постреляв, шли напролом. Теперь для всех разговоров характерна эта забота о пехоте. О том, чтобы любыми средствами подавить огневую мощь противника.
Москаленко за это утро несколько раз повторял по телефону, что от пехоты нельзя требовать, чтобы она шла, не использовав перед этим до конца все огневые средства для подавления противника.
Новый офицер связи. На нём шинель до такой степени мокрая, что, видимо, метель постепенно превращается в дождь. Москаленко снова и снова, возвращаясь всё к той же теме, звонит по телефонам, напирает на то, чтобы шли вперёд не правее или левее участка прорыва, а входили бы именно в пробитые ворота и лишь потом загибали, сминая оборону противника.
– А слева у вас никакого успеха и не может быть, – говорит он в телефон, – потому что слева вы и не прорывали. Надо огибать и выходить им в тыл…
Звуки нашего огня уходят всё дальше. Лишь изредка слышатся разрывы немецких снарядов. По телефону доносят, что в Малых Голосовицах подорвалось четыре наших танка.
Жуткая мокрая пурга всё усиливается и усиливается.
Петров впервые за всё время говорит с нескрываемым раздражением, до этого он выглядел спокойным:
– Прохвосты прогнозчики!
Звонок от Гречко. Гречко докладывает Петрову, что его части вышли на Вислу.
У Москаленко с левого фланга докладывают, что немцы мешают продвижению.
– Где они зацепились?
– Вдоль шоссе.
– Надо их раздолбить артиллерией там, на шоссе, к чёртовой матери, а то они наделают вам ещё больше неприятностей.
Петров приказывает позвонить в корпус, в который он намерен выехать.
– Пусть поставят на перекрёстках дорог маяков.
Через полчаса, наскоро перекусив, уезжаем от Москаленко. На первом «виллисе» Петров, на втором Мехлис. Петров берёт меня в свой «виллис». «Виллис» открытый, даже без тента.
Я сижу сзади, между автоматчиком и постоянным спутником Петрова, толстым сорокалетним лейтенантом Кучеренко…»
Фрагменты, отмеченные мною по ходу приводимого выше рассказа Симонова полужирным текстом, показывают, насколько культурным, порядочным и сдержанным в обращении с младшими офицерскими чинами и солдатами был Кирилл Семёнович Москаленко, который даже если и укорял кого-то за их ошибки, так делал это «спокойно, не повышая голоса», «почти не крича», «с усмешкой», «ни разу не матерясь» и даже «с улыбкой». Как отмечается в одной из служебных характеристик Москаленко, в первые годы его военной карьеры он был несколько раз уличён в чрезмерном употреблении спиртных напитков, что было отмечено за ним в 1928 и 1932 годах, но с этим грехом он достаточно быстро расстался. Оставался у него, правда, ещё один некрасивый недостаток, выражавшийся в использовании довольно грубых и даже матерных выражений во время некоторых резких разговоров, но для этого, надо сказать, случались и вправду некоторые весомые основания…
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?