Читать книгу "Светлячки. Сборник рассказов"

Сухарики

Далёкие семидесятые годы прошлого столетия. Счастливые дни моего детства. Мне тринадцать лет. Мы с бабушкой на даче. Родители уехали в санаторий по профсоюзной путевке. У бабушки тоже отпуск, но она предпочитает проводить его на даче. У неё большой огород, она выросла в деревне и не умеет отдыхать. Постоянно копается в земле. Я помогаю ей. Только что собрала целое ведро крыжовника. Мы с бабушкой садимся на крылечко и начинаем перебирать ягоды. Хорошие, гладкие, ровные в одну миску, похуже – в другую. У бабушки есть одна особенность. Собирает все недоеденные корочки хлеба и сушит вкусные сухарики, потом складывает их в холщовые мешочки. Этих мешочков много, очень много и я не понимаю, зачем ей столько сухарей?

– Бабушка! Зачем тебе столько сухариков?

Бабушка вздыхает, смотрит серыми глазами, куда-то мимо меня. Словно её здесь нет. Я разглядываю её простое, красивое русское лицо: маленький носик уточкой, ямочки у губ, всегда серьёзный взгляд. Потом медленно-медленно переводит взгляд на меня.

– Война! Во всём виновата война. Всю жизнь мою поломала. Если бы мой Ванюшка не погиб… всё было бы иначе. Мы так любили друг друга. Дедушку твоего в первом бою убили. Как выжила? Сейчас не понимаю. Всю войну еле-еле концы с концами сводила и… голодала. Много голодала. Маму твою кормить было нечем. А бывало ей найду поесть, а самой нечего. Пришлось выживать. Работала с сорок третьего года. По ночам шила платья на заказ. Алечку, мою крошку, с соседкой оставляла. Думала, кончится война – легче станет. Оказалось, ещё труднее. К другим мужья вернулись, а я одна с четырехлетней дочкой на руках. Хорошо вернулся из эвакуации завод «Салют», где Ванюша работал. Вот туда и устроилась на работу бухгалтером. До войны успела закончить техникум советской торговли.

– Бабушка! А как твоя семья войну пережила? У тебя же три брата и три сестры есть. Тётю Катю, дядю Фиму и дядю Сережу знаю. А остальные?

– Всех нас война потрепала. Долго восстанавливались. Тётю Катю немцы в Германию угнали. Отдали в немецкую семью на хозяйственные работы. Ей всего пятнадцать было. А там у этих же немцев мальчишка оказался из нашей деревни. Он у них поле вспахивал. Сынок у них родился и умер. Мальчишку того немцы до смерти забили. А когда Советская Армия освободила пленных, я её сюда позвала, мне ребёнка не с кем было оставлять. Катю никуда на работу не брали. Тогда военнопленные врагами народа считались. С трудом её устроила по знакомству в ресторан официанткой.

Ефим у нас старший. Он первым в Москву ещё до войны уехал учиться. Закончил Ветеринарную академию им. Скрябина. В войну был с академией в эвакуации в Петропавловске, разработал новый вид тушёнки для бойцов Красной Армии. Его наградили за это. В сорок третьем вернулся, только благодаря его помощи и выжила. Он и сейчас доцентом там работает.

Остальные: Сережа, Юля, Дуся и самый младший Фёдор с родителями в Смоленской области под немцами в оккупации жили. Серёжа старшим был, ушёл в партизаны. это после войны перебрался в Подмосковье в Купавну. Женился на девушке из Белоруссии, у неё тут родня. Маму тогда фашисты в штаб взяли, сильно избивали, требовали выдать сына. Она ему в лес передачки носила. Кто-то из деревни стукнул немцам. Ни слова не проронила. Какая мать своё дитя предаст? Отец каждый день в штаб ходил, на колени перед немцами вставал, чтобы отпустили. Трое детей на руках оставались. Еле-еле односельчане помогли её вытащить. Немцы отпустили, а за это Катю сестру в плен в Германию угнали.

А всего нас детей было двенадцать, выжили только мы семеро. Восьмая сестра Раиса в войну умерла от воспаления лёгких.

После войны, как Сергей женился, родителей и сестру Юлю, мы с Ефимом сюда перевезла. Они в Купавне с Сергеем поселились, там дом большой. Дуся с Федором в Смоленске осели.

В сорок седьмом я снова замуж вышла за фронтовика. Родила для твоей мамы сестричку Танюшку. От завода «Салют» мне этот участок выделили. Вот мы со Степаном, отцом Танюшки и начали его осваивать. Радовались. Дом кирпичный заложили. Но недолгим счастье наше было. Умер Степан в пятьдесят шестом году от ран, полученных на войне.

– Получается, бабушка, ты опять одна осталась? Как же ты дом одна поднимала?

– Ох… внученька. Работала днём на заводе, а все выходные здесь на участке. Сажала помидоры, огурцы, клубнику. Продавала их по выходным на базаре. Где деньги на стройматериалы брать? Кстати, здесь же и твои папа с мамой познакомились.

– Как это? Неужели прямо на участке?

– А я тогда плотников искала. Нашла в нашем поселке. Двое братьев бывших военных офицеров. Тоже плотничали, помимо основной работы. Трудно было семьи содержать.

Участок свой очень выручал. Я курочек и кроликов разводила, чтобы мясо своё было, ну и с огорода овощи на всю зиму закатывала. У одного из офицеров сынок был. Очень ему твоя мама приглянулась. Она у тебя хорошенькая и работящая была. Вот и стал он брать с собой на работу сына-студента. Папа твой тогда в Бауманском учился. Через год они поженились, а ещё через год ты родилась.

Смотри! Вот и разобрали ведро. Теперь можешь идти к девчонкам. Они заждались.

– Бабушка. А про сухарики ты мне так и не рассказала. Зачем так много? Сейчас мирное время. Хлеба всем хватает.

– Хлеб-кормилец. Мы этот хлеб по карточкам после войны получали. По карточке было положено 500 грамм сахара на месяц. Но давали 250 грамм сахара, а вместо других 250 грамм давали печенье галеты – это на месяц. Получу в гастрономе эти галеты, иду домой, еле донесу. Дочку кормить надо. Невозможно передать, как хотелось есть! Ужасный был голод. Есть хотелось всегда.

Хлеба нам давали 500 грамм, кажется. Он был очень тяжелый, вроде как не из муки. Его прямо горячим отрезали. Возьмешь кусочек, бывало и до дома не доносишь – пока идешь, весь съешь до крошки. Помню, была у нас соседка Зина. Так вот она вообще одна жила, есть ей было нечего – по карточкам очень мало давали, она стала опухать и попала в больницу.

А как устроилась на завод стало легче. Хлеба выписывали по 800 грамм и спец заказы для работников давали. Вот с тех пор и завела привычку хлеб да соль про запас складывать.

– Оля! Оля! – кричала подружка Лидка из-за забора. – Пошли на речку!

– Беги, – улыбнулась бабушка. – Возьми на речку хлеба с квасом из холодильника.

Три письма

Иван Алексеевич Александров (1912—1942)

«Здравствуй, моя милая крошечка!

Крепко заочно целую и желаю быть здоровой. Ещё привет мой милой дочке и поцелуй её за меня несколько раз. Она, наверное, стала ещё больше и говорит что-либо новое. Я очень часто смотрю ваши карточки и такое впечатление, что нахожусь рядом с вами. Сейчас только что вернулся с занятий. Сижу в палатке, которую вчера только сделали. Письменным столом служит моя коленка. Решил написать несколько строк. Возможно от меня долго не будет писем, не беспокойся, т.к. от станции мы далеко и не знаю куда опустить. Ящика у нас нет.

Вот скоро мы разобьём эту нечисть и с победой вернёмся домой, и тогда заживём все вместе своей дружной семейной жизнью, а пока прошу, крошечка тебя, успокой себя сама. Береги дочку, не жалея для этого ничего.

Крепко целую твой муж Ванюшка.

Мой адрес: Почтовая полевая станция №1755 4 О. С. Б. Пульрота. 4 VI 1942 г.»

«Здравствуй, дорогая моя жинка Маруся!

Шлю тебе свой командирский привет и крепко-крепко тебя целую! Ещё привет моей милой козочке Алечке, поцелуй её покрепче за меня. Милая крошка Маруся, сегодня получил письмо от тебя. Большое спасибо, пиши почаще. Сегодня мы прибыли на своё место расположения. Сейчас находимся в Тульской области от передовой пять километров, так что не сегодня завтра, получим приказ выступать. Ты, моя крошка, знаешь, что война без жертв не бывает. Так что возможно придётся и мне поплатиться жизнью. У меня будет одна просьба. Воспитывай и люби дочку, ведь она не будет знать своего папу. Я конечно буду тебе писать, пока жив. Ведь мы уже собирались один раз выступить, но нас всё время перебрасывали на разные участки, возможно и сейчас куда переедем. Настроение бодрое и у меня и моих бойцов. Эти дни всё время были в походе. Мои бойцы всё время спрашивают, как Москва? Не бомбят ли? Дочка, наверное, стала большой, наверное, уже ножками переступает и скоро будет бегать. Я с удовольствием сейчас хоть на одну минуточку заглянул в комнату и посмотрел на вас. Я вас часто вижу во сне и ещё больше любуюсь на фотокарточки. Кормят нас хорошо, табак дают, но нет курительной бумаги. Привет от Ивана Алексеевича. Он стоит и смотрит, как я пишу, а сам уже наполовину спит.

12 VI 1942 г»

«Здравствуй, дорогая моя Маруся!

Живу по-старому. В настоящий момент строим дзоты, окопы, занимаем линию обороны. Сейчас отошёл в палатку. Она из сосен и ёлок. Очень приятный запах и пишу письмо, а ребята мои продолжают рыть укрепления. Вам с дочкой сейчас тяжело. Прошу продай мои двое шерстяных брюк, хромовые сапоги, ботинки, все вещи. Если вернусь купим новые, а умру, то мне ничего не нужно. Береги дочку. Я верю, что мы побьём этих проклятых, озверевших фашистов и мы вернемся к своим на родину. Крошечка, в личном разговоре с комиссаром узнал, мы должны столкнуться с противником на днях. Много писать не могу. Надо идти к ребятам.

Крепко целую твой муж Ванюшка.

Мой адрес: Западный фронт. Почтовая полевая станция №1755 4 батальон Пульрота. 27 VI 1942 г.»

– Олюшка! Мне осталось недолго жить. Вот и подняться уже не могу. Возьми коробку в буфете. Там за вещами посмотри. Хотела её маме твоей Алечке отдать, решила пусть у тебя хранится. Там письма от моего Ванечки. – Показала в сторону старого, но крепкого дубового буфета слабой рукой Мария Васильевна. – Будет время почитай. Дедушка твой очень любил свою доченьку… Мамочку твою. Жалею только, что могилу его так и не нашла… Может ты разыщешь? Убили его в первом бою, у деревни Анино. Двадцать семь ему было. – заблестели слёзы в выцветших глазах. – Хороший он был. Добрый. Любили его люди. Финскую войну прошёл и… не стало моего Ванечки. Посмотри. Там письмо от его командира лежит.

Я торопливо подбежала к буфету. Отодвинула кучку ровно сложенного постельного белья. Достала старую коробку от шоколадных конфет. На ней даже не было пыли. Осторожно открыла и достала жёлтые, истлевшие от времени листочки, сложенные треугольничками. Они напоминали засушенных птичек. Птичек сорок второго года. Их было всего четыре. Три от деда и одно от командира, в котором он сообщал о смерти Ивана Алексеевича Александрова, павшим смертью храбрых. Письма были написаны чернильным карандашом. Было видно, как торопливо их писали. Буквы скачут, словно плачут.

Многие строки стёрлись, но я пытливо водила пальцем, пытаясь разобрать каждую. Бабушка внимательно смотрела на меня и молча плакала.

«Уважаемая Мария Васильевна! На Ваше письмо даю печальный для Вас как для жены и матери дочки, которую он так часто вспоминал с гордостью «Моя дочка» ответ. Для всех родных, которые вырастили, вскормили такого боевого, мужественного и умелого командира. Ваш муж был убит 9 июля 1942 года у деревни Анино и там же похоронен. Мой лучший командир, которого я любил больше всех за его деловитость, стойкость и уважение. Вы должны были получить похоронное извещение, если не получили, возможно где-то затерялось, я вышлю второй раз. Вот такое печальное известие. Пишу карандашом, потому что нахожусь на передовой.

Командир пульроты лейтенант Мишакин А. Ф.»

По моей щеке покатилась предательская слеза, не хотела расстраивать бабушку, у неё последняя стадия рака. Знала, сейчас она внимательно смотрит на меня.

– Бабушка! А каким он был? Ты мало рассказывала о нём.

– Работал начальником цеха на заводе «Салют» до сорок первого года. У него было много друзей. Любил компании. Играл на гитаре, хорошо пел. Мы прожили-то с ним всего два с лишним года… В сороковом поженились, в августе сорок первого мама твоя родилась. Завод эвакуировали. Ему дали отсрочку на год, потому что грудной ребенок. В мае сорок второго забрали отсюда из Москвы и всё. Пропал мой Ванюшка. Мама твоя, хоть и крохотная совсем была, словно чувствовала всё. Очень крикливая и беспокойная была. Всё плакала и плакала. Часами не могла её успокоить. А страшно, как было… Люди с вещами пешком из Москвы уходили. Как ни выгляну в окно, они идут и идут к окраине города. А я тогда подумала: «Останусь здесь. Если Москву сдадут, значит погибну.» Куда мне было идти? Мои родители под Смоленском в деревне под фашистами… Брат в партизанском отряде. Мать мою фашисты избивали, требовали выдать сына, всё стерпела, ничего не сказала. Папа ходил плакал в штаб, на колени перед немцами вставал, чтобы отпустили. Еле-еле односельчане помогли её вытащить. Немцы отпустили только потому что у неё ещё четверо детей. За это Катю сестру в плен в Германию угнали.

– Бабушка! А этот Мишакин приезжал к тебе потом?

– Нет. Думаю, и он погиб. Там такие бои шли… Танковые атаки и с воздуха. Говорят, это Анино почти стёрли с лица земли. Мясорубка там была. Видно никто не уцелел. Подходы к Москве защищали.

– А как же ты выживала здесь?

– Подойди к моей кровати, – позвала меня бабушка. – Загляни под матрас.

Я осторожно просунула руку под старый полосатый с пружинами матрас. Пошарила рукой. Наткнулась на холщовый мешочек. Достала его. В нём лежали сухарики из чёрного хлеба.

– Зачем? – изумилась я.

– Голодала сильно, – слабо вздохнула бабушка. – Никогда! Слышишь! Никогда не выбрасывай хлеб. Положи на место.

Бабушки не стало через два месяца. Я отсканировала все письма деда. Неоднократно делала запросы о захоронении деда, но ни в одном из архивов мне так и не дали ответа. У дедушки не было наград. Он не прошёл всю войну. Он погиб в первом бою.

РАЗГОВОРЫ В РЕДАКЦИИ

Полковник в отставке Плохота

Захар Сергеевич Плохота человек: добродушный, прямой, деятельный, спортивный, вездесущий, много поколесивший по Руси. Это и понятно, когда служишь в армии, выбирать не приходится. Куда Родина прикажет туда и отправляешься. Долго служил в Казахстане. Ушёл на пенсию и перебрался с семьёй в Москву. Всю жизнь Захар Сергеевич писал стихи в стол, немного поработал военным журналистом, и награда нашла своего героя. Именно в столице он смог реализовать себя на литературном поприще. Показал свои стихи друзьям, они в свою очередь привели его в литературный альманах. Судьбы людей часто пересекаются, каждая такая встреча несёт человеку что-то новое.

Театр одного актёра

– Стой! Куда идёшь? – Перехватил быстро идущую в редакцию Елену Шамаханскую помощник главреда Захар Сергеевич Плохота. – Шеф занят.

– Я на минуточку, – попыталась его обойти Елена, – новый альманах заберу и уйду.

– Посиди-ка ты со мной в коридоре, моя хорошая.

Захар Сергеевич крепко взял её за локоток и поволок в уголок, где стояло большое зеркало в раме. Рядом с зеркалом стояли два стула для посетителей. Елена поняла: «Старый вояка взял её в плен. Нужно успокоиться и продумать план прорыва из окружения.»

Захар Сергеевич усадил её на стул, второй стул приставил рядом, сев напротив собеседницы. Теперь не уйдёт. Только через его труп.

– Поговори со мной…

– Гитара семиструнная-я-я… – вполголоса запела Елена, о чём тут же пожалела.

Захар Сергеевич восхищённо расплылся в широченной улыбке. Хотел было подхватить песню, но вовремя спохватился. Кабинет шефа рядом, у него трое посетителей. Не поймут.

– Ты посиди пока тут. Шеф занят. А я тебе про цыган расскажу.

– Про кого? – не поверила своим ушам Елена.

– Театр «Ромэн» знаешь? – взобрался на пенёк Захар Сергеевич.

– Кто же его не знает! – тряхнула светлой гривой Шамаханская.

– Был бы я цыганом, украл бы тебя.

– Я на лошадь похожа? – удивилась Елена.

– Да нет. Это к слову. Так вот я недавно получил подарок от цыган.

– Вас обокрали?

– Цыгане мне подарили две бутылки коньяка.

– За песни? – Охнула Елена.

– За мою книгу стихов! Я был в ресторане с женой. Свой новый сборник обмывал. Много пил. За соседним столиком шумные цыгане сидели. Дай, думаю, почитаю им. Ты же знаешь мой левитановский голос. К тому же моя жена на них смахивает. Она помесь русской бабы с азербайджанцем. Я им, чтобы они не сомневались, сразу сказал, что она в молодости тоже работала в театре «Ромэн».

– Правда? – вытаращила голубые глаза Елена. – Пела или танцевала?

– Ни то, ни другое. Она им это… – руки Захара Сергеевича завертелись над головой, совершая непонятные манипуляции, какими владели маги прошлого столетия Алан Чумак и Анатолий Кашпировский.

– Мозги крутила! – вставила пять копеек Елена.

– Да нет, – отмахнулся Захар Сергеевич, – волосы крутила.

– А-а-а… парикмахершей работала, – догадалась Елена.

– Да. Она у меня ух… ух… – заухал филином Захар Сергеевич, не услышав незаметно подкравшегося главреда Лисянского.

– Захар! Отпусти Шамаханскую, будь человеком. Позвони издателю насчёт тиража. Его так и не привезли.

– Есть! – Подскочил со стула помощник, доставая мобильный телефон.

Через минуту по коридору разнесся бравый голос отставника: «Наиль! Твою мать! Где тираж? Зачем он мне? Шамаханская приехала ждёт тебя не дождётся. Лисянский? Тоже ждёт. Завтра? А что мне шефу сказать? Кто надоел? Я техред по совместительству с помощником главреда, чтобы ты знал! Куда идти…»

И снова о Плохоте

Заседание литературного клуба. Приглашены только члены Академии. Захар Сергеевич член клуба, но не имеет членства «академика». Поскольку он первый помощник редактора, обязан присутствовать на всех заседаниях. Главный редактор ставит новые задачи перед членами академии, назначает ответственных.

Главный редактор:

– За международную деятельность предлагаю назначить ответственной Коровкину Зину. Она скоро летит в Италию. Обещает посетить местные русскоязычные литературные круги. Поднимите руки кто за? Против?

Захар Сергеевич ерзает на стуле, душа мятется, и он не выдерживает:

 
Редактор, что мне вам сказать,
Вам шлет привет италомать.
 

В зале хохот. Редактор сдвигает к переносице кустистые брови:

– Захар! Первый в нашей стране Пушкин, второй великий Михалков, а ты шестой. Запомни шестой. Переходим к другим вопросам. Неплохо было бы нам подружиться с питерским журналом «Аврора», редактор там женщина….

Захар Сергеевич не может пропустить мимо ушей сей факт.

– Женщина Аврора! Это хорошо. Интересно, как и чем она стреляет?

– Захар! Перестань, – шепчет ему в ухо сидящий рядом казначей Машкин, – вишь главный сердится.

– Сам молчи Какашкин, – отбрыкивается Захар Сергеевич.

Главред строго смотрит из-под очков на Захара Сергеевича.

– Помолчал бы ты Захар! Ты не член академии.

– Зато я член клуба, – парирует Захар Сергеевич, – помедлив добавляет, – в любом случае я член.

Редактор утирает платком вспотевшую лысину.

– Это не собрание, это сборище баранов. Дать бы тебе Захар… пауза, – медаль за… – не успевает договорить, ибо Захар Сергеевич радостно добавляет. – Надо было дать, а потом поддать.

Мы не знаем, что придумал редактор. Он попросился у собрания отлучиться на минутку. Потом попросил выйти Плохоту и больше мы его не видели. Вернувшийся редактор, сказал, что послал его в баню, тьфу, на почту.

Пердоля

Сидя в редакции, внимательно слушая главреда, Иван Иванович потихоньку потягивал коньячок из пластиковой бутылки. Ему можно. В восемьдесят пять можно всё. Про него даже песня есть «Меня зовут Иван Иваныч, мне девяносто восемь лет. Я не снимаю брюки на ночь и не гашу в уборной свет».

Распахнулась дверь. В светлую комнату, залитую лучами тёплого осеннего солнышка, впорхнула женщина. Относительно него совсем молодая, лет пятидесяти с хвостиком. Хвостик можно не считать

– А-а… – протянул главред. – Знакомься Иван, наш оргсекретарь.

– Хорошая, – оторвался от пузырька Иван Иваныч. – Наверное, поэт? Как вы думаете, – обратился к женщине, – сколько мне лет?

– Ну… – замялась она, соображая, как бы не обидеть старичка. – Думаю, семьдесят пять.

– А вот и нет, а вот и нет, – оживился Иван Иванович. – Восемьдесят пять!

– Вы молодо выглядите, – поддержала его оргсекретарь. На десяточку не угадала. У вас ещё всё впереди.

– Да! – зарделся Иван Иванович. – Скоро выйдет моя новая книга со стихами. Только вот редактор меня ругает. Рифмы плохие. Говорит у какого-то Серёжи, не могу вспомнить какого, они лучше. А хотите вам напишу посвящение. Прямо сейчас. Какую бы рифму придумать к вашему имени. Как вас зовут?

– Оля, её зовут, – отозвался главред. – давай рифму.

– Оля-фасоля, Оля-доля, Оля-воля, Оля-пердоля, эх… – хватил большой глоток коньяку.

– Ты пока думай, – сказал главред, – а она пусть идёт. До Тулы доедешь?

– Обижаете.

– Тогда поднимем рюмочку. За пердолю!