Читать книгу "Светлячки. Сборник рассказов"

Писатель-прокурор

Главред

– А ещё у нас недавно появился новый писатель-прокурор. Как вы думаете? – обращается к собеседникам, – о чём он пишет?

– М-м… замялись мы.

Главред достаёт здоровенную толстую книжищу. На обложке большими буквами написано «Будни прокурора».

– Эвон как… – подумалось. – В основном прокуроры, выходя на пенсию занимаются «посадками» в огороде, а отдельные продолжают сажать граждан в мемуарах.

Разговор с редактором

Разговариваем с главным редактором литературного альманаха. Он показывает списки членов нашего творческого клуба, анкеты, фотографии. Все анкеты лежат стопкой, рядом к папке приколот отдельный список.

Редактор:

– Давай посмотрим, кто сдал анкету, а кто нет. Бери бумажку записывай недостающих, их надо будет обзвонить.

– А этот список брать? – показываю рукой на отдельный.

– Да нет… Это трупы.

– В смысле? – Не верю своим ушам.

– Померли. – Бодро отвечает главред. – Вот возьмём Молчанова. Хороший был критик. Большие надежды на него возлагал, а он взял и помер. Девять у нас их уже за десять лет существования нашего творческого клуба.

– По одному в год, – мрачно отвечаю, думая кто следующий.

– Это я чтобы не ошибиться и не позвонить случайно, родственников не будоражить, – буркнул главред и захлопнул папку.

Жизнь.

Дорогая редакция

Часто слыша фразу «мысли материализуются» я и не предполагала насколько! Приехала в редакцию по делам. Как и обычно, в дверях меня радостно встретил: поэт, прозаик, подполковник в отставке и правая рука редактора Захар Плахота. За чайным столиком сидел главред с чашкой в руках, вторая чашка стояла рядом. Стало быть, помешала чаепитию.

– О! Больные выздоровели. Заходи дорогая. Присаживайся. Замерзла поди? На улице сегодня мину девять мороза. Садись кофе выпей, – кивает редактору, – нальём ей в кофе водочки?

Главред вдруг преобразовался в хамелеона, ибо на глазах начал превращаться из белого человека в краснокожего и обратно, играя разноцветными пятнами по щекам и лбу.

– Захар! Перестань ёрничать. Ольга пришла по делу. Я уже давно думаю на тему, что если заменить всего одну букву в твоей фамилии получится ПЛОХОТА! От слова «плохо».

Собственно, он сказал то, что я давно уже сделала в своих байках о Захаре Сергеевиче. У меня от неожиданности брови сделались домиком, Захар Сергеевич это заметил и радостно плеснул в чашку кипяток.

– На! Не облейся, а то наш главный вот-вот это сделает. Видишь, как его чашка накренилась? Сейчас детство вспомнит.

Не знаю, что собирался ответить главред, но в этот момент дверь распахнулась. На пороге возникла плотная женская фигура в тёмно-синем драповом пальто, кокетливой черной шляпке, роговых очках с ярко-красными губами.

– Здравствуйте! Я к вам. Моя фамилия Хохолкова. Пришла купить последний выпуск альманаха. Там есть моя публикация? – обратилась к главреду. – Если нет я возьму один экземпляр, а если есть – десять.

– Вы садитесь, дорогая Валерия Николаевна. Ваша публикация будет только в следующем номере, а текущий стоит взять и почитать.

– Да. Присаживайтесь, а посадит вас прокурор, – внес свою лепту Захар Сергеевич.

– Какой Вы лихой, – закокетничала Валерия Николаевна, приподнимая под шляпкой одну бровь.

– На значок ГТО готовится, – ввернул главред, – грозно буравя глазами Плахоту. Но тому было хоть бы хны. Он уже взял даму под локоток пытаясь одной рукой снять с нее пальто.

– Вы уже платили членские взносы за следующий год? – спросил он.

– Ей не надо. Она не член нашего клуба, – ответил редактор.

– Вот, Ольга, пиши в свою книжку, – задорно хохотнул Захар Сергеевич, – она не член! А кто? Стало быть, членша. Остатки женщины.

– Захар, я тебя сейчас убью, – меняя мозаику на лице, пошел фиолетовыми пятнами главред. – Налей даме чая. Она с мороза.

– Налью, налью… – засуетился Захар Сергеевич, быстро пристраивая пальто на вешалку. – Ну что? Будем сегодня говорить о наших мертвецах? – Обратился к главреду.

– О каких мертвецах? – Очки Валерии Николаевны съехали на кончик носа, тёмно-ореховые глаза, наполненные ужасом, воззрились на Захара Сергеевича.

– А-а… пустяки, – протянул он. – Речь идёт о тех, кто в реальности помер, а в номере альманаха мы представляем их, как живых. Вот, если, к примеру, вы умрете, что мы должны напечатать в альманахе ваш рассказ или некролог?

Валерия Николаевна, выпучив по-рачьи глаза поперхнулась чаем, и засобиралась домой.

– Не обращайте на него внимания, – засуетился главред, – ему на почту пора. А мы с вами еще должны побеседовать на тему вашей прозы.

– Захар! – скомандовал Плахоте, – проводи Ольгу. С ней уже все решили.

– Да-да… – отрапортовал Захар Сергеевич, сдирая мою куртку с вешалки. – Позвольте мадам, раздеть вас, тьфу, одеть вас.

– Позволяю, – стараясь сохранить остатки лица, ответствовала я, – торопясь скорее выйти вон. Захар Сергеевич потопал следом.

– Ольгунчик, – расплылся в широченной улыбке он, открывая входную дверь, галантно пропуская меня вперед, – ты тоже пиши, пиши. Тебя отличат, тьфу, наградят. А остальную шоблу мы поставим на место. Кстати, ты слышала, вроде, в декабре опять будут вручать памятные медали. Пойдешь получать? А то в прошлом году я промахнулся. Перепутал Союз журналистов с Союзом писателей, ну теперь-то у меня два удостоверения есть. Имею право.

– Подумаю, – ответила, прыснув потихоньку в кулак, вспоминая его прошлогодний заход за медалью.

Медаль

Ещё с юности, когда Захар Сергеевич служил младшим лейтенантом, он обожал вафли. Обычные советские вафли – сухие, хрустящие, лёгкие, мелкопористые, изготовленные из жидкого взбитого теста, в шоколадной глазури и обязательно со знаком качества. Он гордился вафлями и страной, которая их выпускает, с каждой зарплаты покупал несколько коробочек. Вечерком не спеша ел за чаем. Он и Риту к ним приучил.

Прошло время, исчез Советский Союз, а с ним – и те самые неповторимые вафли. Захар Сергеевич переживал потерю остро, но, в конце концов, смирился. Дослужил до начальника штаба, уволился, ушёл на заслуженный отдых.

Что делать на пенсии? Решил попробовать себя в творчестве – стал писать стихи, сочинять прозу. Подвизался к военной газете, и его даже стали печатать. Дослужился на писательской ниве до члена Союза писателей-переводчиков, так как знал неплохо польский язык. А поскольку давно осел в Москве, вскоре нашёл уважаемое литературное сообщество и стал активным его членом.

Однажды зашёл в супермаркет и увидел те самые вафли, на которых не было знака качества, но зато на коробке светились пять шикарных медалей – престижные международные награды: вот – бронзовые, полученные на международном профессиональном конкурсе продуктов питания «WORLD FOOD MOSCOW»; вот – золотые, с международного профессионального конкурса продуктов питания «WORLD FOOD MOSCOW», дипломы 1-й, 2-й и 3-й степени, выданные на конкурсе «Лучшее кондитерское изделие» на 5-м Московском международном сахарном форуме. Взял по старой привычке пять коробок. Дома, за чаем, бережно раскрывая их, любуясь упаковкой, водил пальцем по нарисованным медалям.

– А ведь я заслуженный человек и достоин таких медалей. Пишу стихи, прозу, неоднократно печатался в разных литературных альманахах, служу в редакции всеми уважаемого журнала «Московский прибамбас», выступаю на собраниях, помогаю редакции.

Его мысли прервал телефонный звонок, словно там, наверху кто-то прочитал его думы и решил ответить на монолог. Звонил один из членов литературного клуба.

– Захар, привет. Павлинский беспокоит. Слышал новость? Можно получить памятную медаль им. Лермонтова. Ты же у нас член?

– Член, – машинально ответил Захар Сергеевич.

– Так вот, – тараторил голос в трубке, – через неделю будет большое собрание членов Союза писателей. Всем будут вручать памятные медали.

– А что для этого нужно? – засуетился Захар Сергеевич.

– Ничего особенного, – радостно вещал Максим Иванович, – приходишь за полтора часа до начала собрания, регистрируешься, пишешь свои данные в анкету, проходишь в зал, слушаешь выступающих, получаешь медаль.

– Спасибо. Буду. – По-военному чётко ответил Захар Сергеевич. Лицо его засветилось, глаза заблестели, очки вспотели.

– Рита, – крикнул жене, – меня наградят.

– Посмертно? – отозвалась жена.

– Не смешно, – буркнул Захар Сергеевич.

Спустя неделю Захар Сергеевич, собираясь на мероприятие, инструктировал Риту:

– Купи графин водки, закуску, фрукты, торт. Когда вернусь, чтобы всё стояло на столе. Будем медаль обмывать. Мои звёздочки в юности помнишь? Бросаешь на дно стакана с водкой и залпом выпиваешь. Одна звезда – один стакан, две звезды – два, и так далее.

– Захарчик, – нежно погладила рукой по гладко выбритой щеке супруга Рита, – тебе уже нельзя стакан залпом. Так и окочуриться недолго. Я тебе поставлю большую рюмку. Договорились?

– Нет, стакан, – заартачился Захар Сергеевич, застёгивая клетчатое пальто, натягивая на голову кепку в духе Шерлока Холмса. – Гуд бай, Ритуся. – Поспешил захлопнуть дверь.

В зале гостиницы, где проводился съезд писателей, царили шум и гам. Вокруг несчастных взмыленных секретарей, которые сидели за отдельными столиками, столпилось неимоверное количество мужчин и женщин. Все хватали анкеты, быстро заполняли их, проходили в зал. Захар Сергеевич тоже выхватил листок, нервно заполнил его и поспешил сесть поближе к сцене. Началось собрание. Говорили много: о путях истории, о том, как нужно и не нужно писать, как объединить начинающих писателей и классиков. Захар Сергеевич даже зааплодировал председателю собрания за слова:

– Писатели не должны замыкаться в себе. Только в общении, читая произведения друг друга, литераторы набираются мастерства, становятся опытнее.

Правильно подумал он про себя: «Главное – подвешенный язык, ибо язык – оружие литератора, всё равно что пистолет. Чем крепче язык – тем сильнее воин». Хотя, конечно же, он ждал вручения медалей.

Наконец торжественная часть закончилась. Председатель встал, громко сообщил о вручении памятных медалей всем участникам съезда. Захар Сергеевич выпятил грудь, приготовился. Дырочку на пиджаке он ещё вечером просверлил. После тридцать пятой медали слегка размяк, потому что устал ждать. После шестьдесят седьмой его охватило лёгкое беспокойство: не забыли ли про него? После восемьдесят второй побагровел, ибо медалей и присутствующих оставалось всё меньше. Каждый участник съезда, получив свою награду, быстро уходил из зала праздновать. Когда достали последнюю медаль, в зале оставались три человека – Захар Сергеевич, уборщица и охранник. Председатель улыбнулся, посмотрел в глаза Захара Сергеевича:

– Благодарю вас за терпение. Вы один досидели до самого конца заседания.

– А где же моя медаль? – максимально спокойно постарался спросить несостоявшийся медалист. – Я же заполнил анкету.

– М-м… – протянул председатель, копаясь в бумагах, – как ваша фамилия?

– Плохота! Плохота моя фамилия. Я, между прочим, тут вам не нос моржовый, а подполковник нашей доблестной армии, хоть и в отставке.

– Не волнуйтесь. Сейчас разберёмся, – мягко ответил председатель, доставая анкету. – Та-а-к, – протянул он, – Плохота Захар Сергеевич. Вам не положена медаль.

– Как это – не заслужил? – вмиг сделался заикой, возмущённый Захар Сергеевич.

– Просто вы не член Союза писателей, – поднял на него глаза председатель, потирая рукой лысину.

– Я не член? Я не член? – сжал кулаки Захар Сергеевич, собираясь объяснить председателю в ближнем бою, кто тут член, а кто нет.

– Вы, – продолжил председатель, – член Союза писателей-переводчиков, а это совсем другая организация.

– А-а… – взвыл диким вепрем Захар Сергеевич и бросился из зала вон.

Рита сидела за накрытым столом одна вот уже четыре часа – муж всё не появлялся.

«Верно с друзьями-писателями пошёл отмечать свою медальку», – думала она.

Неожиданно дверь распахнулась, на пороге возник муж. Красный, как редкая разновидность бойцовой рыбки с бурыми пятнами по лицу. Пьяный в щи, изрыгающий нечленораздельные звуки.

– Где медаль? – съязвила Рита, глядя на мычащего мужа. – Проглотил, али не досталось?

– Да я их раком! Я их… Володи Дубинины, подгузники на подтяжках, козепопцы, кони педальные, чтоб им всю жизнь ежей рожать!

– Ну, хватит, – не выдержала Рита, – прекрати истерику!

– Ты ещё! – не мог остановиться Захар Сергеевич.

Шагнул в кухню, схватил графин с водкой и, встав в позу горниста из пионерского лагеря «Артек», осушил его одним махом.

Всю ночь перед его глазами стояло плачущее лицо жены. Вокруг её головы летали бронзовые и золотые медали с вафельной коробки.

Он проспал до обеда. Вечером Рита, обмотав голову мужа смоченным холодной водой полотенцем, посадила ужинать за стол.

– Завтра заедешь в свою редакцию, получишь медаль.

– Как так? – не понял Захар Чергеевич.

– Я обо всем договорилась. Впрочем, – вздохнула Рита, – как и всю жизнь договариваюсь. Кушай – никого не слушай. Завтра будем обмывать твою медаль. Да и вафли к чаю я купила.

Драка в редакции

На одном из собраний творческого клуба поэт Иван Каинов, вернувшийся из поездки на Соловки, решил зачитать присутствующим своё стихотворение, написанное в путешествии.

– Соловки! Моя сбывшаяся мечта. Я написал стихотворение находясь в храме. Отдал его попу. Очень благодарил. Очень. Сказал на стенку повесит. Пусть прихожане читают. Сейчас зачитаю. По-моему, получилось гениально.

Иван отставляет одну ногу, вытягивает руку вперёд, поднимает голову повыше и задорно тряхнув русым чубом начинает читать стихотворение.

Собравшиеся молча слушают. Неожиданно из дальних рядов зала раздался грубый голос, прервавший тишину.

– Слышь! Гений в шляпе. Бред собачий. Бедные прихожане.

Каинов поперхнулся, лицо его побагровело, превращаясь в панцирь варёного рака.

– Да, что ты понимаешь в поэзии!

– Я критик как-никак, – поднялся со своего места объёмный и румяный мужчина. – В приличной газете работаю. Веду поэтическую колонку. В стихах разбираюсь. Повторяю, бред собачий.

– Да я! Как сейчас дам в рыло! – Замахнулся щуплый Ванька Каинов на крепкий шкаф с фамилией Антресолев.

– Агрессивный поэт! В психушку пора, – не унимался критик.

– Достал! – Сорвался с трибуны Каинов, рванув что было силы в задние ряды.

Разнимали творческую интеллигенцию всем собранием.

Незабудки России

Мир литературы часто потрясают различные мистификации, и однажды, на очередном съезде писателей произошел чрезвычайный случай. Взбунтовались женщины. Потребовали раскола Союза писателей на два лагеря: мужской и женский. Раньше в Союзе Писателей женщин было мало, теперь же их ряды расширились, и им надоело сидеть в тени гениальных мужчин. Посовещавшись, женщины пришли к выводу: «Нужен свой независимый Союз.» По этому случаю на сцену поднялась представительница прекрасной половины, возглавляющая отдел переводчиков.

– Дорогие мужчины, мы не можем более сидеть сложа руки и смотреть, как вы рассматриваете нас и наше творчество под лупой. Многие достойные произведения, написанные женской рукой, безжалостно выбрасываются в корзину, потому что их написал не мужчина. Обратите внимание! Главными редакторами почти любого приличного издания сидят седовласые судари. Почему-то они считают, что женщины должны писать только детские книжки или любовные романы. Мы способны на большее и хотим создать свой независимый союз писателей «Незабудки России».

Фото автора

Председатель собрания чуть стакан с водой не выронил.

– Боже мой! – взвился со стула. – О каких незабудках вы говорите? Это несерьёзно. Никто не умаляет ваших заслуг. Среди женщин прекрасные поэтессы и прозаики с мировым именем. Вспомните: Анну Ахматову, Марину Цветаеву, Беллу Ахмадулину, Людмилу Улицкую, Агнию Барто. Многие из вас: красивы, умны, талантливы. Во все времена в Союзе Писателей были женщины. Я бы сказал лозунгом: «Семьдесят восемь лет в струю».

Но переводчица не унималась. Её подбадривали соратницы, подмигивая глазами, размахивая руками и надушенными платочками.

– Какие струи? Вы всё об одном. У каждого – свой Пегас, и гарцует у каждого он по-своему. И не надо ёрничать на тему красивых женщин, которые всегда вызывают у мужчин мысль, что у неё кто-то есть, и в итоге она либо не достается никому, либо тому, кто ни на какую мысль не способен. Не надо нас сравнивать с домохозяйкой, которая просит в магазине изопродукции: «Мне, пожалуйста, вон ту фаянсовую кису!» А это не киса, а Семен Михайлович Буденный! Мы достойны быть услышанными, хватит нам быть бабой на сеновале под грузом именитого писателя, который подкладывает под нас стопку своих книжек, чтобы не проваливался зад. Противопоставим женскую литературу мужской, уж, если, на то пошло, мы давно заняли самые видные места на книжных полках. Кто не знает: Дарью Донцову, Татьяну Устинову, Александру Маринину. Женский взгляд на мир гораздо богаче. Мы не мужчины, которые встречают человека по одежде, а провожают по морде.

Председатель:

– Кстати о мордах, как это слово будет звучать по-английски?

Переводчица:

– Mug.

Председатель:

– Браво! Раз уж морда проявилась, давайте сделаем кулак. А по-испански?

Переводчица:

Torcer el hocico!

Председатель:

– Вот и занимайтесь переводами. Зачем вам свой Союз? Его же не признают ни у нас в стране, ни за рубежом. В литературе нет различия между мужчинами и женщинами. Всё дело в таланте, ибо писатели делятся: на известных, безвестных и пропавших без вести. Читатель часто не знает, кто кроется под псевдонимом. Я знаю гениальные романы, написанные мужчинами от женского лица. Вы мне напоминаете историю про два портрета: академика Иванова, который изобрел паровоз, пароход и самолет; и академика Петрова, который изобрел академика Иванова. Предлагаю создать рубрику «Незабудки» в журнале «Работница» и на этом закончить дискуссию.

Переводчица с вызовом:

– Незабудкой по лицу.

Председатель:

– Договорились. Мне только что передали, Вам звонил муж, говорит, Вашу шубу украли.

Переводчица убегает.

Председатель, потирая руки:

– Ну что же… Для многих женщин красивая шуба является не столь материальной, сколько психологической ценностью.

Так и распался «незабудковый союз» не начавшись.

РАССКАЗЫ О ЖИВОТНЫХ

Ромка

Фото автора

Его принесли в клетке на мой день рождения. Он две недели прожил в духовке, пока ему принесли подарочную клетку и отправили к будущей хозяйке. Это был молодой полуторамесячный попугай кореллы.

Смеющиеся гости гурьбой ввалились к нам в дом и предъявили подарок. Оказалось, у этого чуда в перьях есть имя. Мой друг Сашка, у которого жил попугай, как раз просмотрел по ТВ замечательный мультфильм про боцмана и попугая. Главными героями мультика были: усатый моряк и большой попугай, которого звал Рома. Сашка, недолго думая, тут же назвал подарок Ромкой.

Роман был весьма неказист с виду: серенький, голос противный, режущий. Сквозь прутья клетки на нас с интересом смотрели крупные глаза-бусины. Клетку определили на кухню, на подвесной шкафчик.

С этого дня началось общение попугая с семьёй. Каждое утро начиналось с пронзительного вопля на кухне, от которого все домочадцы подскакивали в кроватях. С шевелящимися на голове волосами и сонными глазами, они смотрели друг на друга, не понимая, что происходит: то ли налёт, то ли пожар, то ли наводнение. Пришлось принять меры. Клетку на ночь стали накрывать черной тряпкой, друзья-биологи подсказали, что все попугаи, да и вообще птицы, боятся темноты.

С каждым днём Ромка нас поражал всё больше и больше. Он был страшно любопытен. Любознательность просто перла из этого комка перьев. Сидеть в клетке Ромка не хотел, скандалил до тех пор, пока мы не отпирали его тюрьму. Он тут же садился на плечо заглядывая сбоку в глаз хозяина и начинал перебирать клювом волосы за ухом. С этого момента мы начали его обучать разным словам: «Ромочка, Рома-а хороший-й». Попугай наклонял голову и почему-то начинал квакать, придвигаться по плечу ближе к уху, и если в этот момент разговор на двоих прекращался, клюв кореллы приоткрывался и пребольно щипал вас за ухо. После такого щипка ухо горело и светилось красным светом. Приходило осознание своей неправоты.

Особенно забавно было наблюдать за этим безобразником по утрам, когда все собирались на работу. Как только хитрец слышал из-под тряпки чей-нибудь голос, он громко заявлял о себе, предполагая, что хозяева глухие и пропустили мимо ушей его душераздирающий крик. Если через минуту тряпку не снимали, вопль повторялся громче и резче. Ровно до тех пор, пока кто-нибудь из нас не бежал на кухню и с осатанением сбрасывал тряпку. Наш герой с разинутым клювом кивал с жердочки приветствие и шепеляво выводил «Привет!». Мы открывали клетку, и Ромка совершал первый променад по квартире.

Было очень весело. Все домочадцы бегают по квартире, а попугай летает и кричит вместе со всеми. Особенно он любил принимать участие в общей борьбе за ванную и туалет. За завтраком, несмотря на то, что Ромке еду клали первому в клетку. Он никогда не ел свою еду, а садился на обеденный стол и начинал суетливо бегать, виртуозно обегая все тарелки восьмерками. Пришлось выяснить и кулинарные пристрастия нашего подопечного. Однажды я ела куриную лапку и только-только поднесла её ко рту, как Роман взлетел со стола и с криком «Вонзай!» вцепился обеими лапками в неё. От неожиданности я раскрыла рот и выпустила добычу. Агрессор, тяжело порхая, взлетел на кухонный шкафчик, где приняв позу «орла», сел поверх ноги и начал клевать жареное мясо. Этого мы от него не ожидали.

К пяти месяцам Ромка стал настоящим красавцем. У него оперилась желтым цветом голова, на которой маками расцвели оранжевые щёчки. Его хохолок стал частенько задорно торчать вверх.

Повзрослев птица-говорун научилась трем небольшим фразам: «Привет, Рома!», «Кто там?», «Хороший привет!», и занялся поиском подходящей супруги. Для начала Рома оккупировал посудный навесной шкаф. Он посчитал, что там можно свить гнездо. Нас это удивило, мы сели за книжки и, проштудировав их, выяснили, что кореллы – самцы преданные мужья и высиживают яйца без участия самки, т.е. «мадам» занимается кладкой и изгоняется из семейных пенат, поскольку несерьезно относится к браку и доверять ей святое (детей) нельзя.

Ромка очень ответственно подошел к этому вопросу. Он садился на краю шкафчика и зорко следил, чтобы ни одна душа не смела подносить руку к посуде. Если, все-таки, надо было достать тарелку, жених раздувался на глазах, растопыривал крылья, стараясь казаться больше своих размеров и начинал громко шипеть, делая головой выпады в сторону обидчика. Порой приходилось доставать чашки с веником в руках. По непонятным причинам веник производил ужасающее впечатление на Романа, и он юркал внутрь шкафа, кося оттуда черной бусиной.

В качестве посадочной площадки этот хохлатый аэроплан избрал лысину моего отца, и ему приходилось постоянно ходить с платочком в руках, периодически протирая темя.

В жёны попугай выбрал большую куклу с длинной шевелюрой каштановых волос. Ромка садился ей на голову, и часами нежно перебирал её волоски, насвистывая и бубня признания сквозь клюв. После бурной любви с куклой сыпались просьбы посетить посудный шкаф и отложить яйца. Кукла, естественно, не соглашалась. Тогда всё начиналось сначала, до тех пор, пока «брачующийся» не терял последние силы.

Чуть позже в нашей семье прибавился еще один жилец – хомячиха Луиза. Она тоже обустроилась на кухне. Её клетка стояла на табурете. Хомячиха с первых же дней начала активно запасаться провиантом на случай всемирной голодовки. У них с Романом произошёл забавный случай. Оба наших питомца обожали листья одуванчиков. Каждый член нашей семьи, обязательно собирал листики и приносил их домой. Ромка обычно первым брал свой листик, кричал и начинал вертеть в клюве. Луиза всё делала медленнее, но основательней. Она разрезала резцами листик на несколько частей и распихивала это богатство по защечным мешкам, становясь при этом страшно аппетитной барышней с круглыми формами.

Однажды Ромка и Луиза получили свои листики и сели с ними разбираться. Хомячиха мгновенно распределила зелень по мешкам и завидущими глазами уставилась на Романа. Роман же, как назло, уселся перед хомячихой и начал вертеть одуванчик в клюве. Нервы грызуна не выдержали. Луиза встала на свои короткие ножки и медленно пошла к попугаю. Подойдя к нему вплотную, аккуратно обрезала резцами одуванчик с двух сторон клюва Ромки, и не спеша дотолкала его в свои защёчные мешки. От такой наглости Ромка заверещал пронзительным голосом, но хомячиха на него даже не взглянула. Её интересовал малюсенький кусочек листика, остававшийся в клюве горластого попугая. Она уселась на задние лапки сверля остатки еды. Забрать еду не получилось. Уйдя мыслями в себя, Луиза повернулась спиной к Ромке. Он не растерялся. Разбежался и клюнул обидчицу в толстый зад. Луиза сделала кульбит в воздухе, приземлилась на пол, и ошарашено села вращая глазами во все стороны. Она так и не поняла, что это было? Пришлось впредь раздавать одуванчики по отдельности.

А ещё Рома любил танцы. Как только раздавалась музыка «диско» и гости на празднике начинали танцевать, он садился на жердочку, закатывал глаза и начинал раскачиваться наподобие маятника. Один раз он доплясался до того, что просто упал с жердочки на дно клетки, издав жуткий вопль.

При звонке во входную дверь слышался крик: «Кто там?», при входе на кухню: «Привет, Рома», а если ему что-то не нравилось, Ромка бросался кусочками ластика, небольшими корочками хлеба, капустными листами и еще тем, что найдёт и ему под силу будет поднять в клюве.