Читать книгу "Безмолвная"

Глава 15

Мы с Чжан Цзин идем в нашу студию. По дороге нам два раза встречаются слуги, дежурящие в коридорах. Я слышу их до того, как они успевают нас заметить, и каждый раз прячусь, так что нас не видят. Чжан Цзин наблюдает за этим без всяких комментариев, пока мы благополучно не оказываемся за закрытыми дверями студии. Я начинаю зажигать лампы, чтобы можно было работать.

«Фэй, – говорит она наконец, – как это у тебя получается? Что с тобой случилось? Ты там, внизу, получила какие-то чары?»

Я улыбаюсь, сознавая, что мои способности действительно можно принять за волшебство. И, по правде говоря, я ведь не знаю, не участвовала ли в этом какая-то магия: мне до сих пор непонятно, почему со мной это случилось.

«Ко мне вернулся слух», – сообщаю я ей.

Меня удивляет то, с какой легкостью я могу это сказать. Похоже, что после всего, что я пережила и узнала, слух стал просто еще одной невероятной вещью из множества других. Поскольку Чжан Цзин и так довольно трудно поверить остальному, я ничего не теряю, поделившись с ней и этим известием.

«Не может быть!» – восклицает она.

Это становится ее стандартной реакцией.

«Поверь, для меня это так же невероятно, – отвечаю я. – Я потом тебе еще про это расскажу, когда будет время. Сейчас нам надо браться за дело».

И, как всегда, Чжан Цзин берет с меня пример. В студии все осталось по-прежнему, отчеты о вчерашнем дне на нескольких полотнах еще не закончены. Беглый взгляд на то, что изобразили другие подмастерья, подтверждает сказанное Чжан Цзин. Это – рассказ о прошлом дне, отражающий возврат металлов и отказ в продуктах. Даже нас с Ли Вэем упоминают: наверное, впервые с момента объявления о нашем появлении на свет. Я также вижу отчеты о срочных совещаниях и ссорах, которые уже возникли из-за нехватки еды. Второй подмастерье Старейшины Чэня – Цзинь Луань великолепно передала, как несколько возмущенных шахтеров собираются в центре поселка. Наверное, ее очень обрадовало мое исчезновение.

Я велю Чжан Цзин приготовить мне несколько полотен для рисования. Обдумываю, какие именно эпизоды отразить и как сформулировать основное сообщение. Мне предстоит сложная задача, и сейчас нет времени выписывать все мельчайшие детали так, как меня учили. Необходимо рассказать главное, и тут значение будет иметь только правда.

Я начинаю со слов, выписывая иероглифы, составляющие мою историю, крупно и ярко. Чжан Цзин стоит рядом и наблюдает за моей работой, с готовностью смешивая новую порцию туши, когда моя начинает подходить к концу. Прежде всего я рассказываю о том, как мы с Ли Вэем спускались вниз. Экономя время, я не вдаюсь в подробности и только подчеркиваю, что это опасно, но возможно. Если наш поселок все-таки переселится отсюда, я хочу сказать людям, что это осуществимо, и не слишком их напугать – по крайней мере, в этом отношении. Им и без того будет чего бояться.

Когда я дохожу до рассказа о деревне Нуань, я включаю в него больше деталей: тела мертвецов, хаос в деревне… в деревне, которая так похожа на наш поселок. Это – мрачное воспоминание, к которому мне не хочется возвращаться, но об этом тоже надо рассказать. Дойдя до того момента, как мы с Ли Вэем добираемся до подножия и впервые видим город, я делаю паузу. Моей душе художника, который видит мир и хочет его запечатлеть, хочется уделить время подробному изображению города. Несмотря на все скопившееся в нем зло, он остается удивительным: единственным большим городом, который доведется увидеть нам всем. Мне хочется рассказать про те разукрашенные здания, перечислить все выставленные на продажу товары, передать впечатление о поющих детях… но времени на все это нет. Я просто описываю его, как оживленное, яркое поселение, подчеркнув, что там изобилие продуктов, и перехожу к рассказу Нуань.

Вот эту часть я передаю очень подробно, указывая на сходство между нашими двумя поселениями, и повествую о том, как шахты их убивали – и как город от них отвернулся. Я рассказываю про их лагерь и про отношение окружающих, про то, как многие лишились надежды и голодают так же, как в то время, когда они еще жили на плато. И, наконец, я завершаю свой отчет кратким пересказом погони за нами и говорю, как мы с Ли Вэем расстались. Хотя эта часть рассказа очень волнующая, я опять прибегаю к краткости. В данный момент мои собственные проблемы не имеют значения. Мне нужно, чтобы в моем поселке узнали о самопожертвовании Ли Вэя и о безжалостности города.

Когда я завершаю свой отчет, то сама изумляюсь тому, сколько написала. В нормальных условиях такое количество каллиграфического текста было бы работой нескольких подмастерьев. А еще их письмена были бы гораздо более выверенными: каждый мазок кисточки был бы нанесен осторожно и точно. Мой текст, хоть и не всегда аккуратен, остается подробным и легко читается. Я использовала крупные, широкие линии, чтобы все можно было прочесть издалека.

Теперь Чжан Цзин готовит мне краски: я берусь за иллюстрации. Рисую я даже поспешнее, чем писала, но я достаточно хорошая художница и вижу, что мои способности все равно заметны. На одном из рисунков я изображаю дом из деревни Нуань: разрушающееся помещение и трупы целой семьи, погибшей от голода. Картина получается мерзостная, но, видя потрясенное лицо Чжан Цзин, я понимаю, что она мне удалась. На второй иллюстрации я показываю, как сейчас живут люди Нуань: обшарпанный лагерь из шатров, худые и грязные люди… Это моим соотечественникам тоже следует увидеть.

Не знаю, откуда у меня берутся силы на все эти картины. Мучительный подъем этой ночью уже высосал из меня все силы. Мне кажется, что это будущее (Чжан Цзин и всех остальных) дарит мне приток энергии и вдохновение, которые помогают закончить этот лихорадочный, зловещий шедевр. И Ли Вэй, конечно. Он все время, неизменно, остается в моих мыслях, помогая не сдаться. Сестра снабжает меня красками, так что я не делаю пауз – только макаю кисть или меняю цвет.

Наконец я потрясенно осознаю: я сделала все что возможно за столь короткий срок. Стоять спокойно после отчаянной спешки почти невозможно, но я заставляю себя обвести взглядом все полотна: мой величайший и ужасающий труд.

«Надо отнести все это в центр поселка», – говорю я Чжан Цзин.

Широко раскрыв глаза, она оценивает масштаб моей работы. Она наблюдала за мной все это время, но только теперь решается заговорить.

«Это действительно правда, да? – спрашивает она наконец. – Все это? То, что случилось с теми людьми. Что случится и с нами».

«Да», – подтверждаю я.

«Ты ничего не говоришь про слух, – замечает она. – Разве это не важно?»

Чуть поколебавшись, я отвечаю:

«Для судьбы нашего поселка – нет. Позже мы сможем разобраться с тем, что происходит со мной. А сейчас нам надо помочь остальным».

Чжан Цзин кивает, соглашаясь со мной.

«Скажи, что мне делать, сестричка».

На мгновение любовь и вера, отразившиеся в ее взгляде, настолько меня потрясают, что я готова сломаться и разрыдаться. Я прячу свое смятение, крепко обнимая ее, чтобы она не увидела, как я смахиваю слезы. Когда я наконец отступаю назад, то, надеюсь, выгляжу более уверенно, чем себя чувствую.

«Ладно, – говорю я ей. – Теперь нам надо вывесить все это в центре поселка».

Эта задача сложнее, чем можно подумать. Хотя большая часть слуг держится рядом с кухней, охраняя запасы продуктов, все равно остается опасность, что кто-то из них забредет в то крыло, где находится студия. Из-за этого выбираться из здания приходится с особой осторожностью. Не меньшую трудность представляет собой обращение с самими полотнами. Хотя обычно подмастерья подправляют отчеты утром, большая часть работы успевает подсохнуть за ночь. Сейчас нам с Чжан Цзин надо заботиться о все еще влажных красках и туши, следить за тем, чтобы не испортить надписи и изображения, над которыми я столько трудилась.

Нам приходится сделать несколько ходок. Я никогда не считала этот каждодневный утренний переход особо долгим или трудным, но сейчас, повторив его несколько раз в моем нынешнем состоянии, я начинаю думать, что он почти такой же выматывающий, как спуск с горы. В центре поселка ночуют многие попрошайки: они теснятся друг к другу, чтобы согреться. Мы стараемся обходить их и не тревожить, но при виде их мне становится тошно: я понимаю, насколько вероятно то, что другие наши люди – в том числе и Чжан Цзин – разделят их судьбу, если мы ничего не предпримем.

Мы с Чжан Цзин заканчиваем выставлять мой отчет как раз к тому моменту, как небо на востоке становится фиолетовым. Скоро поселок начнет просыпаться. Скоро все увидят то, что я создала.

«Тебе надо вернуться, пока никто не знает, что ты в этом участвовала, – говорю я сестре. – Иди, проснись вместе со всеми, позавтракай, как всегда. А потом посмотрим, что будет».

Моя сестра одаряет меня милой грустной улыбкой.

«Я предпочту остаться рядом с тобой. И потом, на завтрак еды нет».

Ее слова меня потрясают. Я опускаюсь на колени прямо на помосте и, развязав дорожный мешок, достаю часть продуктов, которые захватила с собой, чтобы показать остальным. При виде еды Чжан Цзин шумно вздыхает: по ее глазам видно, насколько она голодна. Я отдаю ей немного плодов и последнюю булочку.

«Возьми и иди обратно, – настаиваю я. – Я знаю, что ты на моей стороне, но мне будет спокойнее, если ты вернешься домой. Не знаю, как остальные отнесутся ко всему этому – и ко мне. Особенно если решат, что это из-за меня у них нет еды».

Я снова завязываю мешок, а Чжан Цзин накрывает мою руку ладонью и легонько ее сжимает.

«Если я тебе буду нужна, скажешь».

«Обязательно. А сейчас твоя главная помощь мне – это оставаться в безопасности».

«А это что?» – спрашивает она, указывает на красный промельк у меня в мешке.

Я сжимаю край красного шелкового платья и с переполненным сердцем вспоминаю Ли Вэя.

«Риск, который обернулся удачей. Будем надеяться, что сейчас тоже так будет. А теперь иди».

Еще раз стремительно и крепко меня обняв, Чжан Цзин послушно убегает по главной поселковой улице к училищу. Я понимаю, что мне, наверное, тоже следовало бы поесть, но в кои-то веки у меня совершенно нет аппетита. Я слишком взвинчена, нервы у меня напряжены до предела. Я заставляю себя выпить воды и сажусь, поджав ноги. Наблюдая за тем, как небо светлеет, я дожидаюсь пробуждения поселка.

Первый человек, которого я вижу (не считая спящих попрошаек), – это фонарщик. Он плетется по главной улице со своим факелом, пытаясь подавить зевоту. Обычно в нашем поселке он просыпается первым и зажигает разнообразные фонари, которые освещают дорожки до восхода солнца. Добравшись до центра поселка, он застывает на месте: он меня узнал и, конечно же, вспомнил обо всем, в чем меня обвиняют. Потом его взгляд медленно переходит на отчет, рядом с которым я сижу. Хотя сейчас еще очень рано, четкие черные каллиграфические надписи хорошо видны. Он читает, и, по мере того как его взгляд перемещается по моим записям, у него начинает отвисать челюсть.

Закончив, он ничего мне не говорит, но я ясно вижу его изумление. Факел выскальзывает у него из рук и бесполезно горит на утрамбованной земле. Он разворачивается и со всей доступной ему скоростью убегает в жилую часть поселка.

Вскоре в центре начинают собираться остальные. Некоторые из них – это те, кто вышел по обычным утренним делам. Другие приходят поспешно: я подозреваю, что они узнали обо мне от фонарщика. Вести распространяются быстро, и, когда я вижу поспешно приближающихся старейшин, вышедших из дома задолго до обычного времени, я понимаю: мое присутствие и неожиданное творчество полностью поломали обычный распорядок дня нашего поселка. Чжан Цзин стоит с другими слугами позади подмастерьев, и, к моему огромному облегчению, на нее никто особого внимания не обращает.

Толпа растет, и вскоре мне уже кажется, что здесь собрался весь поселок. Я много раз стояла на помосте перед всеми, рядом с завершенным отчетом. Однако сегодня я впервые привлекаю столько же внимания, что и полотна. Я стараюсь встречать чужие взгляды как можно спокойнее, гордясь тем, что сделала – и с помощью краски и туши, и самим недавним путешествием. Я не отказываюсь от своих действий и своего желания помочь этим людям.

Долгое время собравшаяся толпа просто рассматривает меня и мое повествование. Время от времени чьи-то руки коротко трепещут в разговоре, но по большей части люди просто пытаются сжиться с тем, что я им говорю. Это придает мне смелости, и я выхожу вперед, чтобы обратиться к толпе. Сначала я считала, что позволю своей работе говорить за меня, но теперь поняла, что мне надо прибавить к ней и свое собственное воззвание. Мне страшно стоять перед всеми этими людьми, но я напоминаю себе, что не имею права оказаться трусливее Ли Вэя, который сейчас в плену у горожан. Я не знаю, что происходило после того, как его захватили солдаты, но отказываюсь думать, что он сейчас в какой-то жуткой тюрьме… или мертв. Я черпаю силы в мысли о том, что он просто ждет в одном из шатров Нуань, – ждет, чтобы я с нашими людьми к нему присоединилась. Или, может, он сбежал и уже планирует новую жизнь, освободившись от всех этих проблем. Воспоминание о его лице и решительном взгляде поддерживает меня, и я говорю.

«Все, что вы здесь видите, – правда, – сообщаю я толпе знаками. – Вот что мы с Ли Вэем узнали за последние несколько дней, ради чего рисковали жизнью. Город вас обманывает. Нам нужно собраться вместе и придумать, как спастись и обеспечить себе будущее. Я понимаю, что это тяжело слышать. Я понимаю, насколько это потрясает. Но мы не можем позволить страху – и городу – и дальше нами управлять. Даже если это кажется недостижимым, выход есть… Если мы объединимся и будем действовать сообща».

Мои руки медленно опускаются, и я с болью в сердце вспоминаю мужественное, красивое лицо Ли Вэя и как он говорил мне: «Нам неплохо удается совершать невозможное». Я заставляю себя стоять перед своими соотечественниками спокойно и серьезно.

Сначала мне никто не отвечает. Кажется, они снова пытаются освоиться с тем, что я им сказала. У меня в душе просыпается надежда, и я осмеливаюсь поверить, что люди прислушались ко мне, верят мне… и что нам удастся найти разумный путь к спасению.

Оказывается, я ошибаюсь.

Глава 16

Какой-то малознакомый мужчина, старый шахтер, первым приходит в движение. Он выскакивает на помост и, сорвав кусок моего отчета, швыряет на землю. Пока я говорила, напряжение в толпе нарастало и бурлило, и одного вызывающего поступка оказывается достаточно, чтобы начали действовать все. Воцаряется хаос.

Люди вспрыгивают на помост и набрасываются на остальные части моего отчета. Кому-то достаточно просто его сорвать, другие яростно его уничтожают, разрывая на мелкие кусочки. А кого-то отчет не интересует вообще: им нужна я. Неожиданно мне приходится думать не о том, как передать остальным мое послание. Мне надо думать, как выжить.

Злые лица нависают надо мной, ко мне тянутся руки, жестокие и цепкие. Я никогда бы не подумала, что следует бояться нападения со стороны собственных соотечественников, однако знакомый мир изменился в считаные дни. Кто-то отрывает рукав моей рубашки, я чувствую, как чьи-то ногти впиваются мне в щеку… Опасаясь худшего, я поспешно пячусь до самого конца помоста. Нападающие преследуют меня. Спрыгнув вниз, удается уйти от них, хотя кое-кто из особо распалившихся делает то же самое. На земле я оказываюсь в людской сумятице, и вскоре мне удается оторваться. Тем временем толпа в центре поселка разъяряется все сильнее.

Многие, не заметив, что я и почти все мои творения исчезли, все еще пытаются забраться на помост. Другие начинают бросаться друг на друга. Обрывки разговоров так и мелькают, и я не успеваю за ними следить. Однако кое-что повторяют снова и снова: «ложь», «смерть», «еда». Мне становится ясно, что большинство не поверили тому, что я им рассказала. Кажется, они вообразили, будто я сочинила все это, чтобы выгородить себя. Я падаю духом – не из-за того, что они так плохо обо мне думают, а из-за того, что нынешний порядок вещей настолько их поработил, что у людей нет решимости его нарушить.

Однако есть и те, кто решил, что в моих словах кроется часть правды, но их поддержка только ухудшает дело. Те, кто уже выступал против города и зол на него, рвутся в бой. Они начинают возражать тем, кто считает меня лгуньей, и я в ужасе вижу, как в толпе вспыхивают драки. Я пытаюсь говорить себе, что дело просто в том, что люди голодны и испуганы, что вчерашние проблемы вызвали у них панику и тревогу. Тем не менее мне тяжело видеть, как они погружаются в это безумие, восстают друг против друга, когда нам необходимо объединиться и выступить против города.

Вглядываясь в мятущуюся толпу, я вижу в дальней стороне Чжан Цзин: ей опасность не грозит. Она застыла с широко открытыми глазами, пригвожденная к месту страхом. Наши взгляды встречаются, и я быстро говорю ей:

«Подожди, я иду».

Не знаю, поняла ли она: на меня наталкиваются двое мужчин, пихающих друг друга, и сбивают с ног. Мое тело, и без того саднящее, болит от падения еще сильнее, но мне удается подняться на ноги и не позволить себя затоптать. Я потеряла Чжан Цзин из вида, но упорно пробиваюсь в ту сторону, где только что ее видела.

«Стойте! Стойте! – отчаянно говорю я, когда мне попадаются двое знакомых по учебе подмастерьев, дерущихся друг с другом. Они меня даже не замечают, и я, не задумываясь, протискиваюсь между ними, чтобы прекратить драку. – Прекратите! Нам надо объединяться!»

Они изумленно пялятся на меня. Я понятия не имею, из-за чего они подрались, но внезапно они действительно объединяются – в своей ненависти ко мне. Злобно скалясь, они оба бросаются ко мне, заставляя поспешно отскочить. Я натыкаюсь на какого-то незнакомого мужчину, который поначалу не обращает на меня внимания, но потом напрягается, опознав меня. Его лицо наполняется гневом, и он тоже тянется ко мне…

…И в это мгновение по поселку прокатывается невообразимо громкий звук.

Я инстинктивно зажимаю уши руками. До этого момента самым громким из слышанных мной звуков был гонг священника. Теперь это не так. Этот новый шум немного напомнил мне тот «БОМ!», но только он намного сильнее. На самом деле этот звук настолько огромный и мощный, что даже земля под нами трясется, так что многие, включая и тех, кто сейчас пытался на меня напасть, замирают и недоуменно озираются. Кое-кто даже смотрит в небо, и я их не виню. Подобные сотрясения порой ощущаются вместе с молнией, но этим ранним утром небо ясное и солнечное.

Некоторые решают, что это не имеет значения, и снова принимаются ссориться. Для других это оказывается той самой необходимой оплеухой: я с облегчением вижу, что они прекращают конфликтовать. Однако мое облегчение длится недолго: я слышу новый звук, совершенно невозможный, по крайней мере, у нас в поселке. Сомневаться не приходится, так как звук становится все громче и громче: такой шум издают копыта коней, ударяющиеся о землю, тот самый шум, от которого мы с Ли Вэем убегали под горой.

«Не может быть! – думаю я. – Наверху нет лошадей!»

Шум усиливается, и я озираюсь, пытаясь найти его источник. Мне все еще трудно бывает определить место и удаленность некоторых звуков. Однако продолжая ориентироваться, я почти убеждаюсь в том, что кони приближаются с той же стороны, откуда донесся первый «бум!». В ту сторону мы редко ходим: там когда-то был узкий перевал, который вел к плодородной долине и дороге, шедшей вниз по другому склону горы. Лавины погребли под собой этот узкий проход, создав непреодолимую, высокую стену, через которую никому не удавалось пройти…

…До этого дня.

Во мне возникает чувство страха, и оно становится сильнее по мере приближения звука копыт. Я снова мельком вижу Чжан Цзин за мятущейся толпой: она все еще ждет меня. Только времени уже не остается.

«Уходи, – говорю я ей знаками. – Уходи и прячься! Вот-вот случится нечто ужасное!»

К моему глубокому облегчению, она поворачивается и бросается бежать как раз в тот момент, когда сзади на меня накатывается новый шквал шума. Я оглядываюсь и вижу, как в центр поселка галопом вламывается настоящая армия верховых солдат. Подняв оружие, они несутся вскачь, не обращая внимания на все, что оказывается у них на пути. Беспорядок, который я недавно сочла хаосом, меркнет по сравнению с тем, что наступает теперь. Панику вызывают не только солдаты и их оружие. Кони не менее страшны. Как и я, люди видели их только на картинках. А еще для нашего поселка непривычны и страшны чужаки. Мы всю нашу жизнь видим вокруг одни и те же лица. Новые люди становятся потрясением, особенно когда они явно недружелюбны.

Вдобавок ко всему этому мне приходится выносить новые звуки – звуки войны. Набрасываясь на нас, солдаты издают резкие воинственные кличи: этот шум оказывается уродливым и отвратительным. Вокруг начинают раздаваться крики и стоны моих соотечественников: они издают их инстинктивно, под воздействием сильных эмоций. Они даже не осознают, что производят какой-то шум, но они звучат так жутко, что у меня волосы на голове становятся дыбом. Эти звуки наполняют воздух, и на мгновение передо мной встает та странная картинка из моего первого сна, после которого я начала слышать. Тогда люди тоже закричали одновременно – почти как сейчас, но менее беспорядочно. И все же сейчас я ощущаю в себе какую-то тягу, то же влечение, которое я чувствовала в других снах: словно меня зовут. Это чувство впервые пришло ко мне в момент бодрствования, однако мне некогда над этим задумываться, когда вокруг происходит такое.

Окружающие испуганно разбегаются во все стороны. Люди пытаются найти способ спастись самим и спасти близких. Нет никакой стратегии, никакого единства. Я пытаюсь понять, что делают солдаты, определить, убивают ли они или захватывают в плен, однако все мои силы уходят на то, чтобы не позволить себя затоптать.

Мне удается влезть обратно на помост, откуда я быстро охватываю взглядом происходящее – и к тому же защищена от панически бегущей толпы. Никто не хочет здесь оставаться, все стараются убежать. Солдаты объезжают площадь, стремясь задержать всех на ней. Если кто-то отбегает, их оттесняют обратно. Один мужчина – тот высокий и пугающий, с которым я уже столкнулась недавно, – пытается сопротивляться кому-то из солдат, но мускулы не спасают от сабли, которой его пронзают. Еще один из жителей не пытается сражаться, но вовремя не убирается с дороги, когда один из солдат несется прямо на него на громадном черном коне. Мужчина замирает, оцепенев от страха, и конь просто налетает на него, топча мощными копытами. Это бездумное убийство даже ужаснее, чем с помощью сабли.

Даже с теми, кого просто захватили, обращаются жестоко: бьют и теснят с равнодушной силой. Не знаю, что все это значит, но ясно понимаю, что нельзя здесь оставаться. Я спрыгиваю с помоста, рассчитывая на то, что с моим маленьким ростом можно будет пробраться через охваченную паникой толпу. Я направляюсь в сторону, противоположную той, откуда появились солдаты, надеясь, что так мне удастся сбежать из центра поселка. Бросая взгляд назад, чтобы оценить расположение солдат, я потрясенно вижу, как за ними появляется целая группа людей – худых оборванцев в цепях. И еще больше меня потрясает то, что я узнаю одного из них: Ли Вэя.

Не может быть! Он не может здесь быть! Это просто невозможно!

«Нам неплохо удается невозможное».

Как это ни странно, но, несмотря на тот ад, который возник между нами, он тоже меня видит. Наши взгляды встречаются, и я моментально меняю направление и бегу обратно к центру поселка. Мне не важно, что сейчас это самое опасное место: ведь там Ли Вэй! Он стоит последним из скованных пленников, там, где охранников меньше. А еще там почти нет жителей поселка: большинство побежали в противоположную сторону. Меня несколько раз толкают и пинают в безумстве бегства и захвата. Какой-то солдат на коне смотрит на меня, когда я пробегаю мимо него, но потом решает, что лучше заняться рослым мускулистым шахтером.

Задыхаясь, я добираюсь до скованных пленников и нахожу Ли Вэя. При виде любимого у меня легче становится на сердце. Я бросаюсь ему на шею, все еще не веря, что это правда и что он рядом, – особенно после того, как я рисовала себе самые ужасные варианты его судьбы. Он выглядит осунувшимся и усталым, у него видны синяки, но когда мы чуть отстраняемся, чтобы посмотреть друг на друга, огонь в его взгляде пылает все так же ярко. Со скованными руками ему трудно со мной говорить; внезапно он смотрит куда-то мне за спину, и с его губ срывается крик. Мне не нужна звучащая речь, чтобы понять, в чем дело. Я резко поворачиваюсь и вижу, как пеший солдат замахивается на меня саблей. Ли Вэй делает рывок вперед и вскидывает скованные руки, чтобы перехватить направленный мне в голову клинок. Солдат не ожидал, что Ли Вэй окажется настолько сильным: когда цепь и клинок встречаются, солдата отбрасывает назад. Сабля вылетает у него из руки, я хватаю ее и наставляю на шею солдата.

Я никогда раньше не держала сабель. До нашего похода в город я их даже вживую не видела. И я определенно еще никогда никого не убивала. Но, похоже, когда я приставляю саблю ему к шее, в выражении моего лица есть нечто убедительное. Хоть он и обученный воин и намного крупнее меня, его явно тревожит непривычная ситуация, в которой он оказался. Он все понял правильно. Пусть я никогда не держала саблю и никого не убивала, сейчас я колебаться не стану. Я готова на все, чтобы спасти Ли Вэя.

Я резким кивком указываю на Ли Вэя, но солдат явно ничего не понимает. Я с досадой уже не в первый раз жалею, что лишена способности общаться звуками. С быстротой молнии я указываю острием сабли на кандалы Ли Вэя, а потом возвращаю клинок к шее солдата. После моего многозначительного взгляда тот наконец понимает. Я напускаю на себя злобный вид, надеясь, что он выражает мою готовность немедленно проткнуть ему шею клинком.

Он нерешительно тянется, чтобы открыть замок на кандалах Ли Вэя, однако это оказывается уловкой. Он внезапно бросается на меня и тянется за саблей. Я не отступаю и делаю на щеке солдата глубокий порез, который моментально начинает кровоточить. Воспользовавшись его замешательством, Ли Вэй вскидывает скованные руки, так что цепь бьет охранника по голове. Он спотыкается и падает. Еще один удар Ли Вэя заставляет его потерять сознание. Дрожащими руками я отпираю кандалы Ли Вэю, а потом неуверенно смотрю на других скованных пленных, которые стоят рядом. Я не могу им всем помочь, но, возможно, некоторые из них смогут помочь друг другу. Я бросаю ключ на землю перед ними, и мы с Ли Вэем бежим из центра поселка к небольшой рощице.

Там тихо; у нас есть короткая передышка. Я снова бросаюсь к нему в объятия. Он крепко обнимает меня, уткнувшись лицом в шею, и меня окутывает его надежная сила.

«Похоже, на этот раз ты спасла меня», – говорит он, когда мы снова обретаем способность разговаривать.

«Как ты здесь оказался? Я так за тебя тревожилась! – откликаюсь я. – Я не знала, что с тобой сделали. Не знала, смог ли ты сбежать».

«По правде говоря, я и правда сбежал, – признается он. – Но потом я узнал, что они идут сюда… и сдался».

Я изумленно смотрю на него:

«Но зачем?»

«Я не мог обречь наших людей на такую судьбу – особенно когда на себе испытал жестокость солдат. А еще… – Он нежно проводит пальцем по моей щеке и добавляет: – Я не мог бросить тебя, Фэй. Мне не важно, что здесь опасно или что в Бэйго меня ждут чудеса. Мое место – рядом с тобой, где бы ты ни была».

«Я… рада, что ты вернулся. – Это – страшное преуменьшение. Донесшиеся до меня крики заставляют меня обернуться. – Надо уходить, – говорю я, отчаянно пытаясь что-то придумать. – Надо вернуться ко „Двору Зимородка“.

„Там опасно, – возражает он. – В такое заметное здание обязательно ворвутся“.

„Под ним подземные хранилища, – объясняю я ему. – Я знаю путь туда, который солдаты не заметят“.

На его лице ясно читается удивление, но он быстро кивает.

„Ладно, веди“.

Мы снова бежим. Втайне я надеюсь, что Чжан Цзин тоже вспомнила о существовании подземного убежища. Хотя до здания училища путь относительно прямой, дорогу нам преграждает масса препятствий. Солдаты перестроились и передвигаются небольшими группами, стараясь перехватить всех, кому удалось выбраться из центра поселка. Нам с Ли Вэем приходится кружить, и в какой-то момент мы оказываемся рядом с самой шахтой. Там, спрятавшись за деревьями, мы наблюдаем за солдатами, стоящими у входа: они что-то горячо обсуждают, пользуясь этими непонятными мне „словами“. Судя по их жестам и по потрясенному виду какого-то шахтера, который подбегает ко входу и застывает на месте при виде их, некоторые жители поселка укрылись в шахте. Сейчас солдаты спорят, заходить ли внутрь или просто подождать, пока оказавшиеся в ловушке не выйдут сами. Мне интересно, знают ли солдаты про ядовитые металлы и боятся ли их.

„Как вы все вообще сюда попали? – спрашиваю я у Ли Вэя. – Вы ведь не могли так быстро влезть по склону! А кони и вообще не смогли бы!“

„Мы прошли по горным перевалам, – объясняет он. – Если обойти гору, то они приведут прямо наверх“.

Конечно, я знаю про те перевалы. Про них все знают.

„Но они же засыпаны, – напоминаю я. – Громадные валуны, упавшие с той древней лавиной, человеческими руками сдвинуть нельзя. А те, кто пытались когда-то, погибли под камнепадами“.

„Их и сегодня руки человека не двигали, – говорит Ли Вэй. – Они использовали какой-то черный порошок. Я никогда раньше такого не видел, но когда большое количество подожгли, он взорвался и разнес валуны, так что мы смогли пройти“.

Я изумленно взираю на него, вспоминая тот ужасающий звук, который услышала незадолго до появления солдат. Город и люди короля и без того казались мне страшными. То, что они имеют такое оружие, делает наше положение еще более отчаянным. Почувствовав мой испуг, Ли Вэй успокаивающе гладит меня по плечу.

„Пошли, Генерал. Я потом расскажу подробнее. Нам надо двигаться“.

Наш окружной путь проходит рядом с подвесной дорогой, и там я тоже вижу солдат: они грузят и отправляют вниз брошенные вчера металлы. Мы с Ли Вэем стараемся держаться как можно дальше от них и наконец добираемся до училища. Какое-то время мы наблюдаем издали, замечая, что рядом есть солдаты. Часть жителей заковывают в цепи и уводят. Другие солдаты остались и уже начали поджигать маленькие дома. Школу они пока вроде бы не трогают: возможно, потому что опознали в ней центр управления и источник информации. Я беру Ли Вэя за руку и увожу к деревьям – поросшему лесом участку в удалении от здания и вездесущих солдат. Там я принимаюсь топать по земле в разных местах, останавливаясь и внимательно осматривая густые кусты.