Текст книги "Тень правителей"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ten-praviteley-110614.jpg)
Автор книги: Роман Воликов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Весь вечер он пил в гостиничном номере, отказавшись под предлогом усталости от делового ужина. «Мы чужие для них, пришли, всё испоганили, понастроили дорог в места, куда ходить не надо, принесли своего бога, которого зачем-то распяли, – звенело в голове от виски. – Мы для них какие-то суетливые букашки. Даже посмотреть не захотел. Он нас не видит, в нас для него ничего нет, пустота и тщеславие, оболочка никому не нужного статуса».
Утром, проблевавшись, с гудящей как колокол головой, он наскоро подписал контракт, согласившись, к изумлению эквадорцев, на самые невыгодные условия.
– Что-то вы так быстро?! – недовольно сказал всё тот же заместитель консула, провожая его в аэропорту. – Мы для вас целую культурную программу подготовили. На две недели всё расписано.
– Извините, срочные дела в Москве, – с натянутой улыбкой ответил он.– Волка ноги кормят.
«Баран ты, а не волк, – подумал провожающий. – Даже воровать не научился по-человечески…»
***
Ребекка шла по самой кромке воды, издалека размахивая рукой.
«Привет! Я родила, – сказала она. – Мальчик. Назвала Глеб».
«Сильно! – ответил он. – И кто же автор?»
«Автор – я сама».
«И всё же. Я весь в ожидании подробностей».
«Ты же отказался на мне жениться. Поэтому…»
«Прежде чем жениться, надо развестись».
«Я тебя умоляю, Карыгин. Не повторяйся за возлюбленной барона Мюнхгаузена. Тебе не идет цитировать женщин…»
Он резко поднялся на песке, открыл глаза и начал усиленно тереть их. Солнце пробилось сквозь белесую полосу тумана и безбожно слепило. В нескольких метрах рыбак в высоких резиновых сапогах монотонно закидывал удочку в море.
– Вы не видели здесь девушку в светлом платье? – спросил Павел.
Рыбак ошалело посмотрел на него: «морж хренов, вода градусов восемь, а он тут купается. Обдолбанный, наверное. Как бы копыта не откинул. Уйти что ли от греха подальше…»
С Ребеккой они познакомились на сайте. Потом она была Шарлотка, Алиса в Зазеркалье, Чёрная Мамба и ещё с десяток псевдонимов. Но именно первый врезался ему в память до такой степени, что он не стал утруждаться её настоящим именем. К фото прилагалась лаконичная анкетка: интеллигентная барышня с высшим образованием ищет спонсора и эротических утех.
В их первую ночь они плескались в ванне, выпивая коньяк и иногда выбегая на кухню покурить. «Расскажи мне ещё что-нибудь про твою лицемерную богиню…» – снова просила Ребекка. «Почему лицемерную?» – удивился он.
Он рассказывал ей давнишний фильм, названия которого не помнил, о человеке, который в грязном мексиканском кабаке встретил женщину неземной красоты, сделал её своим божеством, во имя её обманывал, покорял, убивал, погибал и воскресал, и однажды она исчезла навсегда. И он брёл по пляжу, бросал горсти песка в волны и молил богов о пощаде. С коньяком сочинялось хорошо, он расцвечивал забытый фильм подробностями, которых там, возможно, и не было.
«Боги, спускаясь на землю, не становятся людьми, – с твёрдостью, достойной библейской героини, сказала Ребекка. – Поэтому она лицемерная, твоя богиня: поиграла с человеком и забыла про него. Она же не ведает ни любви, ни жалости, ни биения сердца, она же бессмертная. Она и есть сама судьба».
– Ссылки на судьбу – удобная версия для слабаков, – размышлял он, вполуха рассматривая вместе с супругой завершение ремонта в их новой квартире. – Экий вы, батенька, однако ницшеанец. Что же вы, сверхчеловек, ведётесь на крючке у этой красавицы?
Он даже оглянулся, настолько точно прозвучал этот вопрос, будто не у него в голове.
И дело было, собственно, не столько в квартире, которую он, конечно же, оформил на её имя. Он понимал, что погружается в бездну, что это не его жизнь, и что все слова, даже самые простые и правильные приобретают почему-то совершенно иной контекст, не чужой, не другой, а именно иной, то есть совсем не поддающийся пониманию.
«Ну да, твоя жена актриса, – сказал он себе. – Вот ты и попал на спектакль». «Несостоявшаяся актриса, – со злостью добавил он. – В кино снимают жён или любовниц, а ты не режиссёр и не миллионер».
Скандалы давно уже стали фоном их семейной жизни. Жене отказывали в профессии, зрителем был он один вместо полного зала.
– Да брось ты её! – как-то сказала Ребекка, не дослушав его нытьё. – Всё это чушь, что у актрисы не может быть семьи. Женщина всю жизнь мечтает о принце с голубыми яйцами, а в результате подстраивается под того, кого предлагают обстоятельства. Я думаю, твоей мадам не нужна ни семья, ни сцена. Ей нужно только одно – блистать ежесекундно, ты же постоянный статист, слава богу, с деньгами. И вообще, покажи мне её. Ты носишь её фото в портмоне?
– Нет. У меня и портмоне, собственно, нет, – сказал он.
– Карманников боитесь, товарищ бизнесмен. Принеси фотографию, я взгляну зорким глазом и сразу приговорю. Я же колдунья, ты не знал?
– По-моему, ты заигралась на своих сайтах 18+, – раздражённо сказал он. – Какая ты колдунья? Обычная девка, которая трахается за бабки.
– Обычная?! – Ребекка лукаво посмотрела на него.
– Ну, извини, необычная. Пардоньте. Я не в настроении сегодня.
«Человек – лучший адвокат самому себе! – решил он, проезжая спустя несколько дней мимо дома, где жила Ребекка. – Не буду показывать фотографию, пусть всё катится своим чередом…»
«Вот только куда катится? – он выпил водки в ближайшем баре. – «…Я сам обманываться рад!..»
Бармен подмигнул: «Пушкина любите? Повторить?»
***
Он всегда хотел жить в загородном доме. В советском детстве зачитывался английскими готическими романами, под завывание зимнего ветра представлял горящие поленья в камине, ажурную деревянную лестницу, ведущую на второй этаж, в спальни.
Разбогатев, он выбрал место совсем рядом с Москвой и приступил к строительству. Детские мечты периодически упирались в твердолобую логику прораба и финансовых возможностей, дом получался не вполне таким, каким снился в давние времена, но, всё равно, он ему очень нравился, его дом, его пристанище.
– Мой дом – моя крепость! – с гордой опрометчивостью сказал он будущей жене, пригласив её вскоре после знакомства. – Дом почти закончен, так, небольшие отделочные работы.
Ольга села в кресло напротив камина.
– Наверное, потратил кучу денег, – сказала она. – А я за городом жить не смогу. Мне нужен шум машин за окном, дыхание жизни. И потом, эти жуткие пробки…
Так и повелось. Ольга приезжала в дом изредка, а став женой, практически никогда. Он, правда, резко остановил бабские попытки перетаскивать из дома в квартиру сувениры, которые собирал по всему свету.
Статуэтки языческих божков составляли ему достойную компанию во время обедов в выходные.
Он накрывал парадный стол, тщательно сервировал, обязательно мыл грязные сковородки и плиту – подсмотрел когда-то эту чистоплотность в японских ресторанах, перед тем как выпить первую рюмку. Завершив трапезу, курил на крылечке. Летом было особенно хорошо, птичье многоголосье забавляло. «У меня тут соловьи!..» – с пьяным умилением барина думал он.
Зато зимой, когда гудел и кривлялся ветер, далёкий мир не казался таким враждебным. «Хорошо, что сегодня суббота, не надо никуда ехать, ни с кем разговаривать», – думал он в субботу. А в воскресенье воровато поглядывал на часы: «Только пять. Ещё и вечер, и ночь впереди…»
Он умывал лицом снегом и смотрел на телефон: жена не звонила. Следует отдать дому должное: напиваясь в выходные, он никогда не устраивал ревнивых сцен, не трезвонил ей среди ночи. Атмосфера благодати и полноты существования в этих стенах на какое-то время успокаивала его упрямую натуру.
«Жёнушка! Роднулька моя! Не ревнует! А вдруг я здесь с девками зажигаю?..» – с такой, почти идиотической, мыслью он засыпал, примостившись на диванчике у камина, полной грудью вдыхая запах липовых дров.
Звонок раздался в шесть утра.
– Чёрт проклятый! Опять ему Армагеддон привиделся!
В воскресенье ровно в шесть утра мог позвонить только Левон. Это был его старинный приятель, они дружили с института. Левон был из московских армян, пятое поколение в столице, говорил только по-русски и неплохо по-английски, на исторической родине бывал раза два, и то по служебным делам.
Левон был преуспевающим адвокатом и, как любой хороший адвокат, временами впадал в дикий запой.
В эти страшные часы презрения к нормам правопорядка в его обычно мирной атеистической душе поднималась буря протеста. Он вспоминал дату рождения Павла и назойливо, но, как ему самому, наверное, казалось, грозно шептал в телефонную трубку: «…Три шестерки. Печать дьявола на тебе. Но воссияет в пламенеющем небе звезда возмездия, и будет Антихрист повержен, и ты, лукавый слуга гордости и порока…»
– Приезжай, гнида! – обреченно сказал Павел. – Поспать всё равно не дашь.
Левон сидел на полу возле камина, тихий и какой-то сникший.
– Знаешь, чего я запил? Ехал позавчера на судебное заседание. Я всегда в суд на метро езжу, чтобы не опоздать. Дед сидит напротив, с виду вроде цивильный. И вдруг он мне говорит: «Вы – подлый человек!» Я налево-направо посмотрел, никого рядом нет. Я ему в ответ: «Ты чего, старый хрыч, с утра нажрался?» А он так посмотрел на меня, я даже не могу передать как, встал и вышел. Меня до сих пор колбасит, будто он мою сущность наизнанку вывернул.
– Пора отдохнуть, заработался, – сказал Павел. – А лучше поезжай в Ереван, посети храмы предков. Хотя не стоит. Вдруг совесть проснётся, придется профессию менять.
– Гад ты, Пашка! – оживился Левон. – Нормальная у меня профессия, куда без неё ворам и жуликам. Я, между прочим, одному турецкому банку отказал. Закипело во мне праведным гневом, они же наших в одиннадцатом году резали.
– Во-во! Пациент начинает выздоравливать, – Павел сел в кресло напротив камина. – Крепкая славянофильская ненависть к иноверцам всегда вдохновляла на борьбу с супостатом и прочие трудовые подвиги. Не забудь уменьшить мзду с подзащитного, раз уж каяться потянуло.
Его любезная супруга одно время зачастила в церковь. Ей тотально не везло ни с кино, ни с театром. Он даже пытался давать какие-то деньги на предполагаемые постановки, но средств хронически не хватало, дом и квартира забрали слишком много. В итоге или из-за этого, по глубокому убеждению жены, проекты спектаклей рассыпались после третьей-четвертой репетиции.
«Послушай, если ты так хочешь блистать на сцене, – сказал он при очередном скандале, – продай ты, к чёртовой матери, свою машину».
– Давно пора продать твой дом! – стальным голосом сказала Ольга.
Вот так, между молотом и наковальней, она что-то выпрашивала у бога, милостыню или отпущение грехов, он старался не думать об этом. Пьяным он попробовал её унизить. «В Средневековье актёров хоронили за церковной оградой, – сказал Павел. – Как-то нелепо обращаться туда, где твою братию не жалуют».
Жена завершила макияж и одарила голливудской улыбкой: «Я на кастинг, милый! Буду поздно. Поужинай где-нибудь самостоятельно…»
Левон умиротворённо спал в кресле.
«Он правильно расставил приоритеты, – подумал Павел. – Найти, не потерять, напиться, проснуться, стряхнуть шагреневую кожу сомнений и пойти вперёд с безоблачным лицом. Вор должен сидеть в тюрьме, но закон что дышло, и добрый самаритянин всегда поможет избежать сей участи печальной. А тот дед в метро стряхнет звёздную пыль с сапога и поднимется на эскалаторе удивляться человеческим безумствам…»
***
– Наша эпоха бездарна. Миром правят портные, поэты умерли, философы скатились в психоаналитики, а кинозвёзды жалко пародируют великих трагиков прошлого.
Свой обличительный монолог Эразм произносил, поставив одну ногу на опущенный в море табурет и выпивая из горлышка нарядной бутылки.
– Кстати, спасибо за «Маcallan». Первый раз в жизни пью настоящий шотландский виски, – Эразм сегодня был на редкость пьян. – Вы, правда, привезли его из Лондона?
Стояла чудная погода, Павлу удалось с воплями отправить очередную партию продукции, и он пригласить Эразма сибаритствовать на пляж.
– Какое счастье, что Высоцкий умер до наступления свободы. Чтобы он сейчас пел и кого бы играл?! Выступал бы на концертах – пчёлы против меда? – Эразма закачало на ветру, и он неуклюже плюхнулся в воду.
– Воистину! – сказал Павел. – Новый островной коктейль: виски с чистой как слеза водой Охотского моря.
– Вы всё иронизируете, – обиженно прогундел Эразм. – А мне придётся неумолимо трезветь, в порядке солидарности со всей нашей великой страной.
– Вы тривиальны – хранитель традиции. Кажется, ещё Плиний ворчал, что нравы стали унылы, читать и слушать некого, а цены на рыбу из Тибра задраны сверх всякой меры. А дело ведь было до наступления точки отсчёта современной хронологии.
– Послушайте вы, антискалигер. Эта замечательная маска трезвомыслящего исследователя исторических процессов не спасает от тошноты окружающей действительности. Народ глупеет, президент прилюдно удивляется коррупции в правительстве – можно подумать, он в этом правительстве не всех знает лично – страна катится в тартары, а вы… Вы, высокомерный москвич, грабите на излёте рыбные ресурсы нашего уникального острова. Казнить боярина, и немедля! – Эразм воткнул указательный палец в песок.
– Не поверишь… Всё украдено до нас… – пропел Павел.
Лицо Эразма сразу потеплело, став искренним и почти блаженным: «Он инопланетянин – Шклярский. Он всю свою жизнь находит нужную, нет, не слова, тональность происходящей сущности. Он, Башлачев и Цой. У Гребня так не часто, у других и того реже. Башлачев и Цой покойны, царство им небесное, он последний знаменосец этого рок-полка, вышедшего биться с химерами».
– Я замечал, что к Шклярскому одинаково трепетно относятся мятущиеся натуры и уличные проститутки, – сказал Павел. – А вот устойчивый московский средний класс, то, что раньше называлось «сотрудники НИИ и ведомств», а теперь «офисный планктон», его просто не слышат. Максимум того, что воспринимают – Сукачев, и то с панибратской усмешкой.
– Московский рок всё-таки отдает цыганщиной, – улыбнулся Эразм. – Бузотёры русской словесности.
Павлу определённо повезло. Эразм редко рассказывал о своей ленинградской молодости, примерно так, как фронтовики не любят рассказывать о войне. Он не кичился тем, что знаком со всеми, кого теперь с придыханием называли легендами русского рока. Он был свидетель, тихий, верный и вдумчивый. Он рассказывал без всегдашней изворотливости слов, без парадоксальных пассажей, его внимательный взгляд подмечал детали и тонкости плетения. Вне времени, вне социума, за пределами ярмарки тщеславия, во всяком случае, тогда.
«Тихо как в раю», – подумал Павел. Идти никуда не хотелось. Уже стемнело, вдвоем с Эразмом они сидели на берегу.
– Вы знаете, Павел, а нам ведь в каком-то смысле повезло, – Эразм прикурил сигарету. – Пожили при социализме, побывали в капитализме, теперь без страха и упрека готовимся к чему-то новому.
Павел смотрел на море, превратившееся в одну широкую тёмную полосу.
– И вы туда же! Неизбежность революции в сырьевом придатке цивилизованного мира, легко просчитываемый синдром Каддафи у нынешних правителей. Скучно, поверьте. Я этих разговоров в Москве наслушался. В обеих столицах нынче модно ходить на митинги оппозиции и потом в кафешках рассуждать о несчастной доле пенсионеров.
– Я не пророк в своём отечестве, – сказал Эразм. – Я знаю одно: общество потребления рушится у нас на глазах, не только у нас, во всём мире.
– Так до перманентной революции договоритесь. Вынужден огорчить: сейчас не двадцать пятый год, и мы не на собрании пролетарских поэтов.
– Вы, как Архимед, всё ещё надеетесь на точку опоры. Я понимаю, это убаюкивает – сознавать себя потерянным поколением Ремарка и Хемингуэя, на худой конец, лермонтовским лишним человеком. Но в тех случаях были хотя бы веские внешние обстоятельства: война, похоронившая привычный миропорядок, закосневший в домотканом славянстве царский режим. А у вас, да и у меня, собственно, тоже, какие шансы на оправдание: ворую, потому что все воруют, кто пошустрее и соображает лучше, строить ничего не буду, потому что либо дураки разрушат, либо умники растащат, деньги надо успеть не только заработать, но и потратить, и всё в том же духе. Так и бегаем по цирковому кругу, святое на власть попенять, будто она не из наших людей состоит.
«В этом он точно прав, насчёт точки опоры, – подумал Павел. – Легко сказать „выйди из ряда вон“… А куда идти?..»
– Надо принимать решение. Через десять дней аборт будет делать уже поздно, – Ольга посмотрела на него. – Ты же мужчина, в конце концов.
До свадьбы оставалось чуть меньше месяца, в квартиру они въехали на прошлой неделе. Вопрос о ребёнке повис между расстановкой мебели и хлопотами приготовления к скорому торжеству.
Он потом множество раз пытался вспомнить, кто из них поставил окончательную точку. Вязкая московская духота упорно растапливала очертания разговора.
Нельзя сказать, что он не любил детей. С сестрой, которая была младше его на восемь лет, он честно нянчился в юности, по команде родителей забирал из детского сада и всегда стоял за неё горой. С уже взрослой общался редко, в основном по телефону, поздравляя с праздниками и днём рождения. Может быть, из-за того, что сестра, выйдя замуж, уехала в другую страну и жила там, слава богу, спокойно и счастливо.
Его просто не очень волновало, будут ли у него дети. И хоть его убей, хоть режь на сорок пять частей, он не мог представить Ольгу матерью.
– Нет. Я пока не готов к ребенку, – ответил Павел. – И потом, твоя сценическая карьера. Дездемона не стирает пеленки.
– Да! Я рождена не для того, чтобы сидеть в клетке и варить борщи, – сказала жена.
Ему показалось, что Ольга вот-вот расплачется. Он поспешно собрался, буркнул, что надо срочно на работу, и уехал в дом.
Дома он пил по-взрослому, по-солдатски, не пьянея и не закусывая, только прикуривая одну сигарету от другой.
***
– Чок-чок-чок! Всё-таки шлюхи должны ублажать в борделе, а не торчать в телеэкранах! – Ребекка подвела черту первой части вечера.
За несколько дней до того он получил приглашение, витиевато украшенное wordовскими загогулинками: «Господин Карыгин П. А. приглашается на телевизионное Party. Вино и цветы обязательны. Спутник (ца) допускаются после строгого фейс-контроля. Алмазная Бейба».
Он позвонил Левону: «Слушай, я тут с одной чудной девкой познакомился. Приглашает на телевизионную вечеринку. Нет, не в Останкино, к себе домой. Да я сам не очень понял…»
Левон профессионально молчал в трубку.
– Ну, ты пойдёшь? Юрист непосаженый…
Всё оказалось неожиданно прозаично. На доходы от интернетовской деятельности Ребекка купила плазменный телевизор и устроила широкомасштабный просмотр продукции отечественных производителей. Гостей, кроме них, больше не было.
Ребекку, впрочем, это совершенно не смущало. Она порхала по комнате, ненавязчиво подливая мужчинам и себе и давала язвительные комментарии событиям на экране. Как бы невзначай она быстро выяснила подробности личной жизни Левона, его примерные заработки и где он собирается проводить скорое холостяцкое лето.
– Ах, Маврикий! – прощебетала она, нарочито копируя известную светскую львицу. – Остров блаженства и похоти! Я так и вижу амурную волну, накатывающую на загорелые мужские плечи…
– Вы – лукулловская дама! – только и смог произнести Левон, несколько озадаченный этой грациозной атакой.
– Какая? – глаза Ребекки превратились в заинтересованно умные.
– Левон Викторович имел в виду Лукулла, – сказал Павел. – Древнеримского полководца, склонного к обжорству, блядству и неумеренным возлияниям. Вошёл в историю паразитическими рассуждениями о бытии и сознании.
Павел чувствовал себя не в своей тарелке. Их роман с Ольгой находился в бурной фазе, она как раз улетела в свой родной город наконец-то развестись с мужем, с которым давно не имела ничего общего.
«Чёрт! Как бы не позвонила?! – тревожно подумал он. – Выключу, пожалуй, телефон».
– Я обожаю ленивых мужчин! – в тон Павлу продолжила Ребекка. – Мальчики, давайте пить и веселиться. Я быстро в ванную, переодеться.
– Ты чего такой кислый? – спросил Левон. – Влюбился, что ли?
– А что, влюблённость приводит к несварению желудка?
– Паша, мы, как коробейники, должны жить на чемоданах. Своеобразие российского бизнеса в том, что сума и тюрьма страдают бессонницей и караулят каждую твою промашку. Поэтому, когда соберешься жениться, подумай, в какой стране и под какой фамилией ты будешь встречать старость.
– Я подумаю, – сказал Павел.
– Мальчики! Хватит делать серьезные лица! – Ребекка вошла в комнату в шёлковом пеньюаре. – Я готова к неуёмным ласкам…
Вот теперь он стоял перед дверью своей квартиры. Или её? Они не сумели слить в одно целое – дом был его, квартира её, без всяких споров по этому поводу. Он стоял и ждал, пока откроют.
– Смотри не свали вечером в дом, – предупредила жена за завтраком. – Тебе пора наконец появиться на моём салоне. Будут очень серьезные люди…
Эта история с салонами началась по чистой случайности. Они пили кальвадос в парижском кафе напротив галереи «Лафайет»: Павел, Ольга и малахольный издатель-эмигрант из Словении, взявшийся за выпуск фотоальбома жены. Фотографии были дрянные – его голая тогда ещё не жена в шабашных порнографических позах, раскрашенные вампирическими цветами её предыдущим мужем, типа художником.
– Это полнейшая безвкусица! – яростно спорил он дольше обычного. – В твоём Барнополе это, может, и круто, но в Европе-то чего позориться.
– Ты не понимаешь современное искусство, – сказала жена.
Он согласился заплатить. С первого дня знакомства он кидал как в топку к её ногам шубы, драгоценности, номера в первоклассных отелях, лучшие курорты мира. Он топил в материальных знаках внимания эту вечно ускользающую непостижимость её души.
«А может и нет никакой непостижимости? – Он смотрел на раскрасневшуюся на солнечном парижском воздухе жену. – Может, это просто неудачный перевод твоих фантазий».
– Что ты будешь делать, если закончатся деньги? – спросила жена.
– Увезу тебя в Гватемалу, построю театр из бамбука и ты будешь играть для негритянских хлопцев Самюэля Беккета.
– Почему в Гватемалу? – засмеялась жена.
– Там тепло и океан. И вообще название красивое.
– Боюсь, мой дорогой, что ты быстро отравишься бананами, а я пойду портовой шлюхой на набережную в Вальпараисо.
Жена жаловалась издателю на мафиозность артистического мира Москвы:
– Прорваться нереально, или такие деньжищи нужны – Голливуд отдыхает.
Словенец сочувственно кивал. Вдруг он произнёс:
– У меня есть идея! Вам нужно открыть театральный салон.
Далее он кратко изложил концепцию: в Москве много очень богатых людей, которые, в общем-то, пресыщены. Теперь представьте: немногочисленная частная вечеринка, где эти люди оказываются вовлеченными в театральный процесс, они и зрители, и участники одновременно, даже могут исправлять ход действия, конечно под вашим чутким руководством. Что-то вроде театра Васильева, но в домашнем, камерном варианте, сердечнее, что ли. Надо сделать компиляцию из абсурдистских пьес, подобрать несколько хороших актёров, точнее, актрис, конечно, чтобы они вовремя нажимали на реперные точки. Если всё сделать грамотно, думаю, такой салон будет иметь фурор. Главное, суметь привлечь этих богатых людей. Но тут вам флаг в руки, Ольга.
– Что-то в этом есть, – вежливо сказал Павел.
Жена идеей загорелась. Вернувшись в Москву, она собрала небольшую труппу и отчаянно репетировала, как правило, до зари. По утрам, собираясь на работу, он с любопытством рассматривал девушек, спавших вповалку на большом раскладном диване в гостиной. «Ладно, перебесится! – подумал он. – Хотя бы не шатается допоздна чёрт-те где».
Однажды в понедельник Ольга сказала: – В субботу у нас премьера.
– Поздравляю!
– Поздравлять пока рано. У меня к тебе просьба: вывези в дом все свои вещи.
– Почему? – спросил Павел.
– По сценарию я вдова. А спектакль у нас абсолютно реалистичный. Сам понимаешь, не должно быть никаких следов мужского присутствия.
– Хорошо, я вывезу, – сказал Павел. – У меня к тебе встречная просьба. Не вешай мою фотографию в траурной рамке. Я ещё живой.
– Ну чего ты обиделся, Пашка! – Ольга обняла его и поцеловала. – Я же тебя люблю.
Дверь открыл могучий мулат в ливрее. Его лицо было серым.
– Привет, Костя! – поздоровался Павел. – Как жена? Как нанайские дети?
– Спасибо, всё хорошо. Башка трещит. Всю ночь в «Панчо Вилле» кубинских музыкантов изображали.
– Издержки профессии, – Павел похлопал его плечу. – Крепись казак, директором МХАТа будешь.
Он подошёл к жене. Рядом с ней стоял лысый, щегольски одетый человек лет пятидесяти пяти.
– Познакомьтесь! – сказала Ольга. – Аркадий Борисович. Душа нашего общества.
– Воскресший муж! – представился Павел. – Только что из ада.
– Павел всё время в деловых разъездах. Поэтому несколько отстал от развития сценария. Дорогой, я теперь жена мецената, владельца фабрик, газет и пароходов.
– Простите, я без фуражки! – Павел церемонно поклонился.
– Оставляю вас пообщаться! – жена плавно переместилась к другой группке страждущих искусства.
– Может, по пять капель коньяка? – предложил он. – Чтобы влиться, так сказать, в атмосферу абсурда.
– Выпейте, Павел, – добродушно сказал Аркадий Борисович. – Я уже лет пятнадцать как не пью.
– Ну и как, не скучно?
– Напротив. Только трезвым можно получать удовольствие от мимолетных деталей, которые с пьяного глазу и не заметишь. Как известно, античные греки искали гармонию в умеренности.
– Проникновенно сказано. Вы часом не сыщик? Вам про золотое сечение Платон на допросе рассказал?
– Я служу в аппарате правительства, – скромно пояснил Аркадий Борисович.
– Круто. «Бентли» у подъезда случайно не ваш?
– Да. Я люблю небыстрые автомобили. Извините, Павел, похоже, перерыв закончился.
Мулат Костя вышел в центр гостиной, стукнул тростью о пол и объявил:
– Сцена четвёртая. Повторение начала. В скобках: международная конференция проблем макроэкономики на постсоветском пространстве. Москва, гостиница «Славянская», июль.
Ольга сидит на софе в короткой юбке и воздушной блузке. На коленях тот самый французский фотоальбом. Аркадий Борисович наискось в кресле читает «Financial Times». Зрители рассредоточились вдоль стен, у кухонной, ставшей на время барной, стойки. Он чуть-чуть подсмотрел на ночных репетициях, как Ольга давала режиссёрскую установку: « Девчонки! Хаос расстановки зрителей только кажущийся. Каждая контролирует трёх гостей. Параллельно со мной ведете тихие разговоры, постепенно уменьшая их до улыбок и жестов по мере нарастания центральных диалогов». Они часами отрабатывали улыбки и жесты. «Зрители должны медленно утопать в трясине, импровизируем очень аккуратно», – и они секунда за секундой раскладывали возможные ситуации.
– Ах, юбка слишком коротка. Слишком вызывающа. Но, в конце концов, на улице сумасшедшая жара. Кто он? Американец? Да, наверное, американец…
Павел занял место на балконе, лица жены видно, у него полное ощущение, что она говорит, не размыкая уст.
– Мой покойный муж не оставил ничего, кроме долгов и этих дурацких картинок. Да, он американец. Ах, какая я паршивка, что не учила английский. Но попробую заговорить?..
– Какая интересная девчушка! Бедная, но держится королевой, – в диалог вступил Аркадий Борисович. – Наверное, она думает, что я иностранец. Если заговорит, буду отвечать только there’s something in that2424
Да, несомненно! (англ.)
[Закрыть], как Иван Сергеевич Тургенев, который битых три часа повторял болтливому лондонцу в купе это единственно знакомое ему английское слово и заслужил репутацию блестящего знатока языка Байрона и Свифта.
– Я ему, кажется, нравлюсь. Нет, он англичанин. Какая природная благовоспитанность… Какой шарм, эти ухоженные длинные пальцы…
«А в жизни она значительно лучше. Никогда не понимал прелести порнографии. Я закрыл альбом и сказал:
– Цыпа! Пошли ко мне в номер. Две тысячи долларов!
– Вы говорите по-русски?! Я не такая… – возмущённо сказала Ольга.
– Вы здесь ждёте трамвая?! – сказал я.– А я уже подумал, как поднялся уровень гостиничных девчонок».
Павел шевельнул ногой и наткнулся на китайскую вазу. Эту злополучную вазу они с Ольгой купили в Сингапуре, самолет был переполнен, весь долгий перелет он нянчил её на коленях, как капризного грудного ребенка. В интерьере квартиры места вазе не нашлось, и она мирно почивала на балконе.
«Мы танцуем на палубе моей яхты, пришвартованной у безвестной дунайской деревушки. Русская пианистка Галина незаметно играет вальсы Штрауса. Я говорю: «Мы вместе уже пять лет, мой срок вышел, мне пора уходить.
Я прижимаюсь к своему богу: – Ты подарил мне покой. И воды, и камни бесконечной вселенной, и все сокровища мира, всё ничто, всё прах…»
Лёгким танцевальным движением Павел перебросил вазу прямо на крышу припаркованного внизу «Бентли». Раздался жуткий грохот.
Из мельтешения затем происшедших событий ему больше всего запомнился булькающий речитатив охранника:
– Я не знаю! Я не знаю! Никто не подходил к машине! Я выскочил из дома и вижу только пробитую крышу и осколки на тротуаре! Мистика какая-то…
Павел курил на балконе. Аркадий Борисович пронзительно смотрит на него с улицы.
– Что вы хотите? – сказал Павел. – Патриаршие пруды рядом. Вот за тем углом Аннушка разлила масло. Опасные края!
– Не страшно! – сказал Аркадий Борисович. – Машина застрахована.
Жена вошла на балкон с черепком в руке.
– Мальчишеская выходка! – со спокойной ненавистью сказала она. – Я тебе этого не прощу!
Он докурил и послал воздушный поцелуй Мефистофелю:
– Спасибо, коллега!..
***
Он поужинал и лениво рассматривал рыбок в аквариуме. Аквариум был второй достопримечательностью кафе «Тоехара» после Эразма.
Рыбопромышленник позвонил ночью. Это был его излюбленный ход. Чувствуя назревающий скандал, он скороговоркой докладывал о чудесном избавлении рыбаков от стихии, что все существующие проблемы будут разрешены….
– Ты только не волнуйся, Паша! – радостно закончил словоизвержение рыбопромышленник.
– Когда? – зло спросил он, окончательно проснувшись. Словоизвержение пошло на вторую попытку.
– Если через три дня груз не полетит в Москву, тебе пиздарики! – сказал он. – Hasta la manana!
В кафе вошёл угрюмый парень восточной наружности и сел за столик Эразма. Некоторое время они заговорщически шептались. Затем Эразм представил ему парня:
– Познакомьтесь, Павел. Это Никодим, наш местный правдолюбец.
– Имя какое-то больно литературное. Это псевдоним?
– Самое настоящее! – лицо парня растянулось в на удивление трогательной и простой улыбке. – Дело в том, что я этнический калмык. Наш народ крестили в православие относительно недавно, лет двести назад. Поэтому, говоря современным языком, архаические имена до сих пор популярны.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?