Читать книгу "Сказки о разном"

Смущенный Пес посмотрел на Кота с невольным уважением. Петух похлопал Пса по плечу.

– Надо верить господину вице-президенту, камрад! Верить, как он поверил в нас! Ведь теперь мы – одна семья.

– Золотые слова, месье Петух! – Кот захлопал. – Браво! Вы, я вижу, уже проникаетесь духом Корпорации, нашими ценностями и устоями. Вы далеко пойдете, я уже сейчас вижу это, глаз у меня, как вы убедились, наметанный. Беру вас на заметку, так что карьера у нас вам будет обеспечена. Я ведь тоже когда-то начинал простым топ-менеджером. Вашу лапу, коллега!

И Кот еще раз потряс лапу Петуху, уже окончательно покоренному, потерявшему голову от внезапно раскрывшихся перед ним сияющих далей.

– Ну что же, господа, – Кот радостно потер лапы, – осталось только подписать контракты и вперед, за работу! Но прежде одна маленькая формальность, – он сделал небольшую паузу и испытующе посмотрел на нас. – Дело в том, что Корпорация наша активно занимается благотворительностью, нами финансируются сотни благотворительных фондов и обществ в сотнях государств, мы отчисляем ежегодно миллионы УЕ на эти цели. Весьма активно участвуют в этом и наши сотрудники, регулярно и совершенно добровольно направляя часть своих заработков, весьма, кстати, высоких, на нужды больниц, детских домов и домов престарелых. Это стало, фактически, обязательным элементом нашей корпоративной культуры, выражением приверженности к нашим ценностям и устоям. Поэтому прежде чем подписать контракт, мы требуем от соискателя на деле, а не на словах, доказать, что он разделяет наши убеждения и взгляды, и сделать небольшой взнос на благотворительные нужды. И тем подтвердить, что он личность социально ответственная, что готов сознательно следовать требованиям корпоративной культуры. Не надо только волноваться, господа, для вас, отобранных мной лично, это всего лишь формальность, – успокаивающе заверил нас Кот. – Ведь речь идет о сумме чисто символической, учитывая ваши оклады, а это, напомню, четыре тысячи УЕ в неделю плюс проценты. Первая зарплата, кстати, будет уже в эту пятницу, у нас она еженедельная.

– И какова эта символическая сумма? – осторожно осведомился Пес.

– О, сущая безделица! – засмеялся Кот. – При ваших окладах я бы даже постеснялся ее называть: всего пятьдесят УЕ!

Я огорченно крякнул: когда зарплату получаешь сеном, тем более в «конверте», УЕ откладывать как-то не получается. Обидно только из-за этого такую работу терять!

– А нельзя ли… – и я замялся, – нельзя ли это сделать в счет первой зарплаты? Ну, удержать взнос этот в пятницу? Сейчас я совсем без денег.

– Нет, – категорически отрезал Кот, – торг, я думаю, здесь неуместен.

Я вздохнул, – значит, не судьба, – и собрался уже было уходить, попрощавшись с надеждами на работу в Корпорации, но тут Петух показал себя во всем блеске.

– Постой, Серый! – Петух хлопнул меня по плечу. – Теперь мы ведь одна семья! Как верно сказал господин вице-президент в своей недавней речи, наша миссия «созидать и творить Добро», – и Петух достал из внутреннего кармана, откуда-то из-под крыла, зеленую купюру с короткой надписью наискосок «100 УЕ» и небрежно, широким жестом бросил ее на стол перед Котом. – Плачу́ за двоих! Отдашь с первой зарплаты, Серый!

Я был растроган и восхищен – ай да Петух, настоящий товарищ! И только теперь понял, почему он так на рынке карманников опасался.

– Брависсимо! – неуловимым движением смахнув банкноту в карман, Кот разразился настоящей овацией. – Брависсимо, месье Петух! Хочу сказать, что ваша карьера уже началась, я не ошибся в вас! Назначаю вас с сегодняшнего дня не просто топ-менеджером, а супер-…, нет, нет, лучше сразу гипер– или еще лучше мегавайзером, да-да, региональным мегавайзером! Поздравляю с повышением, месье, оклад соответственно удваивается! Теперь ваше слово, господин Пес, всего-то лишь пятьдесят УЕ!

Петух торжествующе смотрел на нас с Псом – учитесь! Но Пес почему-то колебался.

– Не знаю, всё так неожиданно, – растерянно бормотал он и всё протирал очки. – Так сразу, на такие должности, такая ответственность… Ведь нам даже не объяснили, что конкретно мы будем делать…

– Господин Пес! – Кот начал терять терпение. – Время слов прошло, пришло время действий! Пора на деле доказать свою преданность и лояльность Корпорации, как это сделал месье Петух, причем не только за себя! Поверьте, Корпорация не обеднеет без вашего взноса, тем более если он идет на благотворительность. Но мы должны знать, что вы разделяете наши убеждения, что вы – наш единомышленник и не деньги являются для вас высшей ценностью. Вам жалко каких-то жалких пятьдесят УЕ для детей-сирот?! Вам жалко презренной крашеной бумаги для стариков-инвалидов?! И после этого вы хотите работать в нашей Корпорации? Корпорации, миссия которой – нести людям только свет, только добро и созидание? Как вяжется это с вашими принципами гуманизма, а вы ведь гуманист, месье Пес, я знаю вашу собачью натуру, лучших друзей человека. Ах, видел бы вас сейчас ваш Саурон Изенгардович! Да он, наверно, в гробу сейчас ворочается! А впрочем, что я перед вами распинаюсь? – Кот с горечью махнул лапой и повернулся к Петуху. – Господин мегавайзер, объясните оппортунисту политику Корпорации! Вы, я знаю, уже прекрасно усвоили ее, вас я смело могу бросать на любой фронт работы.

Петух подскочил к Псу.

– Брат, ты не прав! Ты глубоко не прав! – загорячился Петух, от волнения перейдя даже на «ты». – Ведь господин вице-президент уже объяснил тебе всё! Послушай его, ведь он хочет тебе только добра, только блага, ведь это наша миссия – нести их в массы! Я отдал последние свои деньги, причем не только за себя, можно сказать положил жизнь за други своя, а тебе жалко вдвое меньше за себя отдать? Не забывай, что мы теперь одна семья и должны вместе делить наши радости и горести. Подумай о стариках, сиротах, об имидже Корпорации, наконец! Ведь как верно заметил господин вице-президент, ты ведь гуманист, Пес, ты – лучший друг человека! И как гуманист гуманиста хочу спросить: тебе жалко каких-то пятьдесят УЕ на помощь людям?! Людям, лучшим другом которых ты считаешься?! Или занятия ботаникой, всякими там гербалайфами, прочей ботвой, совсем засушили твою чуткую душу? Вспомни хозяина своего Декамерона Сталинградыча, вспомни его светлый образ, его жизнь, уже ставшую образцом служения человечеству, разве этому он тебя учил? Ведь он всегда говорил тебе, Пес: твори Добро пока живой, пока сердца для чести живы! Вспомни последние часы его жизни, его предсмертные напоминания, разве не об этом он говорил с тобой слабеющими устами?

– Да, да! – и Пес неожиданно зарыдал. – Именно об этом! Да, я – подлец, господа, я – последний подлец! Я хотел забыть его последние наставления, его заветы, последние слова этого святого человека! Я предал своего учителя, всегда подававшего бабушкам в переходах, кормившего голубей на площадях. Я подлец, господа, подлец, но дело в том… – он запнулся и зарыдал еще сильней, – у меня нет пятьдесят УЕ! Я бы давно отдал их, я ведь, действительно, гуманист, но у меня всего лишь их сорок девять! Понимаете, сорок девять!

Кот тихо чертыхнулся, но тут же спохватился и взял себя в руки.

– Всё в порядке, месье Пес, не корите себя. Вы – настоящий гуманист и верный ученик своего учителя. Нас устроит и сорок девять УЕ, одну добавлю от себя лично. Давайте их сюда и забудем этот разговор.

– Да, конечно, возьмите, – всхлипывающий Пес протянул Коту зеленую купюру. – Здесь ровно сорок девять. Это всё, что удалось выручить за дом, библиотеку и гербарии Аарона Энгельгардовича. И еще: я верну вам одну УЕ в эту пятницу, Аарон Энгельгардович учил меня всегда возвращать долги.

– Хорошо, хорошо, как вам будет угодно, – Кот быстро убрал деньги в карман и оглянулся на дверь. – Вот что, друзья мои, посидите пока здесь. А я в бухгалтерию нашу, это в соседнем корпусе. Надо же вас в штат ввести, в ведомости зарплатные, чтоб уже с сегодня зарплату начисляли. А потом вернусь и обсудим всё остальное, кто чем заниматься будет, обязанности и прочее. Если кто позвонит, скажите, что скоро подойду. Ну, или, если срочно, пусть на «трубу» звонят.

Тут-то всё и произошло. Я как-то неловко посторонился, желая пропустить Кота, отмахиваясь при этом от комаров, и нечаянно смахнул хвостом со стола телефон. Он грохнулся на пол, разлетелся, и мы увидели, что это всего лишь пустой корпус – внутри ничего не было!

Первым, до кого всё дошло, был Петух.

– Держи мошенника! – истошно завопил он и вцепился в Кота, рванувшегося было к двери, но после этого дошло и до нас с Псом.

Пес, отбросив свою книгу, а это оказался «Маугли (в комиксах)», одним прыжком опередил «вице-президента» и, захлопнув дверь, припер ее спиной. Кот оказался в западне.

– Верни деньги, жулик! – вопил Петух, петухом наскакивая на Кота, зажатого в угол. – Верни, или я за себя не ручаюсь!

Но Кот, к удивлению, ничуть не стушевался, несмотря, казалось бы, на безвыходность своего положения и наше превосходство в силах. Он вдруг рванул на себе манишку, затрещала ткань, обнажившая полосатую робу и грудь в наколках, и Кот надрывно заорал:

– Вы чё, лохи, в натуре, попутали?! Нюх потеряли, а?! А ты, питух гамбургский, за редиску держишь?! – он толчком опрокинул Петуха и пошел на меня: шерсть дыбом, глаза горят, когти навыпуск и хвостом себя по бокам от ярости хлещет словно тигр, такой же полосатый. – Свали, скотина, кому сказано, с дороги! Урою, сгною, пасть порву, моргала выколю!

Он схватил меня когтями за ноздри и пихнул что есть силы назад. От неожиданности и боли я сел на задницу, на время утеряв способность соображать. А Кот развинченной, что называется, приблатненной походкой двинулся к Псу, что держал дверь.

– Скольких я порезал, скольких перерезал, сколько душ невинных загубил! – гнусаво напевая, с нехорошей улыбкой на губах, он приближался к Псу, пощелкивая когтями. – Ну шо, ботаник очкастый, щас я тебя на хот-доги рвать буду! У-у, скилько я вашего брата по молодости порубал! Вмиг у своего конопельщика Саруманыча очутишься! Или как его там бишь, доцента твоего?

Пес в волнении снял запотевшие очки и, протерев, надел снова.

– Вы можете сколько угодно оскорблять меня, гражданин Кот, – голос его задрожал, – но не троньте светлого имени Аарона Энгельгардовича! Во-первых, семейством конопляных он никогда не занимался, может только по молодости. Его основная специализация – папоротникообразные и хвойные. Во-вторых, он был не доцентом, а профессором, повторяю, профессором!

Кот, уже чувствуя себя хозяином положения, залился издевательским смехом.

– Хо-хо-хо! Профессор! По хвойным! Елки, что ли, рубил? Да я думаю, он, может, даже и доцентом не был, аспирантишкой каким-нибудь всю жизнь пробегал!

– Аспирантом?! – Пес задохнулся от возмущения. – Ты Аарона Энгельгардовича аспирантом назвал?! – и он рванул на себе ворот. – Ну ты, блин, котяра, беспредел творишь!

И мы стали свидетелями поразительной метаморфозы: Пес зарычал, рывком сбросив пиджак, сдернул галстук, отшвырнул очки и рванул на себе рубашку. Посыпались пуговицы, опять затрещала ткань, и – еще одна грудь в наколках и полоски, но уже на тельняшке.

– Ты чё, урка поганая, зарвался?!

Даже я, толком не очухавшийся, сидящий в сторонке на хвосте, в ужасе попятился при виде такого Пса!

– Ты Энгельгардыча аспирантом назвал?! – наступавший на Кота Пес, рычащий, с пеной на губах, был страшен. – Почти академика – аспирантишкой каким-то?! Каюк тебе, вице-президент! – Пес рванул на себе еще и тельняшку. – Щас узнаешь, что такое морпеха злить!

Пес встал в боевую стойку и душераздирающе выдохнул:

– Ки-и-ийя!!!

Обалдевший, ошалевший и даже не сопротивлявшийся Кот после удара отлетел в угол, но Пес уже вошел в раж.

– Ты чё, думал, я там, в библиотеке, только гербарии конопельные сушил?! Думал, только книжки протирал да пестики с тычинками скрещивал?! Да я там через такое прошел, такое видел – ад! – со слезами на глазах орал Пес. – Там на глазах моих крысы поганые, шушера талибская, двух пацанов наших, болонок штурмовых, «перьями» почикали! Там Энгельгардыч сам на растяжках-какашках мышиных три раза рвался, на себе его вытаскивал, в дерьме мышином, но живого! Встань, когда с тобой разговаривает лучший друг человека! – и он рывком поднял полуживого Кота. – Ты говорил, что убьешь меня? Ты только что твердил, что я гуманист? Да! Теперь я и сам вижу, что я – гуманист! Поэтому, получай! – и он хлестнул Кота по морде подобранным с пола галстуком. – Вот тебе за Акелу! Вот тебе за гуманиста! Вот тебе за Акелу!

– За Аарона! – тихо подсказал Псу Петух, уже оклемавшийся, крутившийся вокруг.

– Что? – Пес на мгновение остановился. – Ах да, конечно, за Аарона! – и продолжил хлестать «вице-президента» по усам. – Это тебе за Аарона! Это за гуманиста! За Аарона! За гуманиста! – и, швырнув наземь бесчувственного Кота, отряхнул лапы. – Ступай прочь, паленая кошка! И не плюй больше в сторону морпеха – рискуешь выплюнуть челюсть!

Но ступать или плевать в чью бы то ни было сторону Кот был сейчас явно не в состоянии. Пес же, встав над поверженным врагом, широко расставив ноги, гордо вскинул голову, заложил лапы за спину и затянул-завыл боевой гимн морской пехоты:

 
Ты – морячка, я – рыбак,
Я – рыбачка, ты – моряк…
 

– Ай да ботаник! – Петух восхищенно покрутил головой. – Ай да сукин сын!

– Чьим бы еще сыном я мог бы быть? – буркнул Пес, закончив гимн. Нашарив в кармане брюк пачку «Беломора», он уселся на перевернутый стул и неторопливо закурил.

Я потянул носом.

– Странный у тебя, Пес, какой-то табак, – после недавних событий мы все как-то незаметно перешли на «ты».

– Коллекционный, – нехотя отозвался Пес, – из гербариев Энгельгардыча.

– Что с «вице-президентом» делать будем? – Петух, деловито обшаривая карманы Кота, а тот всё еще не подавал признаков жизни, вытащил какую-то записку. – Что это у нас? «Бона сьерре, камараде… О-ла-ла, о-ла-ла… Э-к-с-к-л-ю-з-и-в-н-ы-х клиентов…» Нет, не то, ерунда какая-то. А здесь… Ага, есть! – он выпрямился и помахал двумя зелеными банкнотами. – Так, стольник – это мой, а это твои сорок девять, Пес. Держи.

Он протянул Псу мятую купюру, – Пес, не глядя, сунул ее в задний карман.

– Что с этим, спрашиваешь? – Пес затянулся, задумчиво сощурился и усмехнулся. – А что с ним еще делать? У нас с «духами» кошачьей национальности разговор короткий! – он вновь длинно затянулся, пустил колечко дыма, и глаза его заволоклись мечтательной дымкой. – У, сколько мы их с Энгельгардычем в свое время покрошили, котяр позорных! – и он с силой сжал когти в кулак, взгляд блеснул неутоленной ненавистью. – Уж мы их душили-душили, душили-душили…

– Зачем душили-то? – не понял я.

Пес чуть пожал плечами.

– Аллергия, – и вздохнул. – Чувствительнейший был человек…

…Кота мы всё-таки пощадили: деньги всем вернули, наказан был он вполне достаточно, мы с Петухом ни на чем не настаивали. А Пес, докурив «беломорину», почти успокоился, – завязав же галстук, нацепив очки, и вовсе стал прежним ботаником-гуманистом и махнул на Кота лапой – пусть живет. И Кот, лежавший до этого трупом, вдруг сразу ожил и как ни в чем не бывало заболтал, забалагурил, посыпал шуточками. А в конце предложил держаться вместе, одной бригадой, – мол, вместе горы свернем, один Пес чего стоит! Петух поначалу воспротивился – с Псом, это да, хоть на край света в разведку, но с уголовником?! Никак он не мог простить тому «питуха гамбургского».

– Да какой я, на хрен, уголовник?! – возмутился Кот. – Разуй глаза, пернатый! – и он распахнулся. – Не видишь, это же пижама больничная, от робы не отличаешь? Там же полоски другие! С больнички я недавно утек, лежать надоело. Бешенством коровьим слегка приболел, а где подцепил, сам не пойму. Не от «телки» же своей, она у меня вроде стерильная. Детдомовский я, вообще, если биография интересует. Не сидел никогда, даже не привлекался, ну, может только по «хулиганке» мелкой. В пионерах даже побывать успел и в самодеятельности участвовал, вот!

– Что в самодеятельности, это заметно. А наколки? – не сдавался Петух.

– А что наколки? Наколки вон и у Пса есть.

– У меня армейские, – буркнул Пес. – По молодости да по дурости, у нас все в ДШБ себе кололи, теперь сам жалею.

– Ну так и мы по дурости с пацанами баловались, в индейцев играли, в Чингачгуков всяких, Зверобоев-Мордобоев. Так что, братишки? – и Кот радостно потер лапы. – Один за всех и все за одного, а? Чур, я тогда за д'Артаньяна!

…С того дня стало нас уже четверо. Петух, правда, поначалу всё косился на Кота, ожидая подвоха какого-нибудь. Но Кот, надо отдать ему должное, хоть и был плутом порядочным, но если уж, по его собственному выражению, «корешился с кем-то», то своих не подводил.

– Не-е, пацаны, «кинуть» можно «левого», – втолковывал он нам свою философию жизненную, – а чтоб своего, это крысой последней надо быть! Я, Пес, кстати, их тоже терпеть не могу, как увижу – сразу придушить тянет. Аллергия, наверно.

– Нет, аллергия это у Энгельгардыча была, – флегматично отвечал Пес, даже не отрываясь от книги, – а у вас это просто разборки бандитские.

Жить мы остались в подвале том же. Кот, оказывается, его у дворника местного снял, расплачиваться обещался уборкой двора по понедельникам, когда дворник отсыпался после «отдыха культурного», то бишь после пьянок воскресных. Но ни разу, естественно, сам не убирался. То пацанов каких-нибудь за пиво с куревом подрядит, откуда доставал, правда, не знаю. То котят своих незаконнорожденных со всей округи сгонит хотя бы мусор видимый собрать, а их у него было не одна даже дюжина. (Кот вздыхал часто, что алименты его вконец когда-нибудь разорят, хотя ни разу не видел я, чтоб он кому-нибудь что-то платил, – да и с каких доходов?)

Жить в подвале было неплохо – сыровато, конечно, мышей многовато, Пес постоянно дергался на них по привычке, но всё равно лучше, чем на улице, особенно когда дожди зарядили. Даже музыка была: Кот еще до нас где-то на рынке блошином магнитолу старенькую приобрел, на котенка своего обменял. («А что такого? Я же не в рабство его продал, в хорошие руки отдал, жизнь его обеспечил, может в люди еще выбьется, – оправдывался Кот. – Он, кстати, как встретит меня, иногда встречаю его на улице, сразу благодарить начинает слезно: я, говорит, вас, папаша, до гроба помнить буду! Хотя какие уж у нас гробы? Дай бог в коробку из-под обуви сунут, – и он вздыхал. – Красивенький такой был, дымчатый весь, чистый сиамец, весь в мать. Надо было, наверно, на телевизор менять черно-белый, предлагал там один…» И Кот сокрушенно качал головой.)

Пришлось, правда, Петуха от привычек вредных отучивать – кукарекать спозаранку: вскочит ни свет ни заря, весь взъерошенный, трясущийся, глаза бешеные, не в себе в общем, и давай надрываться. Не могу, говорит, братцы, природа зовет! Боялись мы сильно, что нажалуется кто-нибудь из жильцов, сгонят с хаты, иди ищи потом новую. Пришлось меры принимать: и кодировали его, и к целителям водили, и «антисексом кошачьим» поили – другого Кот не достал (думали, может, ему просто общества куриного не хватает?). Даже «Pedigree» зачем-то кормили (это уже Пес насоветовал), пока Кот самое простое решение не нашел – клюв скотчем на ночь заклеивать.

Чем мы с подачи «д'Артаньяна» нашего не занимались! Так уж получалось, что идеи все, в основном, исходили от Кота, прирожденного верховода и искателя приключений (очень часто на свою же голову – или наши, как повезет), никогда и нигде не теряющегося, не унывающего, живчика и приколиста. Чувства юмора у него, правда, было порой с перехлестом – жестковато иногда шутил, язвил скорее. Петух же у нас больше трепался да хорохорился, но толком ничего предложить не мог. С меня вообще спрос маленький. А Псу, субъекту замкнутому и обычно немногословному, похоже, всё равно было, чем заниматься: вагоны грузить, так вагоны, рыбу разделывать, так рыбу, – лишь бы читать время оставалось да думать о чем-то своем под «Беломор».

Да, с Котом мы не скучали. И вагоны грузили (как выяснялось потом, не те – Кот перепутал, – за свой счет перегружали полночи, да еще шиш с маслом получили за задержку, в общем бесплатно поишачили). И из кильки балыки осетровые делали в цеху одном полуподпольном, и газетами бесплатными торговали. А один раз прибежал днем с газетой какой-то пожелтевшей, собрал без объяснений особых всю наличность, где-то около сорок УЕ, только перед уходом мимоходом пояснил, что «холдинг организовывать будем».

– А что? – и Кот помахал в дверях газетой. – Вот только что прочитал, что очень выгодное это дело – холдинги. Хозяева их, оказывается, миллионы лопатами гребут, особенно вертикально интерги… интер… интегральные что ли, слово забыл, ну не важно. Так что готовьте лопаты!

И убежал с деньгами, вприпрыжку, и больше мы их не видели, в смысле денег конечно. Кот же вечером вернулся, смущенный, с виноватой рожей и, разумеется, с пустыми карманами.

– Блин, пацаны, я, оказывается, какую-то совсем старую газету читал, – он почесал затылок. – На числа даже не посмотрел. Холдинги сейчас, оказывается, закрывают, хозяев их – тоже, особенно эти, как их, вертикально инте… инте…

– Интегрированные, – буркнул Пес, не поднимая глаз, сосредоточенно жуя сухарь, изучая оглавление книжицы какого-то М. Хайдеггера «Бытие и Время (в комиксах)».

– Нет, нет, как-то по-другому, – Кот отмахнулся и пощелкал когтями. – Инте… инте… О, вспомнил, властные, да-да, вертикально властные! Так что, говорят, рисково в них сейчас вкладываться, прогореть можно вмиг.

– А деньги? – насторожился Петух, четверть суммы была его. – Деньги где?

– Да я, блин, понимаете… – и Кот замялся, скосив невинные, кристально честные глазки куда-то вбок, слегка покручивая хвостом. – Ну, в общем, в казино решил зайти, счастья попытать. Там, подумал, шансов побольше должно быть, – он поднял голову и виновато развел лапами. – Извиняйте, пацаны, но на всех ведь хотел заработать, не для себя же одного старался! Да и не пропадать же деньгам, в конце концов! Деньги ведь, ты сам Петух это всегда твердил, работать должны, доход приносить, а не грузом мертвым лежать. Вот я их в оборот и пустил, не совсем удачно конечно, но на то он и риск. У нас ведь везде как в казино: не на ту фишку поставишь – сгоришь.

Петух только плюнул с досады и махнул крылом. Пес же и ухом не повел, хотя остальные три четверти были его, – лишь покачал головой и хмыкнул:

– М-да… Смеяться после слова «лопата»…

…В одно прекрасное утро Кот загорелся очередной идеей: вскочив ни свет ни заря (даже раньше Петуха), он бесцеремонно растолкал всех.

– Слушайте, мужики, а не заняться ли нам шоу-бизнесом, а?

– Что, прямо сейчас? – недовольно пробурчал, протирая очки, невыспавшийся Пес.

– Нет, вообще, – и Кот вскочил со стула. – Группу создадим, гастроли всякие, диски, автографы, фанатки, а? Главное ведь раскрутиться суметь, ну, или раскрутить кого-нибудь, – его взгляд остановился на мне. – Вот, например, Осла. Будешь мегазвездой, Ушастый?

Петух обиженно отодрал скотч с клюва.

– А почему не меня? У меня, кстати, тенор чистейший, а у Осла голоса совсем нет, труба иерихонская!

Кот коротко хохотнул.

– Ты думаешь, голос там особо нужен? Мы же не оперу ставим! Всё дело в спецэффектах, а с нынешней техникой не то что Осел – рыба запоет! А у тебя, Пьер, извини, фактура мелковата, теряться будешь на сцене. Да и образ сценический, не обижайся только, заезжен, птичек певчих сейчас на сцене чересчур. Ослов, конечно, тоже хватает, но их не сразу видать. Да и шкура должна быть потолще, чтоб на критику не реагировать. Ну-ка, Осел, подай голос!

Я прокашлялся и тихо напел им свою любимую:

 
Я спросил у ясеня,
где моя любимая…44
  из к/ф «Ирония судьбы, или С легким паром», слова В. Киршона, музыка М. Таривердиева


[Закрыть]
 

Петух заткнул от моего рева уши, Кот морщился, но дотерпел, лишь Пес, скинув тапочки, в одной тельняшке, невозмутимо приступил к утреннему комплексу у-шу.

– Н-да, – Кот пощелкал когтями и махнул лапой, – ну да ладно, оцифруем всё, обработаем, на «фанере» не голос будет – конфетка! – он деловито осмотрел меня кругом. – Образ сценический надо будет создать, что-нибудь поэпатажней, имидж продумать. Пострижем по-модному, рекламу на уши нанесем, нечего таким площадям пропадать. Пару скандальчиков организуем. Ты как, кстати, к зоофилам относишься? Не знаешь? А то подгоним кобылок погорячей. Группу, думаю, назвать надо как-нибудь пооригинальней, понеобычней, – например, «Фабрика животных», а?

– Тогда уж лучше «Мясокомбинат», – Пес, закончив зарядку, уселся на перевернутый ящик и закурил «Беломор». – Так брутальней.

– А что? Эффектно! – и Кот просиял. – «Мясокомбинат»! Уникальный ослиный вокал! Гитара – маэстро Пес, ударник – месье Пьер, и, наконец, уважаемые господа, клавишные – просто Кот! Он же генеральный продюсер! Трио «Мясокомбинат»! Спешите!

– Нас же четверо? – возразил Петух, недовольный тем, что его обошли. – Причем здесь трио?

– Э, да кто нас на сцене считать-то будет? – Кот отмахнулся. – Трио красивей!

Пес затянулся и пустил колечко дыма.

– А играть кто-нибудь умеет? И на чем?

– А что уметь-то? – Кот пренебрежительно сплюнул. – Ты что, пять аккордов не выучишь? Ля-ля-фа, ля-ля-фа, двадцать два притопа да тридцать три прихлопа! Инструмент сам достать надо, базара нет, но это я беру на себя.

Каким образом он собрался доставать инструмент, я узнал ближе к обеду, причем только я один.

– Слушай, Осел, хочешь же мегазвездой быть? – заговорщически шепнул он мне. – Деньги, слава, ослицы молоденькие и всё такое, а? Идейка у меня одна есть. Пошли прогуляемся, расскажу, помощь твоя нужна.

Когда вышли на улицу, он оглянулся и, понизив голос, поделился «идеей».

– Тут неподалеку, в переходе, паренек один на гитаре бренчит, иностранец, кажись, какой-то, немчура скорее, но гитара у него неплохая. Сделаем так: ты пройди рядом с ним, там у него тарелочка для денег стоит, ты ее как-нибудь нечаянно копытом задень, опрокинь. Он, конечно, собирать кинется гроши свои, гитару, скорее всего, у стены поставит. Ну, или положит куда, не будет же он с нею по полу ползать. Ты ему еще помогать начни, толчею создай, внимание отвлеки, а я гитару под шумок и уведу. По нашенски он совсем плохо бачит, так что вряд ли кто сразу поймет, о чем он лопочет, я уж далеко буду, так что риска почти никакого. Ты только, как увидишь, что с гитарой я, сваливай оттуда незаметно и тикай к хате.

Идея мне, если честно, совсем не понравилась – воровством попахивало, – но уж очень мегазвездой побыть захотелось – деньги, слава, всё такое. Да и как же еще бедным, но талантливым животным инструментом своим обзавестись? Так что после недолгих раздумий я согласился.

– Я почему Псу с Петухом говорить ничего не хочу, – объяснял Кот на ходу, – что они шум сразу подымут, «уголовника», «урку поганую» вспомнят, всё такое. Чистоплюи хреновы! А ты мужик, вижу, простой, без выпендрежа. Сами же благодарить будут, когда инструмент притащим, дело большое начнем.

Гитару мы услышали еще на подходе к переходу, а когда спустились, увидели и ее хозяина – молодого патлатого парня в джинсах и кроссовках, бренчавшего на перевернутом ящике у стены. Закинув ногу на ногу, отстукивая носком ритм, он, слегка запрокидывая голову, что-то красиво и надрывно тянул по-своему, видимо какую-то немецкую балладу:

 
Дас Ланд в иллюминаторе, дас Ланд в иллюминаторе,
дас Ланд в иллюминаторе видна-а-а,
как Зон грустит о Муттере, как Зон грустит о Муттере,
грустим о Фатерланд! Их бин, йа-йа!
 

Я даже слегка заслушался – хорошо ведь поет! Наверно, не хуже меня…

– О родине тоскует, – кивнул на певца Кот и презрительно сплюнул. – Гитлерюгенд недобитый! Ну да ладно, лирику в сторону. Начинай, Осел. Gott mit uns!

Но всё сразу пошло совсем не так, как задумывалось: тарелочку я, конечно, опрокинул, деньги разлетелись, но гитарист даже ухом не повел. (Потом, конечно, Трубадур объяснил, что в тарелке фальшивые деньги лежали, чтоб прохожие кидали, а настоящие он сразу в карман убирал, но я-то этого тогда не знал!) Я прошел еще раз, тарелочку пнул посильней, потом обратно. А когда, подстрекаемый Котом, пошел в четвертый раз, начав откровенно футболить монетки по всему переходу, певец наконец-то остановился и вопросительно посмотрел на меня.

– Esel, willst du essen?55
  Осел, ты есть хочешь? (нем.)


[Закрыть]

– Иа-иа! – на всякий случай радостно заржал я.

– Блин, так бы и сказал сразу! – он встал с ящика и закинул гитару за спину. – Пошли поедим, только грошики собери вначале, мне реквизит этот еще нужон.

Так мы познакомились с Трубадуром…

… – Из Бремена я родом, парни. Знаете, это где? Нет, Кот, Караганда это следующая станция, – уминая сосиску в тесте, запивая пивом, рассказывал он нам в ближайшей забегаловке, куда повел обедать. – С другом вдвоем приехали, тоже гитарист, концерты давали в клубах всяких ночных. Гитарное трио «Hände hoch!» назывались, может, слышали?

– Почему трио? – Кот чуть не подавился хот-догом. – Сам же говоришь, двое было?

– Ну, трио красивей как-то. Да никто нас на площадке и не считал, – Трубадур чуть вздохнул. – До поры до времени… – и поводил вилкой по столу. – На неделе позапрошлой в ресторанчике одном чукотском два вечера отработали, а на третий – под «зачистку» влетели. Сержант один чересчур грамотный попался, доколебался: где, говорит, третий? Вы, говорит, арийцы недоделанные, значит, втроем в нашу Родину въехали, а гастролируете парой. Откуда я, говорит, знаю, чем третий ваш сейчас занимается? Может, он анекдоты неприличные про вертикаль нашу властную на углах рассказывает да Короля Королевича хает, народ смущает? Или вообще бешенство коровье распространяет? А у нас, говорит, сейчас антиконтробешенственная операция в разгаре самом! Я ему объяснял, конечно, что нас всегда двое было, но какое там! Упертый попался, толкинистом причем оказался, всё какими-то вах-хоббитами обзывал, да еще с ненавистью такой, дубинкой всё замахивался. Чем ему хоббиты досадили так?

– Гоблин, – деловито пояснил Кот и поковырялся в зубах. – У них с хоббитами вековая вражда. Ты что, кино не смотришь?

– Не до кина сейчас, – Трубадур уныло покачал головой. – Товарища маво экспортировали nach Vaterland, всё возмущался потому что слишком громко, нос даже сломали, гитару забрали. А я пожертвованием в Фонд поддержки материнства Кот-д́Ивуара отделался, всё заработанное отдать пришлось, сейчас вот на билет домой наскрести хочу.

Кот оживился.

– Слушай, Трубадур, а на фига тебе, вообще, фатерланд твой? – и он придвинулся к нему поближе. – Ты же и здесь заработать сможешь: на гитаре лабаешь, в музыке, вижу, сечешь, фактура у тебя хорошая, голос есть. Хочешь мегазвездой стать? Деньги, слава, осли…, тьфу, девушки молодые и всё такое, а?